Текст книги "Юбер аллес (бета-версия)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

Соавторы: Михаил Харитонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 86 страниц)

"Зря я так разошелся, – с досадой подумал Фридрих. – Ведь хотел просто изобразить сомневающегося, а сейчас они уже числят меня во врагах". Все-таки кабинетная работа – это одно, а общение с живым противником – совсем другое...

"О господи!" – вскрикнула из-за стены Ирина, и Эдик вздрогнул. "Точно? Не ошибка?" – допытывалась у кого-то Ирина. Через несколько секунд она вернулась в комнату, неся в опущенной руке дисковый телефон с волочившимся за ним проводом. Эдик встревоженно поднялся ей навстречу; "Аркадий" – сказала она, протягивая ему трубку.

Если верить лицу Эдика, то новости, сообщенные неведомым Аркадием, были и впрямь плохие. Хуже некуда.

– Прошу прощения, господа, – сказал он наконец, возвращая трубку Ирине (та так и держала аппарат на весу). – Сегодня закончим пораньше. Жаль, что дискуссия ушла в область частностей, и мы не успели обсудить некоторые существенные вопросы... Разумеется, аргументация, приведенная этим господином, не нова. Хотя, как видите, мы даем возможность высказываться сторонникам любой точки зрения, уже самим этим фактом опровергая построения противников демократии... мы собираемся каждую пятницу, приходите и приводите друзей... брюшюры можете брать, то есть вообще-то они стоят пять рублей, деньги оставьте на столе... а сейчас, прошу прощения...

Народ, осознавший, что его выпроваживают, шумно двигал стулья и дрейфовал к дверям. В прихожей кто-то уже сражался с заклинившей молнией.

Фридриху чертовски хотелось узнать, что случилось, но он понимал, что ему вряд ли скажут. Выручил его Рональдс, с бесцеремонностью журналиста и американца задавший вслух тот же вопрос. Секретов от американских СМИ у демократов, очевидно, не было.

– Один наш друг... умер, – ответил Эдик, вновь перейдя на английский. – Буквально только что. Извините.

Kapitel 23. Тот же день, ближе к ночи. Москва, Власовский проспект, 66.

В прихожей Власов обнаружил, что его куртку кто-то сбросил на пол. Хуже того, на неё наступили: на рукаве был заметен след от башмака.

Он был не единственным пострадавшим: рядом лежал серый шарф, по которому тоже прошлись чьи-то ноги.

Власов спросил, где здесь находится ванная комната, но внятного ответа не получил: все были заняты – кто своими мыслями, кто розыском вещей. Тогда он сам прикинул расположение квартиры и, попросив Франциску немного подождать, уверенно углубился в узенький коридорчик, ведущий в темноту.

Он без труда нашёл ванную. Она оказалась маленькой – и, что его особенно удивило, грязной. На дне раковины виднелись следы пены для бритья, зеркало было забрызгано зубной пастой. Но хуже всего было то, что откуда-то тянуло табачной вонью. Впрочем, сообразить было несложно: рядом находился туалет. Обычная манера курильщиков прятаться по сортирам была ему известна. Кому-то, похоже, не терпелось предаться любимому пороку. Кто-то из постоянных посетителей квартиры? Нет, эти не побоялись бы закурить, как только избавились бы от него, Фридриха. Значит, кто-то из пришлых, кому прямо сейчас надо уходить. Может быть, Рональдс? У американцев многие курят. Кстати, надо проследить, чтобы он не слишком приставал к фрау Галле – с него станется...

Власов натянул перчатки, чтобы не пачкать руки, и потянулся к крану.

Вдруг он замер: ему почудилось какое-то движение под раковиной.

Он осторожно наклонился, рассчитывая увидеть мышь или крысу. Однако, в лужице на полу жужжало и шевелилось что-то розовое, напоминающее обмылок.

Прошло полсекунды, прежде чем Фридрих понял, что это.

На полу валялся целленхёрер, "Бош XM 2000" – дорогая и красивая игрушка, стоившая немалых денег, тем более в России. Аппаратик отчаянно вибрировал: видимо, кто-то пытался дозвониться.

В самом виде дёргающеся по полу розовой телефонной трубки было что-то неприятное: как будто безногий и безрукий инвалид корчится в грязи, пытаясь выбраться.

Власов надел перчатку и осторожно поднял целленхёрер. Вблизи стало видно, что вещица серьёзно пострадала: через весь корпус шла длинная трещина. Похоже, его не просто уронили, а бросили с силой. Или наступили на неё каблуком. Но дойчская техника выдержала даже такое обращение: телефон продолжал мелко дрожать.

Фридрих нажал на кнопку приёма и поднёс трубку к уху, но не услышал ничего. Видимо, динамик все-таки не выдержал удара.

Власов, однако, имел возможность принять звонок. Он достал свой "Сименс", пощёлкал клавишами и набрал код одной специальной функции. Через две секунды на экранчике загорелся красный огонёк: телефон захватил сигнал от микросхемы "Боша", декодировал его и перенаправил на себя.

Власов снова нажал на "приём", надеясь услышать что-нибудь интересное.

– Это ты? – зазвенел в трубке женский голосок, – Ну ты сегодня можешь? Эй, ты со мной разговаривать будешь или как? Дрю, алло?

Власов подождал еще немного, но звонившая, обиженно буркнув что-то неразборчивое, отсоединилась. Более по профессиональной привычке, чем из реального интереса, Фридрих бросил взгляд на экранчик, где должен был отображаться номер последнего абонента. Однако вместо цифр там зияли прочерки – лишь в третьей и седьмой позиции обозначились пятерка и девятка. Очевидно, звонившая пользовалась антиопределителем номера, причем, скорее всего, купленной на радиорынке самоделкой. Фридриха это слегка заинтриговало. Скорее всего, причина, по которой эта девица – голос был молодой – прятала свой номер, была чисто бытовой, но всякая попытка скрыть от него информацию вызывала у Власова повышенный интерес. Он нажал пару кнопок на искалеченном аппарате; одна из них заедала, но со второй попытки все-таки сработала. "Непринятых звонков: 2" – высветилось на экранчике. Если они от той же особы, может, в прошлые разы определились другие цифры? Фридрих раскрыл список. В прошлые разы номера не определились полностью, но возле каждой строчки из черточек красовалось слово "Прослушать". Точно, вспомнил Власов, в этих аппаратах есть функция автоответчика и записи звонка. Когда-то целленхёрер был придуман для того, чтобы связываться с человеком, где бы тот ни находился; предполагалось, что он постоянно таскает трубку с собой, и функция автоответчика ему не нужна. Реальная жизнь показала, что это далеко не всегда так...

Фридрих подогнал световую полоску к первому звонку и нажал "Прослушать". "Сименс" услужливо перехватил сигнал, идущий на мертвый динамик. Звонок и впрямь оказался от той же девицы; капризным голосом, в котором слышались и раздраженные нотки, она просила позвонить ей, не назвав ни телефона, ни своего имени – очевидно, владелец "Боша" должен был все это хорошо знать. Уже не надеясь ни на что любопытное, Власов перевел полоску на вторую запись и снова нажал на кнопку.

– Хи, сагуа, – дохнуло в трубку откуда-то издалека.

Власов невольно сжался. Этот голос был ему знаком. Он очень хорошо его запомнил – там, в метро.

– Мне нужны чени за тот джу. Сегодня. Или у нас пойдут другие джанхуашки, совсем плохие. Конджуй, цао.

В трубке щёлкнуло: записанное сообщение кончилось.

Власов внимательно осмотрел корпус целленхёрера: трещина была совсем свежая. Да и звонки: Нет, это кто-то совсем недавно шандарахнул дорогой вещицей по полу. Кто-то, кто находился в этой квартире вот только что.

Не тратя времени на дальнейшие размышления, Фридрих осторожно обернул аппаратик в чистую салфетку (какая удача, что он был в перчатках – стало быть, отпечатки хозяина сохранились!) и сунул в карман куртки. Открыв кран, он наскоро смыл грязь с рукава и поспешно вышел из ванной, напустив на себя озабоченный вид.

В прихожей ещё толпился народ. Фрау Галле, уже одетая, стояла с кислой гримаской на лице, явно дожидаясь Власова. Прочая публика сосредоточенно боролась с пуговицами и крючками.

– Власов, сколько можно? Мне жарко, я вспотела, – журналистка явно искала, на кого бы вылить раздражение.

– Вы могли выйти на улицу и подождать меня там, – невозмутимо ответил Власов. Фрау не удостоила его ответом.

Спускаясь по лестнице в сопровождении Франциски (на сей раз она сама не захотела пользоваться лифтом, куда уже набилась куча народу), Фридрих напряжённо размышлял. С одной стороны, ему очень повезло: он только что получил прямое и недвусмысленное подтверждение того, что либералы напрямую связаны с московскими дуфанами и лично со Спаде. Если подключить ДГБ... а не подключить его невозможно... им ничего не стоит взять на карандаш каждого присутствующего на этой тусовке. Вероятно, целленхёрер выбросил молодой человек мужского пола: кличка неопределенного рода может принадлежать и женщине, и ни в одном из звонков не был обозначен пол адресата, но криминальный мир патриархален и серьезные дела обычно "бабам" не доверяет. Да и вкусы Спаде известны... хотя, конечно, ниоткуда не следует, что Спаде и Дрю связывают постельные отношения. Звонок-то был о деньгах, Фридрих со встречи в подземке помнил слово "чени". Да и капризный голосок девицы – скорее аргумент в пользу того, что Дрю не педе. Впрочем, тут возможны разные варианты деловых и личных связей. Зато точно ясно, что Дрю – человек не бедный, раз позволяет себе в раздражении разбивать дорогие трубки. Что и неудивительно, учитывая его дела со Спаде.

Интересно, хватится ли Дрю своего аппарата, и если да, то как скоро? Когда он швырнул трубку об пол, динамик вышел из строя, и наступившую тишину Дрю, очевидно, счел верным признаком смерти целленхёрера. Но потом ему все же может прийти в голову удостовериться. И что он подумает, когда не найдет трубку? И хозяева квартиры скажут ему, что не находили ее и не выбрасывали? Похоже, он и так на нервах, так что вполне может удариться в бега. Или натворить еще каких-нибудь глупостей. Что, конечно, нежелательно. Но что делать – забрать аппарат вместе с отпечатками было важнее.

А может, подумал Фридрих, он все же зря думает о Дрю как о "нем"? Женщина вряд ли может быть деловым партнером Спаде – но может быть клиентом. Розовый цвет трубки, опять же...

Ладно, к чему гадать – достаточно слить информацию куда следует, и всех присутствовавших мигом протрясут и найдут нужного. Даже если он не был в комнате во время собрания. Особенно если отпечатки на трубке четкие... С другой стороны, если после визита Фридриха начнутся повальные аресты, эти дурачки точно решат, что он сотрудник ДГБ. Хотя они и без того наполовину в этом убеждены... но только наполовину -теперь же уверенность будет полной... Надо будет как-нибудь объяснить это Никонову... Власов поймал себя на том, что уже решил, кому именно он отдаст трофей. Впрочем, других осмысленных вариантов не просматривалось.

– Я хочу подышать воздухом, – заявила Франциска. К этому времени они уже вышли на улицу и подходили к машине. – Давайте постоим здесь.

Фридрих скептически огляделся: вокруг царила промозглая сырость, а оживленное движение по ярко освещенному Власовскому проспекту насыщало воздух отнюдь не озоном. Дышать всем этим имело смысл разве что за деньги – или по долгу службы. Однако, спорить с капризной женщиной не хотелось: это грозило какой-нибудь неожиданной выходкой с её стороны, что было бы крайне несвоевременно. Поэтому Фридрих просто кивнул.

Журналистка небрежно опёрлась на крыло BMW. Власов с содроганием подумал о московской грязи.

– Нам пора, – напомнил Власов после минутного молчания. – У меня дела.

– Вам никогда не говорили, Власов, что вы не джентльмен? – Франциска вздёрнула остренький подбородок. – Джентльмен никогда не стал бы торопить даму.

– В дойчском языке нет такого слова – джентльмен, – улыбнулся Власов. – Зато я честный дойч, этого у меня не отнять... Куда вас отвезти? – перевёл он разговор на дело.

– К сыну, – уверенно сказала журналистка.

– То есть к Берте, – уточнил Власов.

– Да, к Берте. Я там себя чувствую спокойно.

– А как вам нравится хозяйка квартиры? – поинтересовался Фридрих.

– Простите, – мягкий девичий голос заставил Фридриха оглянуться. Перед ним стояла Марта – в белой вязаной шапочке и шубке, которая ей очень шла.

– Я, наверное, некстати... – она говорила по-русски, – у вас тут разговор... просто я хотела сказать... В общем, – собралась она с духом, – вы меня удивили. Я не думала, что кто-нибудь придёт и скажет им... такое. Они все просто обалдели! – грубоватое русское словцо смягчило искреннее восхищение в голосе девушки. – Вы... вы молодец. Вот. Хотя, конечно, по сути вы неправы.

– В чём же? – поинтересовался Власов.

– Не знаю, – ответила Марта. – Но вы же не можете быть правы, ведь вы самый настоящий нацист. Как папа. Только вы умнее. А я не знаю, как вам возразить на ваши рассуждения. И эти... наши: они тоже не сообразили, как вам ответить. Но если кто-то не может ответить, это же ещё не значит, что он неправ? Какой-нибудь, к примеру... Аристотель, – неуверенно сказала девушка, – считал, что Солнце вращается вокруг Земли. И если бы я с ним спорила, он бы, наверное, тоже разбил бы мои аргументы, потому что я плохо помню астрономию, а он очень умный. Но ведь Земля-то всё равно вращается вокруг Солнца, понимаете?

– Понимаю, – сказал Власов. – Вы хотите сказать, что неумный человек может защищать истину, в то время как умный – проповедовать изощрённую ложь. Такое бывает. Но человеческая способность лгать ограничена. Демагоги обычно используют разного рода заумные рассуждения или апеллируют к сомнительным ценностям. Я же говорил самые обычные вещи, не выходящие за пределы здравого смысла.

– Ну... не знаю, – девушка смутилась ещё сильнее, – насчёт обычных вещей. Я такого никогда не слышала.

– Даже в школе? – поинтересовался Фридрих. – Или от родителей?

Марта сморщила носик.

– Роди-ители... Из-за них у меня всё и началось. У меня папа военный. Настоящий национал-социалист, – она чуть придвинулась к Власову, так что стал виден пар, выходящий изо рта. – И мама такая же. Они меня замучили своим воспитанием. Слова в простоте не скажут, сплошные пафосные лозунги. Партия, долг, великие идеалы, подвиг ветеранов, которого я должна быть достойна... Того нельзя, этого нельзя, ничего нельзя. Жить нельзя! Я от этого воспитания из дому сбежала, – призналась она. – Ну и... и... и вот.

Власов немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Каждый человек, – медленно произнёс он, – и уж тем более ариец, имеет право на самостоятельную жизнь. Я сам покинул родительский кров довольно рано. И не услышал ни одного упрёка в свой адрес, – Фридрих, как всегда, не стал вдаваться в детали. – И если ваши родители и в самом деле настоящие национал-социалисты...

Девушка внезапно всхлипнула.

– Вот именно! – шмыгая носом, сказала она. – Папа даже не интересуется, где я и что со мной. Ему на меня наплевать! И мама тоже... ну, почти. А я ведь их люблю. Мне просто хочется, чтобы они со мной считались... Я лишнее говорю, наверное. Я просто хотела сказать, что вы очень хорошо выступили. Хотя я с вами несогласна. Извините, я лучше пойду. Мне кажется, ваша дама настроена против моего общества, – не дожидаясь ответа Марта развернулась на каблуках и пошла вверх по улице.

Фридрих перевёл взгляд на фрау Галле и невольно поднял бровь от удивления: лицо журналистки было искажено злобой.

– Наглая девка, – прошипела та, поймав взгляд Власова. – Как она посмела приставать к незнакомому мужчине! О чём это вы там ворковали?

– Ворковали? – слегка опешил Фридрих. – Вы хотя бы поняли, о чём шла речь?

– Я же слышала, каким тоном говорила эта... эта маленькая дрянь! – выпрямилась фрау. Власов механически отметил про себя, что соприкосновение с крылом автомобиля не прошло для её одежды бесследно. – Вы говорили с ней на русском, чтобы я не понимала, ведь так? Но я женщина, и в таких ситуациях мне не нужен переводчик! Вам нравятся молодые девки, которые напрашиваются на знакомство?

За это время Власов успел собраться с мыслями.

– Девушка хотела поговорить о гносеологических аспектах нашего спора, – снисходительно пояснил он. – Она предложила любопытный аргумент...

– Очень подходящее место и время для философских дискуссий! – нелогично заявила Галле. – И эти слёзы! Наверное, они были по поводу теории познания?

– Нет. У девушки конфликт с родителями на идейной почве, – вздохнул Фридрих. – На мой взгляд, вздорный.

– Ну да, ну да, – в литературном дойче Франциски неожиданно прорезался какой-то хамоватый говорок, – знамо дело, идейные конфликты, перси-шмерси. Девка-то домашняя, холёная. Побежала за смазливым парнем, который папе с мамой не показался. Парень её поимел да бросил, окружение евойное надоело, к папе с мамой с поджатым хвостом не хочется. Теперь ей нужен солидный мужчина. Которого не стыдно родителям показать. Да такого отхватить, чтобы родня язычки-то поприкусила. В поиске она, не ясно, что-ли?

"Вполне возможно", вынужден был признать Фридрих. Пошлые бабские рассуждения ревнивой журналистки – почему-то вообразившей, что у неё есть какие-то права на него, Власова, – звучали вполне убедительно.

– Sorry, – раздалось за спиной. – Надеюсь, я не помешал вашей беседе? – человек говорил по-английски, и голос его был Власову знаком.

– It's OK, – немедленно ответила фрау Галле, хотя обращались не к ней. – Пожалуйста, мистер Рональдс, я рада вас видеть.

Она явно настроилась взять маленький женский реванш.

– Я вас слушаю, – без удовольствия сказал Фридрих: беседа с американским журналистом отнюдь не входила в его ближайшие планы.

Майк с истинно американской бесцеремонностью протиснулся между Власовым и Франциской (та возмущённо пискнула, но журналист предпочёл её не услышать) и заявил:

– Я хочу засвидетельствовать своё восхищение, господин... м-м-м?

– Власов, – был вынужден представиться Фридрих.

– Очень приятно, – широко, словно в рекламе зубной пасты, улыбнулся американец, и на лице его изобразилось то понимающе-сочувствующее выражение, которое всегда раздражало Фридриха: "О да, знаменитая фамилия, не так ли? Но не беспокойтесь, я не из тех кретинов, которые постоянно докучают вам вопросами о родстве. Я-то прекрасно понимаю, что вы просто однофамилец". – Вы очень интересно говорили, – продолжал Рональдс вслух. – К сожалению, я не всё понял: этот парень, который мне переводил, был не очень-то расторопен.

"Вот же наглец", – подумал Власов. "Ему сделали любезность, а он недоволен". Потом он вспомнил, что западные люди относятся к любой помощи как к услуге – и даже если она оказывается бесплатно, считают себя вправе предъявлять претензии к её качеству.

– Но мне было очень интересно, – продолжал тем временем журналист. Впервые в жизни я слышал настоящего национал-социалиста. Чёрт возьми, это было красиво. Хотя, конечно, вы проиграли спор.

– Вот как? – удивился Фридрих. – У меня сложилось другое мнение.

– Вы ошибаетесь, – самодовольно заявил Майк. – Вам кажется, что вы победили. На самом деле вы только озлобили своих собеседников и настроили против себя. Вы посмеялись над их убеждениями и выставили их дураками. Они вам этого не простят. И, конечно, только укрепятся в своих убеждениях. Вы не умеете подслащивать свои пилюли, и пациенты их выплёвывают. Надо быть снисходительнее к человеческим слабостям.

– "Низшее начало есть во всех людях, но раб подчиняется ему, а господин властвует над ним, и с этого начинается наука господства" – процитировал Фридрих.

– Это Ницше? – осведомился журналист. – Так говорил Заратустра?

– Так говорил Дитль, – ответил Власов. – Наш первый Райхспрезидент.

– Все политиканы стоят друг друга, – скривился американец. – Да и потом, ваши доводы ведь тоже были отнюдь не безгрешны, так? Не знаю про "Лузитанию", – тут Рональдс не погрешил против истины: сегодня он впервые услышал это название, – но насчет бомбардировок – это же была в чистом виде пропаганда.

– Если под словом "пропаганда" вы имеете в виду "ложь", то вы заблуждаетесь, – спокойно возразил Фридрих. – Все, что я сказал, чистая правда. Эту информацию можно найти и в Америке. Официально она не засекречена, просто об этом предпочитают не говорить. Вот, кстати, и занялись бы – прекрасная вам тема для репортажа. Ручаюсь, он имел бы большой резонанс.

Рональдс ничего не сказал, но всем своим обликом продемонстрировал полное отсутствие энтузиазма по поводу предложенной идеи.

– В чем дело? – поддел его Власов. – Разве свобода слова – не одна из базовых американских ценностей?

– Разумеется, но, видите ли, слово – это тоже товар, – Майк с трудом сдерживал раздражение. – Это моя профессия, я продаю слова. И я свободен предложить свой товар на рынок, а мои слушатели свободны его у меня не купить. А мой шеф свободен за это меня уволить... Здесь нет никакой цензуры, как у вас, это просто законы рынка. Вторая мировая сейчас вообще мало кому интересна, это дремучее прошлое...

– Уж это точно, – покивал Фридрих. – Настолько, что половина американцев уже не знает, кто с кем воевал. И искренне полагает, что Райх был союзником большевиков. Впрочем, у меня нет сейчас времени на лекции по истории...

– Я только хотел сказать, что ваши рассуждения мне показались интересными, – заторопился Рональдс. – Чертовски жаль, если они пропадут. Я, знаете ли, намерен попробовать себя в жанре Ле Карре и прочих таких ребят. Хочу написать крутой шпионский детектив. Ну и подумал: будет круто вставить в сюжет этакого старого нациста, который пудрит мозги главному герою своей пропагандой. Ваш спич подходит идеально. Но я честный парень и хочу спросить разрешения. Вы согласны на использование своей речи в моей книге?

– Если она не будет искажена по смыслу, – ответил Власов. – Насколько я понял, вы всё записывали?

Журналист ухмыльнулся и чуть приспустил манжету левого рукава. Там что-то блеснуло.

– Направленный микрофон. Удобная штучка. Американская техника.

Власов промолчал. Американская техника, судя по размерам микрофона, отставала от дойчской лет на пять, если не больше. Но проявлять излишнюю компетентность в подобных вопросах он не собирался.

– Благодарю за разрешение. Вообще, хочу как-нибудь посидеть, поговорить с вами... и с вашей знакомой, разумеется, – он, наконец, соизволил заметить фрау Галле и слегка на неё покосился. – И про историю, и про современность. Может, поужинаем втроём? Поболтаем?

– Господин Власов очень занят, – сказала фрау Галле на плохом английском.

Несмотря на попытку произнести эти слова спокойно и сухо, едва заметное дрожание голоса выдавало её состояние: похоже, Франциска была готова расплакаться.

Майк оставил её слова без внимания.

– Найдите для меня немного времени, – снова обратился он к Власову, – и мы...

– Теперь уже вы делаете ту ошибку, в которой только что уличали меня, – не без удовольствия сообщил Фридрих американцу. – Вы совершенно напрасно обидели госпожу Галле невниманием. Я не требую от вас извинений, поскольку понимаю, что причина подобного поведения – недостаток общей культуры, свойственный вашей стране, а не сознательное желание оскорбить женщину. Но продолжать разговор не имеет смысла. Мы уезжаем. – Не дожидаясь ответа американца, он открыл перед фрау Галле дверцу BMW.

Та поспешно села, бросив на Власова короткий благодарный взгляд.

– Ещё встретимся! – кинул в пространство Майк как ни в чём не бывало.

Обратно ехали в молчании. Фрау Галле, что называется, дулась – то есть всем своим видом показывала, что она недовольна, обижена и нуждается в утешении. Власов прекрасно понимал, чего она от него ждёт – но не собирался отвечать этим ожиданиям. Хотя бы потому, что у него были дела поважнее.

Ведя машину, Фридрих думал о нескольких вещах сразу.

Первое, что его занимало – это происшествие, послужившее причиной досрочного окончания встречи. "Наш друг умер". Власов готов был поставить свой "зонненбранд" против кухонного ножика, что смерть была крайне неожиданной и отнюдь не естественной. Вполне возможно, такой же звоночек последовал и за смертью Вебера? Не слишком ли велика смертность среди посетителей этой комнатёнки? Разумеется, сами эти люди ничего собой не представляют – но кто знает, кто и как их использует втёмную? В любом случае, нужно как можно скорее получить информацию о том, что это за "друг" и что такое с ним стряслось.

Далее, американец. Понятно, что никакой книги он не пишет – это обычная выдумка. Ему нужен он, Власов. Почему? В общем-то, и это понятно. Журналист, конечно, думает, что Власов – агент спецслужб, российских или германских, прикомандированный к фрау Галле и её контролирующий. У американцев есть правило: во всех случаях вести дела с боссом, а не с его людьми, поскольку они ничего не решают. Рональдс, судя по всему, принимает Власова именно за босса – и поэтому мало интересуется самой Франциской, за которой ещё недавно охотился. Вроде бы логично. Непонятно одно: на что он рассчитывает и чего, собственно, хочет? Сенсационного репортажа? О чём? О российских или дойчских спецслужбах? Вряд ли он столь наивен, что надеется на какую-то информацию по этой теме от человека, которого он принимает за их агента (и небезосновательно). Хотя... почему нет? В западных странах агенты спецслужб охотно идут на сотрудничество с журналистами, и даже не всегда за деньги. Разумеется, никто не раскрывает перед ними сколько-нибудь серьёзных секретов. Но, скажем, дать некие намёки, за которые никто персонально не отвечает... "Наш источник, близкий к правительственным кругам, считает". "Независимый эксперт в частном порядке сообщил нашему корреспонденту". Может быть, что-то вроде этого? Вряд ли, не похоже... Впрочем, всё это имеет смысл только в том случае, если Рональдс – действительно журналист и только журналист. А если нет? А если он работает на какую-нибудь из американских разведок – благо, выбор велик? Профессионал или случайно завербованная серая мышка? Пожалуй, он может быть и профи. А если и этот тип каким-то образом запутан в историю с Вебером? Не исключено, ничего не исключено... И что делать? Идти на контакт? Это требует времени, а у него его мало. Или это чей-то отвлекающий маневр? Слишком сложно. В конце концов, есть самое простое объяснение: журналист не знает, что предпринять дальше, и поэтому действует наобум. Франциску он упустил. Теперь ему надо за что-то зацепиться, чтобы представить начальству хоть какой-то материал... Или всё-таки за этим стоит нечто большее?

Наконец, самое неожиданное: найденный в ванной целленхёрер. Всё-таки: кому мог принадлежать телефон? Помнится, Игорь проявлял странную осведомлённость в вопросе о штрике? А может быть, этот Юрий? Кажется, он достаточно вспыльчив, чтобы со всей силой шандарахнуть трубкой о пол ванной. Нет, непохоже: парень явно не из того теста: А может быть... Нет, гадать бесполезно. А вот почему владелец телефона его разбил – только ли это простая злость? И не связано ли это с гибелью неизвестного друга? Связь может быть самая прямая...

Интерес представляла и ситуация на том конце трубки. Похоже, русские полицейские правы – дела Спаде идут плохо. Он нервничает и делает ошибки. В том числе самые примитивные. Например, оставляет запись своего голоса на автоответчике. И ещё – дуфан вынужден лично звонить и требовать денег. Нет, Спаде явно не на подъеме. И наверняка уже нашлось немало желающих толкнуть падающего...

Фрау Галле кашлянула, пытаясь привлечь внимание мужчины. Власов сделал вид, что напряжённо всматривается вдаль.

– Власов! Я, кажется, к вам обращаюсь! – возмутилась фрау Галле.

– Вы ничего мне не говорили, а я не хотел нарушать ваш покой, – недовольно ответил Власов.

– Не говорила! Я уже полчаса на вас смотрю! – заявила журналистка, но тут же осеклась: даже её умишка хватило, чтобы сообразить, какую глупость сморозила.

Фридрих, однако, не упустил случая прочитать ей нотацию:

– Во-первых, получаса ещё не прошло. Во-вторых, я обязан не ловить ваши взгляды, а следить за дорогой и при этом сверяться с картой. Я еду по незнакомому городу в плохую погоду в тёмное время суток, и совершенно не хочу попасть в аварию или иметь неприятности с полицией. В-третьих, вы были вполне способны подавать сигналы не глазами, а голосом:

– Я думала, вы более галантный мужчина, – вздохнула фрау. – Иногда вы бываете совершенно невыносимы.

Власов промолчал.

– Этот Рональдс – самодовольный хам, – заявила Франциска.

– Обычный американец, – не согласился Фридрих.

– Я что, не знаю, какие бывают американцы? – тут же полезла в спор журналистка. – Это очень милые, жизнерадостные, остроумные люди.

– Вы, однако, почему-то не назвали их воспитанными, – отметил Власов.

– Ну, если под воспитанностью понимать нашу дойчскую чопорность и неумение расслабиться... – попыталась возразить фрау Галле.

– Умение расслабиться – замечательная вещь, но как насчёт умения собраться? – Власов перешёл в другой ряд: на экранчике мерцал знак поворота.

– Когда надо, они умеют собираться. В конце концов, они построили величайшую в мире страну, – журналистка почувствовала себя увереннее, перейдя на почву привычных штампов. – И при этом построили легко, без этой нашей звериной серьёзности, без этого вечного застывшего усилия на лице... Современная Америка возводилась под музыку "Битлз"... – она слегка зевнула.

Власов вырулил по сложной развязке, убедился, что съехал куда надо, потом ответил:

– Музыка "Битлз" – на мой взгляд, ничего из себя не представляющая по сравнению с нашим Веберном или хотя бы Штокхаузеном, – это, конечно, могучая сила. Но не будем забывать о грубой реальности. Америка и Англия, в отличие от стран континентальной Европы, почти не воевали на своей территории. Ну, британцам, по крайней мере, пришлось иметь дело с воздушными налетами и нашей, увы, неудачной попыткой высадки в сорок пятом – хотя с тем, что творилось на континенте, это не сравнить. А на территорию США вообще за весь ХХ век не упало ни одной бомбы. Точнее, упала одна, занесенная на японском неуправляемом воздушном шаре и не причинившая никакого вреда... Так что все богатства, награбленные в ходе европейских войн, беспрепятственно стекались туда...

– Пропаганда, – механически отреагировала журналистка, – призванная скрыть собственные промахи и ошибки.

– Вы начинаете говорить языком своих статей, – недовольно заметил Фридрих. – Я сегодня уже сыт по горло политическими спорами. Давайте сменим тему... или спокойно помолчим.

Молчать фрау Галле не хотелось.

– Мне кажется, – начала она, – Микки стало лучше. Он такой спокойный... И много спит. Бабушка Берта ему заваривает чай из каких-то травок. Успокаивающий. Он на него очень хорошо действует.

– Полюбопытствуйте, что это за травки, – проворчал Власов. Про себя он подумал, что старая Берта – которую Франциска уже стала называть "бабушкой" – скорее всего, держит мальчика на сильных успокаивающих, перемежая их со снотворным. Наверняка мальчику это не очень полезно – но Берта вряд ли думает о его здоровье... или о чьём бы то ни было, кроме своего собственного.