Текст книги "Юбер аллес (бета-версия)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

Соавторы: Михаил Харитонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 86 страниц)

Майк пораскинул мозгами и понял, что "Вайнана" – это, скорее всего, какой-нибудь русский аналог германской Лили Марлен. Правда, судя по музыке, воспеваемая девушка была куда мужикастее и брутальнее Лили. Опять же, пресловутые славянские вкусы...

– Большевики вообще ничего своего придумать не могли, – продолжал меж тем Николай. – Мелодию "Все выше, и выше, и выше" украли у германцев, "По долинам и по взгорьям" и "Смело мы в бой пойдем"– у белогвардейцев... "Интернационал" уж тем более не их.

– Я все хочу спросить, – перебил Майк, – вся эта большевистская символика тут... не возникает ли проблем? Мы ведь признали результаты Петербургского процесса... еще при Эйзенхауэре, кажется...

– Ну и что? У нас свободная страна, – усмехнулся Николай. – И ты что, всерьез думаешь, что тут есть идейные? Что, наслушавшись красных песенок, кто-то побежит штурмовать Белый дом?

– Ну, как сказать... нацисты ведь начинали в пивных.

– Нацисты начинали, а большевики закончили, – возразил Николай. – Те, которые не на виселице, конечно... Нет, все, кто верил в эту бодягу всерьез, подались в Китай, а не сюда. Здесь от Ленина остался один "ленинад".

– А черно-желто-белый флаг – это тоже что-то большевистское?

– Нет, это флаг Российской империи.

– Но ведь российский флаг – бело-сине-красный?

– Ээ, Майк, – покачал головой Николай, снова наполняя из графина свой стакан, – в России всегда был такой бардак, что она даже с собственной символикой не могла разобраться. Почти до самого большевистского переворота не могла решить, какой флаг выбрать. Одна комиссия постановила так, другая этак. Только, наконец, определились – война и переворот. Ну, сейчас, конечно, бело-сине-красный почитается священным, потому что под ним воевали белогвардейцы и Власов. Зато те, кому они не нравятся, из принципа избрали себе черно-желто-белый. Между прочим, после победы над большевиками были и другие варианты. Предлагали, например, оставить флаг красным, по образцу знамени Райха, только серп и молот заменить свастикой-коловратом, или даже андреевским крестом... А гимн? Ты в курсе, Майк, что у России почти до середины XIX века не было своего гимна? Исполняли английский "Боже, храни короля!" И даже когда придумали, наконец, свой, первую строчку оставили прежней... Я же говорю – ничего своего. Не только у большевиков, вообще... Пушкин, солнце русской поэзии и как там его еще звали... он же просто популяризатор европейской классики. Одну из своих главных вещей перепер у Байрона, вторую у Шекспира. Вся русская знать говорила по-французски... А знаешь, что сказал француз де Кюстин? "Русский гений есть гений под-ра-жа-тель-ный"... Что сидишь, как неродной, давай я тебе тоже водочки плесну...

– Нет-нет, спасибо... ну, разве что на донышко, – уступил напору Рональдс.

– Ну, budem!... Впрочем, у вас, американцев, тоже нет ничего своего, – продолжал Николай, смачно закусив. – Но вы хоть ведете себя проще. Вы не пытаетесь кому-то подражать, а просто скупаете все сколь-нибудь стоящее по всему миру и вешаете на это лейбл "Сделано в Америке". Прямо как китайцы, только те не покупают, а воруют. Атомную бомбу вам германцы сделали, вертолет и телевизор – русские...

– Телевизор?! – возмутился Майк. Вообще-то он никогда не интересовался тем, кто именно изобрёл телевизор, но было и без того очевидно, что это чисто американская вещь.

– Ну да, Зворыкин изобрёл... слышал такую фамилию? Нет? То-то же. Бежал в Штаты от большевиков. Большевики сделали вам много подарков, вообще-то. То-то к ним здесь такая терпимость.

– Ну, допустим, – Майк решил, что нахальному русскому нужно напомнить кое-что, – но ведь деньги-то ему на разработки дали мы, не так ли? Это тоже чего-то стоит.

– Вообще говоря, денег ему дал Давид Сарнов. Президент Radio Corporation of America. Кажется, юде. Его ребёнком увезли родители от...

– ...от большевиков, как это у вас принято, – саркастически заметил Майк. Выпитое уже давало о себе знать, к тому же окружающая обстановка как-то не располагала к политкорректности. Рональдс поймал себя на мысли, что ему это, скорее, нравится. По крайней мере, тут уж точно никто не схватит тебя за задницу... Хм, а ведь это неплохая коммерческая идея: оазис традиционных отношений, замаскированный под экзотическую эмигрантскую тусовку. Об этом можно сделать неплохой репортаж...

– Ну да, от большевиков, – пожал плечами Николай. – И что?

– А то, что этот ваш, как его... – фамилию изобретателя телевизора Майк произнести не сумел, – так и остался в Америке, даже после того, как большевиков не стало. Почему бы это?

Музыканты заиграли вступление очередной песни – вероятно, даже более популярной, чем предыдущие, судя по возросшему шуму в зале.

– О, вот и "Синицын". Так и знал, что его мы сегодня не избежим, – поморщился Николай. – А насчёт того, почему не вернулся – так это понятно...

– Четвёртые сутки проклятые фрицы

Штурмуют столицу с утра до темна!

Не па-а-адайте духом, полковник Синицын!

Майор Коваленко, надеть ордена!

– вывела с надрывом певичка.

В зале подхватили рефрен.

– Совершенно безграмотная песня, – прокомментировал Николай. – Начать с того, что германцы Москву не штурмовали...

– Так почему же этот ваш изобретатель не вернулся? – Майку захотелось дожать собеседника.

– А зачем? У него здесь работа, деньги, успех. В России он получил бы всё то же самое, минус затраты на переезд, адаптацию, и расталкивание локтями конкурентов. Плюс, конечно, джерри. Зворыкин с ними ещё в первую мировую воевал.

Майк улыбнулся старому военному словечку: оно напомнило ему рассказы деда и любимые с детства фильмы про подвиги американских летчиков.

– Кстати, первый самолет построили братья Райт, – припомнил он.

– Идея была не их. Им просто повезло найти хоть сколько-то приемлемое инженерное решение. Но именно "хоть сколько-то". Их "Флаер" был почти неуправляем, да и мощности на самостоятельный взлет ему не хватало – фактически его поднял в воздух встречный ветер... Скажи мне, Майк, если американцы такие пионеры авиации, то что ж всю Первую мировую американские летчики летали на французских "Ньюпорах" и "Спадах"? А Зэнгера или фон Брауна вам купить было слабО, вот ваша космическая программа и провалилась.

– Что значит провалилась?! – Майк напомнил себе, что он профессионал, и не должен заводиться, что бы ни говорил собеседник, но это уже было слишком. – Америка – великая космическая держава, на наших кораблях уже летали астронавты доброго десятка стран...

...Который уж месяц житья нет от фрицев,

Солёного пота, и крови рекой,

А мне бы в девчонку,

в девчонку влюби-и-иться...

– надрывалась певичка.

– Ну да, да... Программа "Аполло", – Николай криво усмехнулся. – Речь Кеннеди – "к 1970 году Соединенные Штаты должны запустить человека в космос..." Скажи мне, Майк, зачем это было надо? На кой вбухивать миллиарды долларов в одноразовые консервные банки, если германцы уже с пятьдесят третьего летают на космопланах? Я понимаю, метеоспутники, связь, спутники-шпионы – это все важно. Но пилотируемые полеты надо было оставить Райху, раз уж у него это так хорошо получается. Все равно, случись что, исход решат не астронавты, а баллистические ракеты. Так ведь вы же органически не способны признать, что вам утерли нос! Русские, по крайней мере, хоть это умеют. Русские, в очередной раз получив по морде, почешут в затылке, скажут "Ну и что? А зато у нас классический балет!" и вернутся к привычным занятиям, – Николай снова выпил. – Но вы – нет. Вы будете, как в том анекдоте – "Джо, отлепи меня от стенки, я ему еще врежу!" Картер этот со своей лунной программой... Слава богу, Рейгану хватило ума ее прекратить. Но и то – после третьей катастрофы ракеты на старте. В то время как германцы еще в середине шестидесятых обследовали Луну зондами и убедились, что там нет ничего полезного...

– В последнее утро сойтись в рукопашной,

Великой России еще послужить!

Полковник Синицын, погибнуть не стра-а-ашно!

И всё же так хочется, хочется жи-и-ить!

– закончила девушка под грохот аплодисментов.

– Ага, как же, хочется жить, товарищ полковник, – Николая песенка явно раздражала. – Этот Вилли Розенбаум, или как его там... ну, который сочинил это дерьмо – он всё-таки vkray ofonarel. Советские офицеры так не разговаривали. Тем более перед самым концом. Какое там "не падайте духом" и "жить хочется". "Это что, пораженческие настроения?! Да я тебя, суку, под трибунал!" – вот это было бы похоже. Да и Россию тогда поминать было не велено, тем более "великую". Союз Советских Социалистических Республик – вот это было можно. В крайнем случае – Родину без названия. "За Родину, за Сталина" – вот и весь сказ. СМЕРШ-то до самой капитуляции орудовал... и после нее тоже, на востоке. Почему-то на Западе принято считать, что для России война закончилась в сорок третьем. Это с германцами она закончилась, а гражданская война в Сибири продолжалась до сорок шестого... Последних партизан и вовсе в конце пятидесятых добили.

– А ты сам давно из России? – спросил Майк.

– Я что, такой старый? – усмехнулся Николай. – Я здесь родился. Отец политруком был. Не то чтобы особо идейный, просто время такое было, что самая удобная карьера – по партийной линии... Ну а когда все так обернулось, драпанул из Мурманска с последним британским конвоем. Мать к нему только в пятьдесят четвертом выпустили. Тогда в Райхе Обновление было, вроде как свободы больше стало, ну и в России тоже гайки поослабляли. Хотя, надо отдать должное Власову, он еще в сорок третьем указ издал, чтобы семьи партийцев не трогали. Имущество только отбирали, как "приобретенное за счет незаконных привилегий", да и то у родни шишек, не у рядовых. Не стал, значит, мстить. У него самого-то большевики жену расстреляли, причем вторую уже, первая еще в тридцатых в лагерях сгинула... правда, он, говорят, в Германии быстро утешился... А мой отец, представь, так одиннадцать лет верность матери и хранил. Прямо хоть сценарий для Холливуда пиши. По крайней мере, – Николай вновь усмехнулся, – такова официальная версия.

– Значит, ты вообще не был в России? – Майк почувствовал разочарование.

– Это ж не на Хавайи в отпуск махнуть! Чтобы нашего брата-эмигранта хоть по туристической визе пустили, это ж такой геморрой... Да и не очень-то и хотелось. В гробу я видал и коммуняк, и власовцев. Мне и здесь хорошо.

– Мне казалось, тебе не очень нравится Америка, – язвительно заметил Рональдс.

– Ну, по большому счету... ты не обижайся, Майк, Америка, конечно, дерьмо. И Россия тоже дерьмо. Но американское лучше пахнет, – Николай чокнулся со стоящим на столике пустым стаканом Майка и осушил очередную порцию. В графине оставалось на донышке.

– Может быть, тебе хватит? – обеспокоенно спросил Майк.

– Не учи русского водку пить... Ты куришь? – Николай достал распечатанную пачку "Винстон" и приглашающе протянул ее Рональдсу.

– Нет, – поспешно закрылся рукой Майк. От прокуренной атмосферы заведения у него уже начинала болеть голова.

– Ну и правильно, – сказал Николай, выуживая сигарету и вставляя ее в рот. – Никогда не начинай, – добавил он, щелкая зажигалкой. Затянувшись, он блаженно откинулся на спинку стула и тонкой струей выпустил дым к потолку. – Вот, кстати, ещё одна причина не тосковать по российским просторам. Я без никотина не могу.

– Значит, ты не чувствуешь ностальгии? – вернулся к прежней теме Майк, в свою очередь, стараясь отодвинуться подальше от ядовитого дыма.

– Делать мне больше нечего... Вот мои родители – те да, отец особенно, до последнего дня... пролетарский интернационалист, blin... Смешно просто, какими патриотами России становятся те, кто когда-то бежал от этой страны, как от чумы. Есть в нашем доме такая тетя Циля – стопроцентная юде. Так вот, вообрази, ударилась в православие, крестилась под именем Галины, посещает все службы в церкви... И, кажется, уже сама уверовала в то, что у нее в родне были белые офицеры. Или вот еще один сосед, сумасшедший старичок... тихий такой и безвредный, но каждый день начинает с чтения русских газет. Нет, не местных иммигрантских, а настоящих, тамошних. Их здесь можно достать. Ну это бы ладно – но он читает их все. То есть все, которые достанет, конечно – как будто они пишут не об одном и том же, там же вся пресса под каблуком у государства! Бывало, с утра встретишь его в подъезде: идет, нагруженный ворохом... некоторые, по виду, из мусорных баков возле российского посольства тягает... Давно, правда, его уже не видел. Может, помер. А может, забрали в клинику для престарелых, наконец. Ну а уж все праздники отмечать – это тут вообще святое. Ты бы заглянул сюда на 7 ноября и на православную пасху... что интересно – одни и те же лица.

– А ты?

– А мне просто нравится, как здесь готовят, – Николай наполнил стакан в последний раз. – И водка здесь хорошая. Жаль, цены в последнее время выросли. Хоть я и могу себе это позволить, а деньги лишними не бывают.

– А что ты делаешь, чтобы жить? – Майк употребил стандартное американское выражение, означающее "кем ты работаешь?"

– Дышу, ем и сплю, – осклабился Николай. – Шутка. Если серьезно, я сисадмин в конторе тут неподалеку. В Южной башне Близнецов. Заведую локальной сетью и все такое. Что ты на меня так смотришь? Ты думал, я русский мафиозо?

– В первый момент было такое подозрение, – улыбнулся Майк. – Но потом, после всех этих рассказов, я решил, что ты историк или что-то вроде этого.

– Просто с детства родители компостировали мне мозги своим русским патриотизмом, вот я и решил разобраться во всем сам. Прочитать побольше, и тех, кто славит Россию, и тех, кто ругает. Выяснилось, что первые рисуют еще более неприглядную картину, чем вторые. Одно дело – просто указать на пороки, а другое – гордиться ими... А ты где работаешь?

– Представь себе, почти там же – в Северной башне. WNYC, Общественное радио Нью-Йорка.

– Близнецы, – протянул Николай и раздавил сигарету в пепельнице. – Нерушимый символ американской демократии. Так, Майк?

– Ты иронизируешь? – догадался Рональдс

– Просто не понимаю, зачем было громоздить посреди Нью-Йорка эти два совершенно безвкусных дрына. У Крайслера или Эмпайра хоть есть своя эстетика. А тут – просто пара пара-ллелепипедов, – несмотря на выпитое, Николаю все уже удалось не сбиться в трудном слове. – Ладно японцы, у них земли мало. Но у нас-то? Горизонтальный путь проще вертикального. Ты можешь объяснить, какой смысл в зданиях, где даже авария лифта может стать причиной трагедии, я уж не говорю о пожаре где– нибудь в середине? А уж если это все когда-нибудь рухнет...

– Конструкцией предусмотрены любые чрезвычайные ситуации, – возразил Майк. – Близнецы не могут рухнуть.

– Ага, – кивнул Николай. – А "Титаник" не мог потонуть. Близнецы – это просто еще один американский выпендреж. В них нет никакого смысла, кроме размера. Как у подростков, которые меряются членами. Дядя Сэм стремится показать всему миру, что у него больше. Прямо по Фройду.

– А что стремится показать миру Московская телебашня?

– Очевидно, четыре всероссийских телеканала, – рассмеялся Николай. – "Говорит и показывает Москва!" Кстати, а что ты делаешь на радио?

– Я репортер.

– Да-а? А я подумал, наш брат технарь. Погоди, уж не собираешься ли ты делать репортаж о русском кабаке?

– Нет-нет... но... знаешь, Николай, через несколько часов я лечу в Россию, – признался Рональдс почти извиняющимся тоном.

– Вот как?

Николай смотрел на него странным взглядом. Майк пытался понять, что выражает этот взгляд. Зависть, любопытство, может быть, досаду и злость? Нет, все не то...

– Кан-фет-ки ба-ра-а-а-а-ночки! – блеяла певичка, высоко вскидывая ноги.

– Будь там осторожен, Майк, – сказал, наконец, Николай.

Kapitel 9. 4 февраля, понедельник, утро. Москва, Трубниковский переулок, 30.

Будильник надрывался. Власов встал с кровати, сунул ноги в зеленые резиновые шлепанцы, пересек комнату: он всегда оставлял будильник вне пределов досягаемости, зная, как просто выключить его и продолжать спать. Взяв часы в руку, утопил красную кнопочку. Резкий пиликающий звук, однако же, не прекратился. Фридрих удивленно помассировал кнопку, затем, убедившись, что она, очевидно, сломалась, вытащил батарейку.

Будильник продолжал звонить.

Фридрих чуть ли не минуту пялился на него в полном недоумении и крутил в руках непокорную вещицу. Вместе с недоумением росло раздражение – уж больно противным было пиликанье. Проблема, конечно, была смешной и нелепой, но хоть как-то заткнуть взбунтовавшийся приборчик было необходимо. Власов вернулся к кровати и сунул будильник под подушку, затем накрыл одеялом. Звук не только не исчез, но даже не стал тише. Власов немного подумал, и решил, что если враг не сдаётся – его уничтожают. Он извлёк пластмассовую коробочку из-под подушки, бросил на пол и раздавил ногой. Вещица хрустнула, из-под тапочка выкатилось какое-то колёсико. Ничего не изменилось: в ушах по-прежнему стояло мерзкое "пиу-пиу".

Только тут Фридрих разлепил веки по-настоящему и осознал, что нелепая борьба с будильником ему приснилась. Тот все еще пиликал где-то на подоконнике, честно исполняя свой долг.

Он потянулся, с неудовольствием услышал хруст позвонков. Сел. Пошарил ногой по полу. Никаких дурацких резиновых шлепанцев там, конечно, не было (приснится же такое уродство!), но и его домашние туфли с меховой опушкой что-то не попадались – должно быть, перед сном запихнул их слишком глубоко под кровать. Ладно, для того, чтобы взбодриться, пройтись босиком по холодному полу даже полезно... Зевая во весь рот, Фридрих поплёлся выключить будильник. Посмотрел на время и с крайним неудовольствием отметил, что противился пробуждению больше пяти минут. В ситуации повышенной боеготовности он уже должен был за это время добежать до самолета и сидеть в кабине... Все-таки кабинетная работа сильно расхолаживает.

Хотя предыдущий день особенно кабинетным не назовешь. И лечь ему вчера (точнее, уже сегодня, поправился Фридрих, конвоируя себя в душ) удалось лишь в третьем часу ночи...

Он резко крутанул синий кран, обрушив на голову и плечи свистящие потоки ледяной воды. Очухался, глотнул воздуха. Не торопясь, прочел про себя "утреннюю молитву" ("Я абсолютно здоров, полон сил и энергии; мое сердце бьется ровно и размеренно; мои легкие полны кислорода..." – начинать каждый день с сеанса аутотренинга он научился в госпитале), и лишь затем позволил себе включить горячую воду. Сонная одурь отступила, и можно было привести мысли в порядок, еще раз припомнив окончание предыдущего дня.

Тогда, вернувшись из туалета после разговора с Мюллером, он неожиданно убедился, что кабинет пуст, а со стола убрано. Фридрих оглянулся в недоумении и увидел спешащую к нему официантку.

– Ваш друг просил передать вам свои извинения. Он был вынужден уйти... – девушка наморщила маленький лобик, – по срочному делу. Он записку вам оставил, – добавила она, вытаскивая из кармашка декоративного фартучка ресторанную визитку. На маленьком жёлтом прямоугольнике из плотной бумаги с рекламой и телефонами ресторана в углу было нацарапано крошечными буковками: "I weg GGG H" – дальше шла характерная эбернлинговская закорючка. Фридриху понадобилось секунд пять, чтобы сообразить: Хайнц, безбожно сокращая слова и пользуясь аббревиатурами, хотел сообщить ему, что он уходит, имея на то серьёзную причину. Причину, обозначаемую тройным G. То есть крайне важную и строго секретную.

Если, конечно, он писал это сам. И не под давлением.

– Если вы желаете продолжить заказ... – затянула тем временем официантка.

– Пожалуй, ещё один чайник... и, пожалуй, сабайон. – Он знал, что этот десерт из клубники, запечённой в ванильном соусе, готовят долго. Достаточно долго, чтобы он успел сделать всё необходимое.

– У нас кончилась свежая клубника, – смутилась ресторанная барышня. – Может быть, согласитесь на "Чёрный лес"? Это шоколадный торт с вишнями...

– Тогда просто чай с травами. И заварите как следует: чай должен настояться. – Фридрих понимал, что клубника и в самом деле могла закончиться. Но его насторожило, что взамен ему предлагают готовое блюдо, которое можно принести через пару минут, если поторопиться. Тем самым украв у него необходимое время.

Официантка чиркнула что-то в своём блокнотике, принимая заказ, и убежала.

Власов закрыл дверь кабинки, прислушался – ресторанный шум вроде бы не изменился. Подошёл к столику, извлёк фонарик, включил его на полную мощность. Быстро и аккуратно осветил пол, стулья, внутреннюю поверхность столика – в поисках каких-нибудь следов насилия. С отвращением обнаружил, что к перекладине стула, на котором он сидел, прилеплено что-то белое – судя по виду, американская жевательная резинка. Быстро натянул перчатку, проверил. Резинка оказалась старой, затвердевшей. Теоретически в ней мог оказаться "жучок", поэтому Власов не поленился тщательно раздавить гадость каблуком. Однако, в любом случае эта штука появилась здесь задолго до их прихода.

Больше ничего подозрительного на полу не было, за исключением обычного мусора.

Осталось изучить записку.

Он сел за столик поудобнее, развинтил фонарик и достал оттуда сильную линзу. Склонился над визиткой, направляя на неё суженный луч света, и стал быстро и аккуратно просматривать букву за буквой.

Почерк, похоже, принадлежал Эберлингу. Разумеется, это следовало проверить на рехнере, благо программа анализа почерка входила в стандартный комплект. Но именно это и убеждало, что записка подлинная: подделывать чужой почерк, да ещё и в полевых условиях, никто бы не стал – по крайней мере, профессионалы... Кроме того, надпись была чистой, без "флажков": ни одна чёрточка не содержала малозаметных модификаций из той серии, которую учили – точнее говоря, намертво вбивали в моторную память руки – на тренировках. Агент, даже захваченный врасплох, практически всегда мог оставить в записке любого содержания кое-какую дополнительную информацию, закодированную в форме и расположении рукописных букв. Эберлинг такой возможностью пренебрёг.

Судя по всему, следовало остановиться на рабочей гипотезе: Хайнц сообщил ему именно то, что считал нужным сообщить.

Когда принесли чай, Фридрих сидел за столиком в расслабленной позе, размышляя о сложившейся ситуации. Благородный напиток он выпил в три приёма, не чувствуя вкуса, и попросил счёт.

Счёт оказался очень коротким. Сумма тоже не впечатляла.

– Это только за новый чайник. Ваш друг оплатил за себя и вас, – объяснила девушка.

– Заплатил, – машинально поправил Фридрих.

– Да, я и говорю – уже заплатил...

– Вы говорите "оплатил за", а это не по-русски. "Оплатить что", но "заплатить за кого".

Девушка пару раз хлопнула ресницами и растерянно улыбнулась.

– Надеемся увидеть вас здесь снова, – произнесла она наконец, на всякий случай растягивая губы пошире.

– Может быть, – ответил Власов, не покривив душой: все-таки кормили здесь недурно. Поблагодарил девушку (отметив про себя, что отсутствие чаевых она приняла как должное – видимо, Хайнц и это предусмотрел) и направился к выходу.

Направляясь домой – судя по всему, именно так ему предстояло именовать квартиру в Трубниковском в ближайшие дни, а то и недели – Фридрих размышлял о странном исчезновении Хайнца.

"Срочное дело..." Какое срочное дело может сорвать с места и потащить куда-то в ночь усталого и не очень трезвого человека, расслабляющегося в дружеской компании?

Разумеется, у людей их профессии срочные дела случаются в любое время суток. Вот, в частности, у него, Фридриха, сейчас срочное дело – написать и отправить отчет по Зайну. Хм, а может быть, Эберлинга запрягли охотится на ту же дичь? И даже назначили главным егерем. Это было бы вполне логично – раз уж Власову оставлено дело Вебера, должен кто-то сосредоточиться на Зайне? Не Лемке же, в самом деле. Да, но это если Мюллер уже знает, что Эберлинг в Москве, и к тому же хочет снять его с петербургских дел. В которые Хайнц, похоже, влез весьма основательно. И, в свою очередь, логичнее теперь дать ему довести их до конца, чем вводить с нуля нового человека. Опять же, если приказ Хайнцу исходил от Мюллера, когда тот успел – ведь как раз в это время он был на связи с Власовым? Хотя – за пять минут можно успеть многое. По крайней мере, отправить соответствующее сообщение. Вполне в стиле старикана... Но Хайнц ведь вполне мог подождать пару минут, чтобы попрощаться с Фридрихом? Опасаться лишних вопросов ему не стоило – и он это прекрасно знал. Неужели что-то такое, что не терпело отлагательства буквально ни на секунду?

Ладно, оставим это. Другие гипотезы? Допустим, Эберлинг просто хотел избавиться от спутника. Оставим пока в стороне вопрос, зачем ему это надо. Собственно, и встреча их была внеплановой, так что Фридрих и впрямь мог, сам того не подозревая, помешать каким-то задумкам старого друга... Что ж, Служба – не то место, где принято обижаться на маленькие и большие секреты друзей и партнеров. Но как раз поэтому незачем было устраивать цирк с внезапным исчезновением. Достаточно было сказать открытым текстом – мол, а теперь нам надо расстаться, не провожай меня (Фридрих хмыкнул: пришедшая в голову фразочка звучала как строчка из пошлого романса). Тогда что же? Тогда напрашивается мысль, что, раз уж комедия была разыграна, на роль зрителя в ней планировался кто-то другой. А это, в свою очередь, пробуждает к жизни закон тринадцатого удара: если часы бьют тринадцатый раз, это не только означает, что тринадцатый удар не верен, но и порождает сомнение в верности предыдущих двенадцати. То есть комедией мог быть и весь предшествующий разговор. И это, кстати, многое объясняет. Например, чрезмерный интерес Хайнца к алкоголю и чересчур успешное означенного алкоголя действие. И сам тот факт, что Эберлинг потащил его в "Калачи". Но был ли комедией именно весь разговор? Едва ли. Скорее всего, по большей части Эберлинг рассказал правду, иначе неведомый зритель не заглотил бы наживку. Первый крестик, хм... Информация правдивая, но без излишних деталей. Но ведь в них-то и прячется дьявол, как говорят англичане... Тогда кто же зритель, коего Эберлинг столь старательно пытался убедить, что либо не доверяет своему другу и партнеру, либо просто не знает чего-то важного? Русские спецслужбы? Ответ напрашивающийся. Но, увы, не единственный. Особенно в свете недавнего визита Зайна в Берлин.

Фридрих чуть замедлил шаг. Он только что осознал, что у него не выходит из головы самая отвратительная из всех мыслей, которые только могут прийти в голову сотруднику Управления: может ли он доверять собственному начальству? В том числе... надо, наконец, назвать вещи своими именами... – в том числе и Мюллеру.

Ну, конечно, Мюллер не предатель. Это совершенно невозможно. С тем же успехом можно сразу подозревать в предательстве Райхспрезидента. Но не слишком ли шеф заигрался в "интересы"? Как ни крути, а Управление вовлечено в серьёзную политическую борьбу наверху. А Власов отдавал себе отчёт, куда может завести подобная борьба.

Что ж, допустим... Допустим – хотя бы в качестве безумной гипотезы – что Мюллеру зачем-то понадобилось убрать Вебера. Причины могут быть самые разные. Например: Вебер, с его дотошным раскапыванием странных российских дел, случайно влез в сверхзасекреченную спецоперацию, проводимую Мюллером втайне от политического руководства. Возможность посложнее: убирая Вебера, Мюллер рассчитывает привлечь внимание людей наверху к российским делам, которые он почему-то считает важными. Кстати (тут по спине Власова пробежал неприятный холодок), почему расследовать это дело послали именно его? Он хороший аналитик, но работать "на земле" ему не приходилось уже очень давно... А может быть, шефу нужен именно провал? Кстати, Власов наполовину русский, а сейчас кое-кто склонен придавать этому особое значение... Уж не делают ли из него, Власова, козла отпущения?

Всё, всё, отложим это до тех времён, когда подобные мысли станут актуальны. Хотя лучше бы, конечно, до этих времён не дожить... Тем не менее, будем смотреть в лицо фактам. Вебера убили в его собственной квартире. И весьма вероятно, что он впустил убийцу сам и по доброй воле. В качестве кого? Как любовницу или друга из местных? Сомнительно, очень сомнительно. Уж скорее он открыл бы дверь коллеге. Эберлингу, например. Или Лемке. Надо, кстати, выяснить у Лемке, насколько контактным человеком был Вебер...

Кстати: интересно, кто обнаружил тело? Учитывая, что первой об этом узнала русская полиция. Какой-то случайный человек? Cкажем, сосед, зашедший одолжить какую-нибудь бытовую мелочь? Но как он попал в квартиру – неужели убийца не запер дверь? Конечно, и такое возможно, если убийца был сильно напуганным непрофессионалом. Или... или хотел создать такое впечатление...

Впрочем, это всё подождет. Сначала нужно выяснить факты, уже известные полиции и Лемке, а потом уж строить гипотезы. Сейчас важнее Зайн...

Он вновь вышел на Новый Арбат. Стараясь обращать на окружающее уродство как можно меньше внимания, Фридрих вновь и вновь прокручивал в памяти свой полет, и в первую очередь два мимолетных эпизода – у касс и на стоянке. Нет, кажется, отсюда ничего уже не выжмешь. Кроме внешности для фоторобота. Хотя можно не сомневаться, что сейчас Зайн выглядит уже по-другому. Впрочем, он всего лишь человек, а не монстр из холливудских лент (хотя как раз про Зайна многие сказали бы обратное). Человеческая способность менять внешность все-таки сильно ограничена. Особенно когда это человек в возрасте. Молодому легко загримироваться под старика, но не наоборот...

Где он все-таки сидел во время перелета? Это наверняка скоро выяснят. Очевидно, он все же не мог избавиться от коляски раньше, чем поднялся на борт – ведь он был еще "на земле Райха". Но ветерану и инвалиду полагается повышенное внимание бортпроводниц, что ему было весьма некстати. А ведь, пожалуй, происшествие с фрау Галле было Зайну на руку – вызванная этим делом суматоха отвлекла внимание от него самого. Так что же, он все-таки мог каким-то образом подсунуть ей шприц? Хм, а интересная параллель получается. В самолете фрау Галле вводит себе наркотик – вроде бы добровольно, но, видимо, не зная о содержимом шприца. За сутки до этого в Москве умирает Вебер – и тоже от наркотика, который он, по официальному заключению русской полиции, ввел себе сам. Правда, Зайна тогда еще в Москве не было, но это еще ни о чем не говорит. Надо выяснить, какой препарат использовался в обоих случаях. Если один и тот же...

Размышляя таким образом, Фридрих дошёл до подъезда дома в Трубниковском переулке (точнее сказать, ноги сами принесли его туда – чувство направления Власова не подводило ни в воздухе, ни на земле) и начал подниматься по лестнице. На площадке между вторым и третьим этажами самозабвенно целовалась парочка. Фридрих поморщился: подобные зрелища всегда вызывали у него острую брезгливость. Он решительно не понимал людей, находящих удовольствие в том, чтобы мазать друг друга слюнями. Хуже, впрочем, было то, что эти двое могли оказаться вовсе не теми, кем старались казаться. Одеты они были по-уличному, но одежда и обувь были сухими – значит, стоят здесь уже давно, а может, и вовсе вышли в таком виде из одной из ближайших квартир и сразу заняли наблюдательный пост.