Текст книги "Юбер аллес (бета-версия)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

Соавторы: Михаил Харитонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 86 страниц)

Но не будем упускать из виду хронологическую последовательность событий. Итак, я вошёл, торопливо надевая резиновую маску через голову..."

На следующей странице верхние абзацы были снова замазаны. Пришлось читать с середины.

"...ими командовал невысокий энергичный человечек – не помню его имени и звания. Кажется, он потом погиб во время перестрелки наверху.

Когда я поднялся по лестнице, я увидел, как по белому мрамору стекает кровь. Я никогда не видел столько крови. Ковровая дорожка разбухла, под ногами хлюпало. Наверху лежал труп. Это был явно штатский – во всяком случае, об этом свидетельствовали очки и серый пиджак, тоже намокший от крови.

"Эдельвайсы" убивали всех, кто оказался на их пути. Возможно, это было единственным выходом – посеять панику, ужас, устроить настоящую бойню, чтобы добраться до нескольких хорошо охраняемых персон.

Итак, я поднялся вверх по лестнице. В моей руке был пистолет, и я не замедлил бы пустить его в ход, попадись мне кто-нибудь на пути. Но никого не было, только из коридора доносились чьи-то невнятные стоны и проклятия. Не знаю, что на меня нашло, но я свернул в коридор. Признаться, я готов был пристрелить раненого – настолько меня разозлила его брань. Умирать со столь грязными словами на устах было недостойно сколько-нибудь образованного человека.

В коридоре было темно: половина лампочек не горело, а остальные едва светили. Возможно, случайная пуля повредила проводку. Посреди коридора лежал на боку грузный человек с серым лицом. Он был одет в штатское. Его лицо сквозь стёкла противогаза показалось мне смутно знакомым, но не более того.

Увидев меня, он попытался было пошевелиться, но тут же бессильно уронил руку. Я приблизился, держа оружие наготове.

Человек с огромным усилием поднял голову и попытался меня рассмотреть.

– Я ваш друг, – сказал я, не спуская с него глаз. – Что здесь происходит?

– Измена, измена... – человек на полу снова крепко выругался, потом взял себя в руки и постарался говорить отчётливо. – Убивают всех. Где фюрер?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Переворот... – простонал человек на полу, но снова сосредоточился. – У меня большая потеря крови. Выбейте дверь в любой кабинет, затащите меня туда и окажите первую помощь. Если вы к тому же найдёте работающий телефон, получите Железный Крест с мечами.

Он сказал это так уверенно, несмотря на слабость, что я сорвал противогаз – судя по тому, что раненый был ещё жив, газа здесь не было – и присмотрелся к нему повнимательнее. Мои усилия были вознаграждены: я его узнал. Это был не кто иной, как доктор Ханс Ламмерс, начальник райхсканцелярии и советник Хитлера по юридическим вопросам. Он не входил в число лиц, которых мы наметили к уничтожению в первую очередь – первоначально мы намеревались лишь арестовать его. Но все наши первоначальные планы уже рухнули, а та кровь, что уже была пролита людьми Дитля, могла быть смыта только ещё большей кровью. К тому же Ламмерс был опасным противником и фанатично преданным Хитлеру человеком. Нужно было принимать какое-то решение, и я его принял".

На этом страница кончалась.

Осталось всего несколько платтендатов. Фридрих открыл очередной. Номера страницы почему-то не было. Почерк стал совсем неровным.

"...усыпано гильзами. Стены были покрыты выбоинами и пулевыми отверстиями. Вдоль коридора лежало несколько чёрных и серых островков – трупы "эдельвайсов" и охранников. Охрана фюрера сражалась до последнего и многих забрала с собой – не знаю, в ад или в Вальхаллу.

Потом открылась левая дверь и оттуда вышел человек в стандартном чёрном комбинезоне и в противогазной маске. На нём также были чёрные перчатки, блестевшие толстой резиной. Высокий, подтянутый, он шёл по коридору уверенной походкой, несмотря на тяжёлый груз – мертвеца, которого он волочил за собой по полу, крепко взяв за воротник, как за ручку.

Присмотревшись, я испытал нечто вроде мистического ужаса. Это было тело Адольфа Хитлера – человека, который ещё несколько минут назад был единоличным правителем самого могущественного в мире государства, повелителем миллионов дойчей, владыкой их тел и душ. Как во сне, я, остановившись, смотрел на неподвижное лицо Хитлера, слипшуюся от пота прядь волос, полуоткрытый рот, из которого текла кровь. Он не был отравлен: его пристрелили, как животное в норе.

Человек в чёрном тащил его так уверенно, как если бы труп был его собственностью – словно лисица или хорёк, несущий к себе в нору добычу. В этом зрелище было что-то отвратительное и одновременно завораживающее.

Внезапно мой ужас перешёл в какой-то странный восторг. Я осознал, что время произнесло свой приговор и мы, дойчи, теперь – к добру или к худу – ступили на новую историческую землю. Повинуясь импульсу, исходящему из глубины души, я встал по стойке, вытянулся и выбросил вперёд правую руку в общеизвестном жесте.

Человек в чёрном внимательно посмотрел на меня. Я не видел его рта, но мне показалось, что он улыбается. Он тоже сделал жест, слегка помахав мне поднятой рукой со сжатыми пальцами.

Через много лет я увидел абсолютно тот же самый жест у некоего знаменитого (не могу назвать его великим) политика, выступавшего с трибуны ООН, в момент его наивысшего торжества.

Я не могу поклясться, что это был один и тот же человек. Но даже если это он – это будет то деяние, которое я никогда не поставлю в вину ему одному, пусть даже он сделал это лично, своими руками. Мы все виновны, и я не хочу отрицать собственную ответственность. Тем не менее, я не могу отрицать и того, что..."

Фридрих усмехнулся, подумав о том, как мог бы снять подобную сцену хороший холливудский режиссёр.

Следущий дат содержал сразу несколько страниц, начиная с номера 403. Они были написаны аккуратнее.

"Проблемой оставался Гёринг. К сожалению, у него – помимо вполне понятной осведомлённости о заговоре – на руках было грозное оружие: указ Хитлера от 29 июня, в котором Гёринг объявлялся преемником фюрера в случае неспособности последнего руководить страной. Несмотря на чрезвычайные полномочия, которые успела присвоить себе Комиссия и вытекающую из них возможность тянуть время, это был, как говорят англичане, упрямый факт. Кроме того, Гёринг знал о наших возможностях практически всё. С другой стороны, триумвиры были готовы любой ценой закончить то, что начали. Если бы не было другого выхода, они не остановились бы не перед чем.

Я не осведомлён о подробностях переговоров с Гёрингом, в которые пришлось вступить Гудериану и Канарису. В конце концов они сошлись на том, что Гёрингу гарантируется неприкосновенность, он также сохраняет за собой пост министра авиации, хотя реальное управление переходит в другие руки.

Мне же была предложена должность его личного адъютанта. Формально для офицера в звании хауптмана и должности командира эскадрильи это был большой карьерный взлет. Фактически же мне предложили стать одновременно шпионом и надзирателем триумвирата при человеке, превращающемся в ничего не решающую куклу. Подобная роль была категорически несовместима с моими представлениями как о дворянской, так и об офицерской чести, не говоря уже о том, что она лишала меня возможности вернуться к летной работе..."

При всем своем разочаровании в былом кумире Фридрих знал, что, говоря о своем стремлении обратно на фронт, князь не лукавил. Незадолго до этого командиру Виттгенштайна стоило большого труда уговорить его взять отпуск и уехать в Растенбург, чтобы получить награду из рук фюрера (тоже, очевидно, "со смешанными чувствами"). Князь опасался, что за время его отсутствия двое других прославленных пилотов, Лент и Штрайб, могут перегнать его по числу сбитых самолетов. Впрочем, очевидно, Виттгенштайн вполне согласился бы и на штабную должность – и даже рассчитывал на таковую, принимая участие в заговоре – но только не при Гёринге, где отныне уж точно нельзя было стяжать никакой славы, а при ком-то, реально определяющем судьбы Райха. И именно отсутствие соответствующего предложения и стало корнем его дальнейших обид...

"Прежде чем рассказывать о дальнейшем, отмечу ещё одно условие, который поставил этот человек триумвирату: никто из триумвиров не должен был сосредоточивать в своих руках единоличную власть. Ему позволили ощутить, что он отстоял это требование в трудной борьбе (уступив в некоторых других пунктах), хотя на самом деле оно соответствовало изначальным договоренностям триумвиров, сошедшихся на том, что им удобнее и проще будет поставить на это место фигуру второго плана.

В этой ситуации Дитль также повёл себя умно, точнее сказать – хитро. Вовремя сообразив, что, скорее всего, все сойдутся на той персоне, которая появится последней, он совершил красивый ход – покинул Берлин, вернувшись в свои снега. Это был уже второй перелёт, который он совершал, но не в Берлин, а из него.

Пятого сентября, наконец, было сделано официальное сообщение о гибели фюрера и ещё полутора десятка человек из числа первых лиц государства. Особняком прошло сообщение о смерти Гёббельса. О полном списке жертв Сентябрьских убийств спорят и сейчас. Могу лишь сказать, что это должен быть очень длинный список.

Пятого же числа Дитль совершил тот самый знаменитый..." – страница закончилась.

Следующей была не 404-я, а 406-я страница.

"...предпочту отправиться обратно на фронт, где смогу принести больше реальной пользы Райху и народу Германии, нежели служа ниткой для марионетки.

После этого я ожидал всякого – в том числе и того, что Дитль решит меня уничтожить. Но я не мог и подумать, что он и в самом деле меня отпустит обратно. В конце концов, я знал смертельно опасные вещи. Вместо этого он сказал: "Хорошо, я уважаю ваше решение. Вы могли бы понять, что я не могу сейчас избавиться от этого жирного борова. Это политика. Но если вы не готовы поступиться личными амбициями ради интересов общего дела – не смею вас задерживать". Кажется, именно в этот момент я понял, что он не рассматривает себя как "Хансвюрста", как его называл Йодль, или "временную техническую фигуру", по несколько более деликатному выражению Канариса – он думает о реальной власти. И уж, конечно, сам никакими амбициями поступаться не собирается.

Через много лет, окидывая взглядом прошедшее, я думаю: возможно, я допустил ошибку, не согласившись быть теневой фигурой в министерстве? В конце концов, самому Дитлю удалось – хотя и огромной ценой, о которой я уже говорил и ещё буду говорить впоследствии – искусно лавируя между разными силами, подчинить себе триумвират и стать тем Райхспрезидентом, которого мы знаем. К добру или к худу, мой позвоночник слишком негибок для того, чтобы долго стоять в полусогнутом положении.

Но тогда я был, признаться, взбешён. Участие в заговоре должно приносить победу или смерть, но не возвращение на прежнее место, в том же звании и должности. Я принял это, но не смирился. Более того, я надеялся, что после избавления от Гёринга – чего я наивно ожидал ещё долгое время – обо мне вспомнят.

Увы. Именно Гёринг стал той точкой опоры, благодаря которой Дитль сумел перевернуть ситуацию.

Разумеется, Эдвард Дитль вполне разделял те чувства, которые мы все питали к этому человеку, предавшему наше дело и доверившихся ему людей. Однако, марионетка на престоле – впрочем, престол ещё следовало создать! – и опальный, но все же не растерявший окончательно связей и влияния партийный лидер нашли общий язык. Один хотел получить верховную власть, другой – выжить и вернуть себе хотя бы часть былого влияния.

Даже когда Дитлю удалось провернуть афёру с райхспрезидентством, одновременно аннулировав и волю Хитлера, и решения триумвирата о коллективном руководстве, он продолжал держаться за Гёринга. Только в 1945 году, после подписания Женевского договора, он решил, что старый предатель ему больше не нужен. Однако и тогда он не стал его уничтожать, хотя и отнял у него, наконец, министерский пост.

Должен сказать: неопределённость, воцарившаяся в результате "полуотстранения" Гёринга – который формально продолжал оставаться имперским министром авиации, самым роковым образом отразилась на наших военных действиях. Отсутствие легитимно действующего начала, отступление от фюрерпринципа, пусть даже отчасти оправданное политическими соображениями, неизбежно ведёт..."

Власов сменил страницу – времени на чтение почти совсем не осталось.

"Даже смерть Гёринга в 1946 году сопровождалась официозным некрологом весьма двусмысленного свойства, из которого при желании можно было вычитать намёки на нездоровый образ жизни покойного. На партийных же политинформациях прямо говорилось, что Гёринг умер от обжорства и пьянства. Некоторые поговаривали о самоубийстве на почве алкоголизма – и эти разговоры никто не останавливал.

Теперь я должен сказать несколько слов о политике триумвиров. Обычно им ставят в заслугу "гениальное" решение восточного вопроса. На самом деле оно было тривиальным: прекратить радикальную политику Хитлера по отношению к русскому населению. Не спорю, это была разумная мера. Отчасти разумной была и опора на русские антикоммунистические силы. Однако, создание Райхсраума и независимой – хотя бы формально – России было очередной преступной ошибкой, ибо противоречило предначертаниям самой истории. Задача германизации славянских земель могла быть решена лишь путём продолжения политики Тевтонского Ордена, разумно изменённой и приспособленной к новым условиям..."

Фридрих с раздражением закрыл страницу: ещё раз знакомиться с изложением теоретических построений лихачевского кружка, да ещё и перемешанных с "тевтонской мистикой" у него не было ни времени, ни желания.

Этот дат оказался последним. За кадром, очевидно, оставалось много любопытного – например, рассказ о французском плене, написание "Тактики", обстоятельства переезда в Россию и всё за этим последовавшее. Однако, судя по всему, это всё показалось юдскому жулику безобидной болтовнёй, не способной заинтересовать покупателей, и он не стал это сканировать.

Что ж, кажется, Власов как раз уложился во время. За окнами светало. Пора было ехать в банк.

Kapitel 58. Тот же день, утро. Москва, улица Краснова, 18 – проспект Освободителей.

Фридрих прибыл в банк в 9:04. Вежливый служащий в строгом сером костюме проводил его в хранилище и оставил в одиночестве; Власов быстро отыскал нужную ячейку и ввел код, затем вставил ключ. Тот повернулся с мягким клацаньем, и тяжелая металлическая дверца приоткрылась. Фридрих поздравил себя с удачей: выходит, он все определил правильно. Тут же, впрочем, в глубине сознания плеснулся иррациональный страх, что ячейка окажется пустой.

Однако пустой она не была. Внутри лежал тщательно заклеенный пакет из плотной серой бумаги. То, что находилось в пакете, формой, размерами и весом действительно напоминало книгу.

Фридрих, естественно, не поддался искушению разорвать пакет тут же, под недреманым оком висящей над входом видеокамеры. Не сделал он этого и две минуты спустя, когда сел за руль. Лишь отъехав от банка километра на три и удостоверившись, что скорее всего за ним все-таки не наблюдают – как видно, у ребят Бобкова в это утро хватало других проблем – Власов заехал в какую-то подворотню и вскрыл свой трофей.

Это была не книга. Бумаги, уложенные аккуратной стопкой между двумя листами твердого картона, были сложены так, что походили на страницы одного размера – но на самом деле это были совсем разные бумаги. Дневниковые записи, исписанные выцветшими чернилами листы, вырванные из блокнотов и тетрадок. Отчеты, отпечатанные на пишущей машинке... на разных пишущих машинках, отметил профессиональным взглядом Фридрих. Но главное – карты. Их было больше всего. Разного масштаба, все – довоенные, некоторые даже нарисованные от руки. И на каждой – значки, знакомые любому школьнику, проходящему по географии полезные ископаемые. Вот только, расставь этот школьник значки таким образом, он получил бы двойку. В официальных атласах на этих местах ничего не было...

Порциг был прав. Россия оказалась богатейшей в плане минеральных ресурсов страной. Нефть, алмазы, редкоземельные элементы – все это было здесь. Фридрих держал в своих руках миллиарды... возможно, даже триллионы. Клад Эренбурга, он же – архив Шмидта. Да, это не какие-то зарытые в лесу ящики с золотыми слитками...

"Я сейчас желаю двух вещей, – вспомнилось ему. – Или чтобы никто не нашёл эти бумаги. Или чтобы вы нашли их первым. И передали своему начальству. Своему, а не российскому." Что ж... так он, видимо, и поступит. Но не прямо сейчас. Сначала пусть закончится вся эта катавасия и восторжествует порядок. Тогда появится уверенность, что бумаги не попадут не в те руки. Подумать только – столько лет ими фактически владели злейшие враги Райха и России... последний из таковых – еще сегодня ночью. Да, Зайну не хватило считанных часов, чтобы заполучить архив – прямо как в холливудских триллерах, где злодея останавливают в последний момент. Интересно, как ему удалось получить код и ключ? Теоретически это можно выяснить – добраться до обитателя американского дома престарелых не так уж сложно... вот только интуиция подсказывала Фридриху, что осуществившие это агенты найдут лишь старого маразматика, неспособного дать внятные объяснения при всем желании. Удивительно, от сколь ничтожных людей зависят порой судьбы мировых держав...

Фридрих тщательно упаковал бумаги обратно в пакет и сунул его во внутренний карман куртки, застегнув таковой на молнию. Почти тут же он ощутил под курткой вибрацию, словно большевистские тайны стремились вырваться наружу. Но это был всего лишь целленхёрер. Мюллер наконец получил возможность переговорить с подчиненным напрямую.

– Какие у вас новости, мой мальчик? – осведомился знакомый голос со все той же неспешно-брюзгливой интонацией.

– Пока никаких, – ответил Фридрих, испытывая гадливое чувство от того, что вновь вынужден врать шефу. А что, если за его поездкой в банк все-таки проследили, и притом не дэгэбэшники, а свои? В ситуации вскрытого заговора такое недоверие вполне возможно – даже по отношению к тому, кто сам же этот заговор и вскрыл... – А у вас? – нахально осведомился он.

– Мы разворошили осиное гнездо, – ответил Мюллер, и на сей раз в его брюзгливости послышалась нотка удовлетворения. – Но, кажется, успели сделать это вовремя. Наш друг очень не любит, когда с ним шутят такие шутки. И шутникам сейчас не до смеха.

Понятно, подумал Фридрих. Разъяренный Ламберт задействовал собственные ресурсы, чтобы вывести заговорщиков на чистую воду. А ресурсы у далеко не последнего человека в партии немаленькие, и за какие ниточки тянуть, он знает – как-никак, заговорщики общались с ним непосредственно, причем, очевидно, не те мелкие сошки, которых сдал Эберлинг... интересно, был ли среди сам Хайнц? На правах старого знакомого – вполне мог быть, но тогда бы, вероятно, Мюллер уже бы знал и сообщил о его предательстве. Нет, надо полагать, Хайнц не выходил на "дядю Клауса" сам, но это, конечно, дает ему лишь временную отсрочку. Любопытно, какой будет первая реакция Ламберта, когда он узнает – "и ты, Брут?" Или, может быть, недоверие?

– Он прилетит, как запланировано? – спросил Фридрих.

– Да, рейс уже в воздухе и должен приземлиться в 11:20. Формально программа визита не меняется, если, конечно, он не задумал каких-нибудь сюрпризов... хотя едва ли теперь ему захочется лишний раз рисковать. Но его безопасность сейчас уже не наша забота. Сколько часов вы не спали?

– Почти 26, – честно ответил Власов, взглянув на часы и попутно с удивлением отметив, что просмотр бумаг Шмидта занял у него почти час.

– Можете немного отдохнуть, – разрешил Мюллер. Фридрих не обольщался – он понимал, что "немного" значит именно "немного", и шеф может вновь затребовать его в любую минуту. Но пока экстренной необходимости в этом не было, и шеф давал ему возможность хоть частично восстановить форму. Действительно, от засыпающего на ходу сотрудника толку мало...

Что ж, возможность поспать сейчас очень кстати. Фридрих почувствовал, как усталость, которую доселе удавалось оттеснить куда-то на периферию, наваливается на него всей тяжестью, словно перегрузка на выходе из пике. И не только усталость последних суток. Вся последняя неделя выдалась еще та. Да и предыдущая... тоже...

– Правильно, поспи, – раздался из-за правого плеча знакомый голос. – Как я сказал, я не прошу твоей помощи – просто не мешай.

Фридрих резко обернулся. На заднем сиденье "BMW" сидел Эберлинг собственной персоной.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно воскликнул Власов.

– Лучший способ спрятать – положить на видное место, лучший способ скрыться от погони – не бежать вообще, – усмехнулся Хайнц. – Тем, кто будет искать и, вероятно, уже ищет меня по всей России, не придет в голову посмотреть здесь, не так ли?

– Ты дурак, Хайнц, – покачал головой Фридрих. – У тебя был шанс. Ты его не использовал. Теперь тебе уже не скрыться.

– Я думал, за четверть века ты лучше изучил меня, Фриц, – усмехнулся Эберлинг. Демонстративное "Фриц" прозвучало, как звук пощечины. – Ты в самом деле возомнил, что я наложил в штаны и выпросил двенадцать часов, чтобы удрать? Зарыться в землю, как последнее ничтожество? К твоему сведению, это время было нужно мне лишь для того, чтобы доделать дело, которому ты пытался помешать.

– У тебя ничего не выйдет. Твоих подельников сейчас арестовывают и здесь, и в Дойчлянде. Охрана Ламберта усилена, ты не сможешь к нему подобраться. Времена террористов-одиночек прошли.

– Как знать, Фридрих, как знать, – загадочно улыбнулся Эберлинг.

"Почему я так спокойно говорю с ним? – удивленно подумал Власов. – Ведь я должен его арестовать." Он потянулся за пистолетом, но почему-то никак не мог нащупать оружие. Рука все время натыкалась на плотный бумажный конверт.

– Однако мы с тобой заболтались, а мне уже пора, – все с той же издевательской улыбкой изрек Хайнц. – Я еще должен успеть на аэродром, – с этими словами он открыл дверцу и полез наружу. Фридрих рванулся, пытаясь его задержать, хотя бы и голыми руками, но сила ушла из его мышц, а воздух неожиданно сделался плотным и вязким. Плотным, словно вода – но при этом абсолютно сухим, таким, что от него пересыхал рот. Власов в последний раз отчаянно рванулся вслед уходящему Эберлингу – и открыл глаза.

Он полулежал в кресле, откинув голову на спинку, и с неудовольствием понял, что во сне у него отпала челюсть, как у покойника – оттого и сухость во рту. Уже понимая, что это глупо, он все же не удержался и бросил быстрый взгляд на заднее сиденье. Там, разумеется, никого не было.

Спать в машине, конечно, не следовало, особенно в нынешней ситуации. Надо было сперва доехать до дома. Ну ладно, нет худа без добра – вроде бы ничего страшного не случилось, а небольшой заряд бодрости он получил. Но уж теперь – домой. Пока это слово еще означает точку С, но скоро он уже отправится домой по-настоящему...

Послушно заурчал двигатель. Власов выехал из подворотни. Сон, однако, не шел из головы, и Фридрих не стал от него отмахиваться. Глупые суеверия – это одно, а работа, которую продолжает проделывать мозг даже во сне, подсказывая сознанию ответы, ускользнувшие от него наяву – дело совсем другое. Вполне возможно, что Эберлинг – тот Эберлинг, что из сна – действительно сказал правду. Такое и впрямь более соответствовало характеру Хайнца, чем трусливое бегство. Но – лишь в том случае, если шанс "доделать дело" все же был. Хайнц был хорошим профессионалом, но не фанатиком; он мог пойти на серьезный риск и даже на верную смерть – но не на бессмысленное самоубийство. Но ведь правда и то, что ответил ему во сне Фридрих: к Ламберту сейчас не подобраться...

Предположим, у Эберлинга действительно был резервный план на случай провала. Возможно, такой план, о котором не знает никто, кроме него самого. В этом случае аресты подельников ему пока не очень страшны... но что он может сделать один? Что стал бы делать на его месте сам Власов? Собственно, Фридрих уже начал решать эту задачу – во сне, когда его мозг придумывал реплики за Эберлинга. Аэродром, успеть на аэродром... Эберлинг собирается осуществить теракт прямо во Внуково, куда – быстрый взгляд на часы – пятьдесят минут спустя должен приземлиться Ламберт? Шансов еще меньше, чем где-нибудь по дороге. Начиная с конца шестидесятых дойчские, а следом и московские аэропорты защищены от терактов очень хорошо – за образец, кстати, был взят израильский опыт, хотя официально об этом, конечно, не говорили. Защищены даже в обычные дни, а уж тем более теперь, когда по случаю прилета Ламберта – и сопровождающих его визит обстоятельств – все будут стоять на ушах... Не то что Эберлинга – самого Мюллера близко не подпустят к проми-зоне. Нет, после посадки Ламберт будет в безопасности. Да, но как насчет до? Вокруг аэропорта, конечно, тоже есть охрана, но она не в состоянии контролировать километры территории. У лайнеров длинная пологая глиссада, рядом проходит оживленное Киевское шоссе, теоретически достать садящийся самолет "стингером" (почему-то на ум пришел именно американский "стингер", а не русские или дойчские ПЗРК) возможно прямо из окна машины... Впрочем, как было известно Фридриху, все правительственные самолеты, формально сугубо гражданские, оснащены противоракетными средствами, включая систему обнаружения, постановщик помех, инфракрасные и радиолокационные ловушки. Но любой летчик знает, что полной гарантии это не дает. Особенно в случае такой большой и неманевренной цели, как авиалайнер.

Правда, для этого еще надо раздобыть зенитно-ракетный комплекс, что, между прочим, не так-то просто, особенно если Эберлинг готовил свой "план Б" без соучастников. Но, возможно, соучастники все же есть?

Фридрих вновь посмотрел на часы. 10:24. Надо принимать решение. Пока что все его предположения – лишь домыслы, выведенные из собственного сна, и время, отведенное по их уговору Эберлингу, еще не истекло, а доказательств, что Хайнц нарушил свою часть соглашения, никаких... Ладно, к черту уговор. Нельзя рисковать судьбами Райха из-за какой-то высокопарной чуши. Впереди как раз зажегся красный свет, и Власов воспользовался вынужденной остановкой, чтобы отстучать KMD Мюллеру: "ХАЙНЦ ЗАГОВОРЩИК. ПОДОЗРЕВАЮ ПОПЫТКУ СБИТЬ Л. ПРИ ПОСАДКЕ"

Облегчение от сознания исполненного долга, однако, не наступило. Что-то продолжало беспокоить Фридриха. Что-то, связанное со сном... или не со сном? Какая мысль вертелась у него в голове перед тем, как он отключился? Никак не вспомнить... черт, как же все-таки спать хочется – сейчас, если верить медикам, его работоспособность снижена процентов на 40...

Завибрировал целленхёрер. Фридрих, не упуская из виду дорогу, метнул взгляд на экранчик. Там появилось одно слово – "ДОКАЗАТЕЛЬСТВА?"

"ГОЛОС НА ПЛЕНКЕ. ОН УБИЛ РУДИ", – отстучал морзянкой Власов и, упреждая очевидное предположение, добавил: "НЕ ПОДДЕЛКА".

"ПОНЯЛ", – коротко ответил шеф. Фридрих ждал новых указаний, но их не последовало. Видимо, даже такому человеку, как Мюллер, требовалось время, чтобы переварить новость. И чтобы решить, насколько он может доверять самому Власову...

"BMW" катил на запад по Новому Арбату. Опять время принятия решения: уйти на следующем повороте направо, в Трубниковский – и отправиться отсыпаться, или же ехать во Внуково самому? Вроде бы во втором нет никакого смысла – во-первых, до посадки он, скорее всего, не успеет, во-вторых, его не подпустят к Ламберту точно так же, как и любого постороннего. Да и если бы даже пустили, что бы он сказал или сделал? Закрывал бы Ламберта грудью, оттеснив профессиональных телохранителей? Убедил бы отменить визит и вернуться в Берлин из страха перед рыщущим неведомо где Эберлингом? Смешно.

Фридрих включил правый поворотник, но интуиция продолжала бить тревогу. Проклиная несовершенный человеческий мозг, ограничивающийся туманными намеками подсознания там, где нужен четкий ясный ответ, Власов поехал прямо.

Кстати, как именно ехать? Самый прямой путь из центра Москвы во Внуково – по Власовскому проспекту, но он остался к югу. Навигатор все равно рекомендовал на следующем повороте уйти налево, на Садовое кольцо, но затем свернуть направо еще до Крымского моста и ехать не по Власовскому, а по Молодежному проспекту. Но Фридриху не слишком хотелось связываться с Садовым кольцом в воскресный праздничный день – он уже знал, что пробка здесь может возникнуть в любой момент, да и без пробок настоишься на светофорах. Уж лучше рвануть прямо, через проспект Освободителей и Можайское шоссе (навигатор демонстрировал, что обстановка там совершенно безоблачная – очевидно, дорожные службы проявили оперативность, устранив всякие последствия ночных событий), а затем налево по МКАД, где разрешены 110 км/ч вместо городских шестидесяти. На 7 километров длиннее, зато надежнее. Кстати, как раз таким путем, только в обратном направлении, две недели назад таксист вез его самого. И, скорее всего, таким путем повезут и Ламберта. Везти высоких гостей из Райха в Кремль по проспекту Освободителей – это давняя московская традиция. Главная московская правительственная трасса – именно по ней проходит маршрут из Кремля на подмосковные дачи российских лидеров и обратно; опять же, вроде бы демонстрация лояльности и уважения, отраженных и в названии проспекта, и в знаменитом памятнике... и в то же время кое-кто вкладывает в слова "освободитель" и "освобождение" совсем не тот смысл, который приятен германским ушам.

"BMW" оставил позади Новоарбатский мост и покатил по широкому прямому проспекту. Машин было довольно много, но не настолько, чтобы это вызывало опасения. В прицнипе в это время следовало ожидать более густого встречного потока, но левая проезжая часть выглядела подозрительно свободной. Похоже, так и есть – дорогу уже принялись расчищать для кортежа Ламберта. Движение пока не перекрыто, но доповцы, очевидно, уже начали мягко, дабы не создать пробок по бокам, перенаправлять транспортные потоки на другие магистрали. Ту проезжую часть, что вела из Москвы, это, разумеется, никак не затрагивало и потому Фридриха, ехавшего в крайнем левом ряду, не беспокоило.

Не беспокоило его это до самой Поклонной горы, напротив которой целеустремленные зады едущих впереди машин вдруг начали озаряться раздраженными стоп-сигналами. Движение скисало на глазах. Власов попытался перестроиться вправо, но, как обычно и бывает в таких ситуациях, выиграл лишь жалкую сотню метров. На экране навигатора замигала красная клякса предупреждения о пробке, но было уже слишком поздно. "BMW" был затерт со всех сторон.