Текст книги "Столетняя война. Том V. Триумф и иллюзия (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Сампшен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 73 страниц)

Джонатан Сампшен
Столетняя война
Том V
Триумф и иллюзия

Беатрис, Рубену, Робину, Иви, Сэди и Наоми

Предисловие

Колесо фортуны – один из древнейших символов человечества, образ капризной судьбы и быстротечности дел человеческих. В эпоху позднего средневековья оно было повсюду: в иллюминированных рукописях, на настенных росписях и витражах, в проповедях и гомилиях, в поэзии и прозе. "Колесо фортуны вертится как шар, внезапное восхождение приводит к внезапному падению", – писал Джон Лидгейт в книге The Fall of Princes (Падение принцев), написанной по заказу одной из главных фигур в этой истории, кардинала Генри Бофорта[1]1
  Lydgate, The Fall of Princes, Book IX, ll. 1210–11, ed. H. Bergen (1924), 953.
  Источники (Библиография, разделы B и C) цитируются только по названию или по автору/редактору и названию. Вторичные работы и неопубликованные диссертации цитируются только по автору или по автору и дате.


[Закрыть]. В настоящем томе прослеживается удивительное возрождение Франции, за два десятилетия, из самого плачевного состояния до главенствующего положения в Европе, которое она занимала до начала войн с Англией. Внезапный взлет влечет за собой внезапное падение. В эти годы рухнула мечта англичан о завоеваниях во Франции, начиная с первых лет правления Генриха VI, когда в битвах при Краване и Вернёе они закрепили за собой контроль над большей частью северной Франции, и заканчивая потерей всех своих континентальных владений, кроме Кале. Этот неожиданный поворот судьбы, необъяснимый для многих современных англичан, стал важнейшим событием в истории двух главных национальных государств Западной Европы. Он положил конец четырех вековому присутствию английской династии во Франции, разделив две страны, судьбы которых когда-то были тесно переплетены и породил новое чувство идентичности в обеих странах. В значительной степени эти события стали причиной разных судеб французского и английского государств в последующие века.

Страсти, порожденные древними войнами, со временем утихают, но страсти, вызванные войнами англичан во Франции XV в., оказались удивительно живучими. Основы науки об этом периоде были заложены патриотически настроенными французскими историками XIX века, писавшими под впечатлением от Ватерлоо и Седана. Прошедшие века ничуть не смягчили их негодования по поводу судьбы своей страны во времена Генриха VI и герцога Бедфорда. Необыкновенная жизнь и смерть Жанны д'Арк до недавнего времени не поддавалась объективному историческому исследованию. История Жанны оказалась в центре разрозненных, но сильных политических страстей: национализма, католицизма, роялизма и периодически возникающей англофобии. Многое из того, что написано, фальсифицирует историю, приписывая средневековым мужчинам и женщинам представления характерные для другой эпохи. Но мифы являются мощными проводниками национальной идентичности. Великий французский историк Марк Блох однажды написал, что ни один француз не может по-настоящему понять историю своей страны, если он не проникнется восторгом перед историей коронации Карла VII в Реймсе. Писавший летом 1940 г. после страшного поражения, Блох обратился к более раннему возрождению страны находящейся на краю катастрофы, чтобы обрести уверенность в выживании Франции[2]2
  Marc Bloch, L'étrange défaite (Folio, 1990), 198.


[Закрыть].

Если и существует аналогичный английский миф, то он присутствует в исторических пьесах Шекспира. Страстные речи, произнесенные им в честь Джона Гонта и Генриха V, принадлежат к классическому канону английского патриотизма. Три его пьесы о Генрихе VI, представляющие собой усеченную историю раздоров внутри страны и поражений за рубежом, не смогли достичь тех же высот. Тем не менее они служат напоминанием о том, что за столкновением армий и принципов стояли мужчины и женщины из плоти и крови. На каждой странице данного тома я старался помнить, что они не были картонными фигурками. Они терпели голод и болезни, испытывали страх и восторг, радость и разочарование, стыд и гордость, амбиции и усталость. Люди входившие в правительства оказались в ловушке логики войны, не имея ресурсов для дальнейших завоеваний или хотя-бы для защиты того, что у них уже было, и не имея возможности заключить мир. Трагедия англичан заключалась в том, что после первоначального всплеска оптимизма в 1420-х годах они поняли, что войну не выиграть, но их заставляла воевать память о триумфах Генриха V и неспособность его сына, пока они окончательно не скатились в катастрофу.

* * *

Публикация этого тома знаменует собой завершение проекта, к которому я приступил в 1979 году. Это первая полномасштабная история великой череды войн между Англией и Францией, в которую были последовательно втянуты все их соседи: Шотландия, княжества Нидерландов и Рейнской области, кантоны Швейцарской конфедерации, государства Италии и Пиренейского полуострова. Книга основана на широком круге источников, многие из которых хранятся в архивах Англии, Франции, Испании и Бельгии. Но я не смог бы написать ее без кропотливого труда многих предшествующих ученых, осветивших отдельные темы, регионы, кампании или персоналии. Библиография – это мера моего долга перед ними. Я не решаюсь выделить отдельных людей, но два современных историка, Филипп Контамин во Франции и Энн Карри в Англии, сделали огромный вклад в историю Столетней войны.

За сорок три года, в течение которых я писал эту историю, у меня появилось много обязательств более личного характера, из которых я должен упомянуть три. Важной частью своего образования я обязан сэру Джону Фастольфу, чье состояние, в значительной степени полученное от разграбления Франции, после его смерти в 1459 г. было направлено на содержание Колледжа Магдалины (Magdalen College)  в Оксфорде. В начале своей карьеры я занимался историей, а затем был младшим стипендиатом колледжа, после чего переключился на то, что Фастольф назвал "ненужным делом" – юриспруденцию. Своим интересом к истории и тягой к этому увлекательному периоду я обязан щедрости колледжа и двум прекрасным ученым, Карлу Лейзеру и Джеральду Харрису, которые были моими наставниками. Совсем недавно у меня появился еще один долг – перед начальником и стипендиатами Колледжа Всех Душ (All Souls College), основанного Генри Чичеле, советником всех трех ланкастерских королей, чтобы почтить память погибших в их войнах во Франции. В плодотворной атмосфере Колледжа Всех Душ, где я был приглашенным стипендиатом в 2019–20 годах, я написал три главы, посвященные осаде Орлеана и Жанне д'Арк. И последнее, но, конечно же, не менее важное: я обязан Терезе, моей бесконечно терпеливой и ободряющей жене, больше, чем можно выразить словами. Наш брак продлился дольше, чем написание этих томов.

J. P. C. S,

Гринвич,

Сентябрь 2022 г.

Глава I.
Кризисы престолонаследия, 1422 г.

11 ноября 1422 года Карл VI Французский был похоронен в бенедиктинском аббатстве Сен-Дени, великой усыпальнице французских королей к северу от Парижа. Король никогда не умирает. Когда гроб опускали в землю, главные чиновники покойного ломали свои служебные жезлы и бросали их в могилу в знак окончания одного царствования, а герольды провозглашали начало другого: "Боже, храни Генриха, милостью Божьей короля Франции и Англии, нашего суверенного господина". Даже в том нищенском состоянии, в котором находилось французское государство, были соблюдены внешние приличия. Траурные одеяния были розданы нескольким сотням офицеров и слуг королевского двора. Монахам были выданы специально расшитые облачения. Для освещения пещерного мрака базилики было сожжено 4.000 фунтов воска. Стены и колонны были сверху донизу задрапированы синей тканью, расшитой золотыми геральдическими лилиями (флер-де-лис, fleur de lys), которые сверкали в свете свечей. Милостыню раздавали 5.000 нищим, толпившимся у ворот аббатства. Тем не менее, это было унылое событие, соответствующее жалким последним годам жизни умершего короля, тщательно срежиссированное врагами, которые контролировали каждое его движение с 1418 года. На церемонии не присутствовал ни один французский принц или знатный вельможа. Единственным скорбящим государственным деятелем был английский регент Джон Ланкастер, герцог Бедфорд, одетый в траур. Вокруг могилы собрались епископ Парижский в сопровождении двух других епископов, канцлер Франции, камергеры королевского двора, председатели Парижского Парламента и горстка судей, каждый из которых был креатурой союзника Англии, Филиппа Доброго, герцога Бургундского. Сам Филипп, однако, не удосужился присутствовать на церемонии. Когда гроб выносили с хоров, между монахами и слугами покойного короля завязалась гнусная потасовка из-за золотой ткани, которой было покрыто его надгробное изваяние, причем каждая сторона считала ее своей добычей. Герцог Бедфорд посчитал похоронную церемонию отвлечением от других важных дел и даже не присутствовал на последовавшем за этим традиционном пиру, а ужинал в одиночестве в соседней комнате, после чего поспешил вернуться в Париж[3]3
  *Giesey (1960), 200–1; Monstrelet, Chron., iv, 123–4; Journ. B. Paris, 180; Juvénal, Hist., 397 (wax); Grandeau (1970), 143–7, 153–4, 156–7.
  *Ссылки, отмеченные звездочкой, относятся к документальным примечаниям или приложениям цитируемой работы.


[Закрыть].

Новый король был 11-месячным ребенком и жил за Ла-Маншем в Виндзорском замке. Генрих VI, Божьей милостью король Франции и Англии, был сыном младшей дочери Карла VI Екатерины и английского короля Генриха V, победителя при Азенкуре и завоевателя большей части северной Франции. Их брак, заключенный в Труа в июне 1420 г., должен был придать легитимность мирному договору, который был скреплен в этом городе несколькими днями ранее. Договор в Труа был заключен между Генрихом V и герцогом Бургундским после жестокого убийства отца герцога, Иоанна Бесстрашного, на мосту Монтеро. Незадолго до того, как договор был скреплен печатью, он был санкционирован собранием французской знати неопределенного статуса и получил более или менее добровольное одобрение безумного Карла VI и его супруги Изабеллы Баварской. Спустя полгода, в декабре 1420 г., он был ратифицирован на заседании Генеральных Штатов в Париже, представлявших большую часть северной Франции. Однако договор оставался противоречивым документом, отвергнутым большей частью остальной страны. По его условиям Франция и Англия должны были управляться как отдельные королевства, но одним и тем же монархом. Безвольный старый король лишил наследства своего последнего оставшегося в живых сына, Дофина Карла, на которого была возложена ответственность за убийство в Монтеро, и усыновил Генриха V в качестве своего наследника. До смерти французского короля Генрих V должен был править от его имени в качестве регента. Договор предусматривал, что со временем двуединая монархия распространит свое господство на всю Францию. Английский король обязывался "приложить все свои силы" для установления своей власти на всей территории страны[4]4
  Grands traités, 106 (art. 12).


[Закрыть]. Однако к моменту смерти Генриха V эта работа только начиналась. Почти вся Франция к югу от Луары, а также провинции Центрального массива и французские территории в бассейне Роны признали власть Дофина.

Люди, разрабатывавшие договор в Труа, считали само собой разумеющимся, что Генрих V переживет своего больного и старого тестя. Внезапная болезнь Генриха V и его смерть шестью неделями ранее Карла VI в возрасте тридцати шести лет спровоцировали кризис, которого они не ожидали. Как заявил в следующем году Парламенту английский канцлер, Генрих V лично олицетворял собой двуединую монархию. Только благодаря его военным и политическим талантам и тому благоговению, с которым к нему относились в обеих странах, эта идея казалась реальной. Один из самых выдающихся правителей средневековой Европы теперь уступил место простому символу власти. Однако наличие короля-младенца было недостаточно даже в качестве символа. Он был слишком мал для одной из великих публичных церемоний, которыми традиционно отмечалось вступление в должность короля Франции: коронации в Реймсе и торжественного въезда в столицу. Авторитет средневекового короля зависел от видимого проявления власти, публичных ритуалов управления и всей театральности монархии. В течение многих лет единственными видимыми признаками суверенитета Генриха VI были печати на государственных документах, составленных от его имени, и новые монеты, которые вскоре появились в обороте с легендой Henricus francorum et anglie rex (Генрих, король франков и Англии) над объединенными гербами Франции и Англии[5]5
  Parl. Rolls, x, 77 [2]; Chartier, Chron., i, 29–30; Lafaurie, Monnaies, i, no. 449.


[Закрыть].

Умирая в Венсенском замке, Генрих V пытался решить проблемы, связанные с его политическим наследием. Он продиктовал кодицил (дополнение) к своему завещанию, в котором передал своему брату Хамфри, герцогу Глостеру, опеку над младенцем-королем и назвал его "главным опекуном и защитником". Его дядя Томас Бофорт, герцог Эксетер, был назначен "директором и управляющим его персоной". В Англии, в последующие месяцы, точное значение этих выражений должно было стать предметом долгих споров. Еще более неопределенными были условия управления Францией. Единственное желание, которое Генрих V, по-видимому, высказал, было передано устно небольшой группе людей, собравшихся вокруг его постели за несколько часов до смерти. Он поручил управление Нормандией своему второму брату Джону, герцогу Бедфорду, на "ограниченный срок". Тем временем регентство во Франции должно было быть сначала предложено Филиппу, герцогу Бургундскому, и только в том случае, если он откажется от него, Бедфорду. Это были временные меры, пока Карл VI был жив. Что должно было произойти после смерти Карла VI, оставалось совершенно неясным[6]6
  *Strong, 99; Parl. Rolls, x, 15–16 [14]; Monstrelet, Chron., iv, 110; Thomas Walsingham, The St Albans Chronicle, ed. J. Taylor, W. R. Childs and L. Watkiss, ii (2011), 776. Моя ссылка на Sumption, iv, 767 в отношении договоренностей по Англии, основанной на Pseudo-Elmham, Vita, 332–3, является, как я теперь думаю, ошибочной.


[Закрыть].

Предложение Филиппу Бургундскому регентства во Франции было вызвано политической необходимостью. Как напоминал Генрих V друзьям, собравшимся у его смертного одра, бургундский союз был основой английской присутствия во Франции. Филипп, как известно, был абсолютно уверен в своем старшинстве, и он был единственным французским принцем крови, активно поддерживавшим двуединую монархию. Но поскольку ее будущее зависело от английского короля-ребенка и английской армии, регентство Филиппа было нецелесообразным. Более прочные договоренности были достигнуты в результате переговоров между Филиппом и герцогом Бедфордом. Сразу после смерти Генриха V эти два человека встретились в Венсене. Бедфорд предложил Филиппу регентство в соответствии с пожеланиями брата. В последующие дни этот вопрос обсуждался в Париже между их советниками. Филипп воспринял это как отравленную чашу. По словам бургундского придворного хрониста, он заявил Бедфорду, что "оставит это бремя тому, кто готов его нести"[7]7
  Chastellain, 'Chron.', i, 331–2; Monstrelet, Chron., iv, 112.


[Закрыть].

На этом дело не закончилось. Необходимо было также заручиться согласием судей и великого корпуса чиновников французского государства, которые считали себя хранителями его преемственности и целостности. В начале ноября 1422 г. было официально признано престолонаследие младенца-короля, но юристы поначалу не соглашались на регентство. Они считали, что этот вопрос регулируется ордонансом о престолонаследии, принятым Карлом VI в декабре 1407 года. Этот документ был разработан для избежание гражданской войны между враждующими ветвями рода Валуа и предусматривал, что вместо регентства управление страной в период несовершеннолетия короля возлагается на королевский Совет, государственных чиновников и принцев крови. Герцог Бедфорд не желал ничего подобного. После похорон Карла VI он вернулся в Париж из Сен-Дени с государственным мечом на поясе, и этот показной жест вызвал бурные пересуды на улицах. Вопрос был решен только после того, как были проведены консультации с герцогом Бургундским, а сам Бедфорд согласился дать соответствующие обязательства относительно того, как он будет править. 19 ноября 1422 г. он впервые в качестве регента председательствовал на официальном заседании Парламента, высшего суда Франции, на котором дал необходимые обязательства. Он заявил, что "посвятит всего себя и все, что у него есть, благополучию этого королевства и для того, чтобы его подданные могли жить в справедливости, мире и спокойствии". После этого герцог принес присягу перед присутствующими судьями и офицерами власти[8]8
  Rec. doc. monnaies, ii, 333; Fauquembergue, Journ., ii, 67–75, 72–5; Journ. B. Paris, 180; AD Côte d'Or B1622, fol. 62vo–63 (Бургундия), Ord., ix, 267–9 (ордонанс от 1407 г.).


[Закрыть].

Джону, герцогу Бедфорду, суждено было пробыть регентом Франции тринадцать лет, вплоть до своей смерти в 1435 году. На момент смерти Генриха V ему было тридцать три года, и Бедфорд был старшим из двух оставшихся в живых братьев покойного короля. Если бы в конце 1421 г. не родился младенец Генрих VI, он бы сам унаследовал троны Англии и Франции. Однако Бедфорд никогда не пытался сместить своего племянника или создать для себя континентальное княжество. "Брат, – сказал ему умирающий король, – я умоляю тебя всей любовью и преданностью, которую ты всегда проявлял ко мне, чтобы ты был верен и предан моему сыну Генриху, твоему племяннику". Этой задаче Бедфорд и посвятил остаток своей жизни. Джон прошел обучение политике в Англии, в суровой школе шотландского пограничья. Он был лейтенантом своего брата в Англии во время Азенкурской кампании 1415 г. и в 1417 г., когда Генрих вторгся в Нормандию. Во Францию он прибыл только в мае 1420 года. К тому времени он уже приобрел репутацию способного администратора и проницательного политика, обладавшего острым умом и уверенностью в себе, что многим напоминало самого Генриха V.

Мнения о талантах Бедфорда как военачальника расходились. Граф Дуглас, которому довелось столкнуться с ним на шотландской границе и во Франции, называл его "Джоном со свинцовым мечом". Однако Бедфорд командовал флотом, прорвавшим французскую блокаду Арфлёра в 1416 г., и армией, сражавшейся на Луаре во время последней болезни его брата. Правда, он был более осторожен, чем Генрих V, и менее лих, чем его старший брат герцог Кларенс, что, возможно, и имел в виду Дуглас. Но тогда Генриху V повезло, а бравада Кларенса привела его к гибели в битве при Боже – ошибка, которую Бедфорд никогда бы не совершил. Бедфорд был умелым стратегом, осторожным тактиком и хорошо знал способности других капитанов, как выяснил Дуглас, к своему огорчению. Но прежде всего, он был чутким и искусным политиком, понимавшим проблемы английского правления во Франции лучше, чем большинство его современников. Хотя поначалу его принимали настороженно, он быстро установил прекрасные отношения со своими французскими подданными, чья основная лояльность всегда была связана с Бургундией, а не с Англией.

Крупный мужчина с властным взглядом, высокими скулами и клювовидным носом, Бедфорд умел сочетать приветливость с внушительностью и привычкой повелевать. Он хорошо говорил по-французски, щедро одаривал французские церкви, покровительствовал французским художникам и ремесленникам и был женат на двух французских аристократках. Он легко общался с французскими сеньорами, находившимися в его подчинении, и сливками парижского юридического и административного мира. Бедфорд играл роль правителя в соответствии со стереотипами эпохи. За год до смерти он заявил королевскому Совету, что никто не мог быть "так любящ и так добр ко мне", как его французские подданные. Это было не просто хвастовство. "Мудрый и великодушный, его одновременно боялись и любили", – таков был вердикт церковника из Руана. Не бывший другом англичан язвительный анонимный хронист, описавший внутреннюю жизнь Парижа в эти годы, даже считал Бедфорда "совершенно не похожими на других англичан" с их агрессивным поведением и любовью к сражениям. Тома Базен, человек следующего поколения, ставший епископом Лизье и одним из нормандских советников Генриха VI в последние годы английского правления, писавший в 1460-х годах, в то время, когда англичане были изгнаны и мало кто из французов мог сказать о них доброе слово, сделал для герцога Бедфорда исключение. Он был "способным и энергичным… храбрым, гуманным и справедливым", считал Базен, и пользовался большим уважением как у французов, так и у англичан[9]9
  Le Fèvre, Chron., ii, 61–2; Brut, ii, 497 (Дуглас); PPC, iv, 225; Cron. Norm., 81; Journ. B. Paris, 320; Basin, Hist., i, 88–90.


[Закрыть].

* * *

Когда известие о смерти Генриха V достигло Вестминстера (около 10 сентября 1422 г.), большинство главных действующих лиц последовавшей за этим драмы все еще находились во Франции. Младший брат Генриха V, герцог Глостер, исполнял обязанности хранителя королевства, но его полномочия автоматически прекратились после смерти короля. Для того чтобы правительство могло продолжать свою деятельность, в покоях почившего короля в Виндзорском замке была проведена символическая передача власти. 28 сентября канцлер Томас Лэнгли, епископ Даремский, в сопровождении главных советников, находившихся в Англии, передал большую печать в присутствии младенца-короля короля на хранение канцелярскому чиновнику, который скреплял ей акты по поручению Совета, до принятия более постоянных мер. Совет немедленно дал разрешение на созыв Парламента – единственного органа, имеющего право утверждать подобные решения. Заседание было назначено на 9 ноября. Тем временем между ближайшими родственниками умершего короля развернулась борьба за власть. Главными действующими лицами стали оставшиеся в живых братья Генриха V, герцоги Бедфорд и Глостер, и его дяди Бофорты[10]10
  Foed., x, 253; Parl. Rolls, x, 15 (13); Roskell (1953), 195–7; CCR 1422–9, 43–4.


[Закрыть].

Хамфри, герцог Глостер,  был на год моложе герцога Бедфорда. Он отличался стройной фигурой, высокой культурой, обаянием и красноречием. Ему также была присуща личная храбрость, которая была отличительной чертой принцев дома Ланкастеров. Однако при всех своих достоинствах Глостер был личностью небезупречной. Он претендовал на наследие Генриха V, и многие англичане, особенно в Лондоне и в Палате Общин, однозначно оценивали его по достоинству. Они называли его "добрым герцогом", но их высокую оценку его достоинств не разделяли те, кто знал его лучше других. Глостер вдохновил на подхалимаж своего протеже Томаса Хоклива, изобразившего его в виде нового Марса. Спустя годы он заказал итальянскому латинисту Титу Ливию Фруловези длинное повествование о завоеваниях своего брата, в котором его собственные боевые подвиги занимают видное место. Однако здравомыслящие люди не оценили его как полководца, и он так и не приобрел значительного военного авторитета. Глостер обладал буйным характером, был напорист, своеволен, импульсивен и очень честолюбив. Он нелегко переносил обиды и лелеял их годами. Короче говоря, как заметил один из современных хронистов, с ним было "неприятно иметь дело". В 1460-х гг. Папа Пий II сказал о нем, что он бабник и больше подходит для жизни в свое удовольствие, чем для воинской службы, и никогда не сможет справиться с задачей жить в соответствии со своими собственными хвастливыми заявлениями. Это было суровое, но справедливое суждение[11]11
  Hoccleve, Selections, 88–90; Titus Livius Forojuliensis, Vita Henrici Quinti, ed. T. Hearne (1716); Hardyng, Chron., 391; Pius II, Comm., ii, 535.


[Закрыть].

После братьев покойного короля главными фигурами в английской политике в начале нового царствования стали его дяди Бофорты. Бофорты были детьми деда Генриха V Джона Гонта и его любовницы Екатерины Суинфорд. В конце своей жизни Гонт женился на Екатерине и их дети были узаконены папской буллой и королевской грамотой. В течение последующих лет они накапливали земельные владения и титулы – результат не только близости к королевской династии, но и выдающихся способностей и службе короне. Джон Бофорт, граф Сомерсет, умер двенадцатью годами ранее, в 1410 году. Его четырем сыновьям суждено было сыграть заметную роль во французских войнах и политике Англии XV века. Старший из них, однако, был захвачен в плен в битве при Боже и в настоящее время находился во Франции в качестве военнопленного, а его братья были еще только на пороге своей карьеры. Главными членами клана Бофортов в 1422 году были два оставшихся в живых сына Джона Гонта и Екатерины Суинфорд – Генри и Томас, сыгравшие важную роль в завоеваниях Генриха V. Томас, получивший в 1416 г. титул герцога Эксетера, был ближайшим соратником Генриха V в его войнах. Их близкие отношения восходили к валлийским войнам первого десятилетия века, когда принц Генрих был лейтенантом своего отца в Уэльсе. Когда Генрих стал королем и решил возобновить войну с Францией, Эксетер стал самым влиятельным приверженцем этой идеи в королевском Совете и одним из самых доверенных капитанов. Этот факт был замечен теми, кому было важно знать, к чьему мнению прислушивается король. Один гасконский наблюдатель сообщал, что Генрих V "любил этого человека и во многом руководствовался его советами". По мнению другого наблюдателя, Томас был "маленьким королем"[12]12
  Harriss (1988), 3–4, 27, 37–8; Reg. Jurade, ii, 257, 329.


[Закрыть].

Генри, старший брат Томаса Бофорта, был совсем другим человеком, которому предстояло сыграть еще более значительную роль в новом царствовании. Он был мирским церковным политиком, который прославился тем стремительным восхождением в церковной иерархии, которое было уготовано отпрыскам знатных семей. В 1398 г., через год после принятия сана дьякона, он стал епископом Линкольнским а в 1404 г., когда ему еще не было и тридцати лет, – епископом Винчестерским. В конце концов, в 1427 г. он стал кардиналом. Генри Бофорт не был святым человеком. Он любил вкусно поесть с серебряных тарелок, поохотиться с гончими, общался в основном со светским обществом и обзавелся как минимум одним бастардом. Бофорт передвигался повсюду со свитой, не уступающей королевской. Более двух десятилетий он с небольшими перерывами заседал в королевском Совете и дважды занимал пост канцлера. Сеть его клиентов и зависимых лиц охватывала все государственные ведомства и большую часть провинциальной Англии. Бофорт возглавлял английскую делегацию на Констанцском церковном соборе и стал бы кардиналом в 1418 г., если бы король позволил ему это сделать. Одно время он всерьез рассматривался в качестве кандидата на папский трон. В итоге он сыграл заметную роль в избрании Папы Мартина V, ставшего за сорок лет первым Папой, которого признали все государства Западной Европы.

К 1422 г. Бофорт стал государственным деятелем европейского масштаба. Ему было уже за сорок, он был мудр, опытен и полностью предан английской короне. Однако наиболее значимой его заслугой было то, что в критические моменты войны он выступал в качестве крупного кредитора, предоставляя государству займы. В некоторых случаях Бофорт выступал в качестве прикрытия для синдикатов кредиторов, но основным источником займов было его собственное огромное состояние. В обществе, где наличные деньги были в дефиците, Бофорт был необычен тем, что хранил большую часть своего богатства в ликвидной форме. Флорентийскому банкиру, посетившему его дом в Лондоне, показали покои с семью большими сундуками, наполненными золотом, серебряной посудой и драгоценностями. Не раз ему удавалось по первому требованию отправлять бочонки с наличными деньгами в порты, где войска ожидали выплаты жалованья перед посадкой на корабли. Точный источник богатства Бофорта так никогда и не был раскрыт. Часть его, вероятно, была получена от Винчестерской епархии, самой богатой в Англии. Широко распространено мнение, что он успешно спекулировал шерстью, хотя доказательств этому не так много. Скорее всего, большая часть его денег была получена благодаря его влиянию в правительстве, получению гонораров, подарков и привилегий, связанных с высокой должностью. "Невозможно, чтобы упомянутый кардинал достиг столь большого богатства только такими способами, – утверждал в 1440 г. его племянник и заклятый враг Хамфри, герцог Глостер, – ибо от его церкви оно не могло возникнуть [и] наследства он не имеет". Независимо от источника, его богатство было важным ресурсом правительства. Предоставленные им займы облегчали проблемы с денежными потоками и придавали финансовому управлению гибкость, которой обладали немногие континентальные правительства. За время правления Генриха V их сумма составила более 35.000 фунтов стерлингов. По меркам того времени это были огромные деньги. К моменту смерти Генриха V большая часть этих займов все еще оставалась непогашенной, а займы, предоставленные им правительству Генриха VI, были гораздо больше[13]13
  Harriss (1988), 107–11, 123, 394–5, 401–6, 411–12; Vespasiano, Vite, 291–2; L&P, ii, 450 (Хамфри). Синдикаты: см., e.g. PRO SC8/144/7180 (сентябрь 1431 г.).


[Закрыть].

В основе двуединой монархии лежал принцип, согласно которому оба королевства, хотя и подчиняются одному королю, сохраняют свою самостоятельность, имеют собственные законы и государственные институты, а также собственные ресурсы. Однако герцог Бедфорд прекрасно понимал, что до тех пор, пока финансы французского государства не оправятся от бедствий последних двух десятилетий, положение Англии во Франции будет в той или иной степени зависеть от доходов самой Англии. Поэтому он был намерен избежать формального разделения правительств двух королевств в период несовершеннолетия короля. В этом его поддержали английские капитаны во Франции и все ближайшие сподвижники умершего короля. Как старший из оставшихся в живых братьев Генриха V, Бедфорд утверждал, что правительство Англии принадлежит ему по "древнему обычаю и обыкновениям… королевства". Герцог Глостер не согласился с этим утверждением, заявив, что власть принадлежит ему на основании кодицила к завещанию Генриха V, согласно которому он получал опекунство над малолетним королем. Это выражение, заимствованное из римского права, вероятно, имело целью сделать Глостера опекуном личного имущества короля. Однако Глостер утверждал, что его полномочия как опекуна короля распространяются и на управление королевством от его имени. Он поручил юристам обосновать это утверждение, а ученым – изучить прецеденты предыдущих правлений. Но его претензии оказались несостоятельными не из-за недостатка доказательств, а потому, что многие ему не доверяли[14]14
  Coll. doc. Angleterre, 232–3; *Chrimes, 102–3. Об этом, см. Roskell (1953), 206–7.


[Закрыть].

Всегда существовали опасения по поводу амбициозности и недостаточной рассудительности Глостера. Теперь эти опасения были наглядно подтверждены непродуманным поступком, по поводу которого Хамфри, похоже, ни с кем не советовался. В сентябре 1422 г. он объявил о своем намерении жениться на Жаклин Баварской. Этим шагом он ввязался в один из самых деликатных дипломатических конфликтов того времени. Жаклин выделялась даже в эту эпоху выдающихся женщин. Она была единственным законным ребенком Вильгельма Баварского, графа Эно, Голландии и Зеландии, крупнейшего после бургундских герцогов территориального князя Нидерландов. По материнской линии она приходилась племянницей Иоанну Бесстрашному, герцогу Бургундскому. В свои двадцать один год Жаклин была бы самой привлекательной наследницей в Европе, если бы не тот факт, что она уже была замужем. В юном возрасте она была выдана замуж за несчастного Дофина Иоанна Туреньского, который умер, от не вылеченного абсцесса, в возрасте восемнадцати лет, в апреле 1417 года. Когда в мае того же года ее отец тоже скончался, Жаклин была признана его наследницей в Эно, где наследование по женской линии было всеми признано. Однако в Голландии и Зеландии ситуация была менее однозначной. Право на наследование там оспаривал ее дядя по отцовской линии Иоанн Баварский, принц-епископ Льежа. Иоанн отказался от принципата и епископского титула, чтобы претендовать на графства как ближайший родственник Вильгельма по мужской линии и готовился отстаивать свое право силой оружия. В этом его поддержали ведущие торговые города Голландии и германский император Сигизмунд I Люксембург.