Текст книги "Юбер аллес (бета-версия)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

Соавторы: Михаил Харитонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 86 страниц)

– Это не очки, это шоры, – буркнул сквозь бороду другой заросший.

– Так что я очень надеюсь на то, что вы меня просветите. У вас найдётся время, чтобы немного поговорить со мной? Я, правда, скучный собеседник, и к тому же въедливый. Люблю задавать неудобные вопросы, знаете ли.

– Это пожалуйста, – самодовольно заявил плешивый. – Здесь, слава богу, не Берлин. Там-то со своим мнением лучше вообще не вылезать.

Тётка в розовом одобрительно кивнула:

– Была я в этом Берлине. С виду всё здорово, а как посмотишь – ничего особенного. Чисто, как в морге. Плюнуть некуда. Жизни там нет, – убеждённо заключила она. – Как там можно жить, не понимаю.

– Кстати, что вы такое читали, когда мы вошли? – спросил Фридрих плешивого, уводя внимание от собственной персоны.

– Ответы Валерии Новодворской на вопросы читателей "Свободного слова", – охотно сообщил плешивый. – Жаль, вы не слышали сначала, тогда многие вопросы стали бы вам ясны. Но у нас тут есть отпечатанные копии, возьмите, – он подвинул через стол сложенный листок с текстом, напечатанным не иначе как на лазерном друкере. Фридрих невольно подумал об оборотной стороне прогресса – десять лет назад у оппозиции было куда больше проблем с множительной техникой...

Вернулась Ирина, поставила к столу табуретку.

– Спасибо, – поблагодарил Фридрих одновременно и ее, и плешивого, садясь и беря предложенную бумагу. – Новодворская – это ведь польская диссидентка? – изобразил он неведение.

– Беларусская.

– Ну да. Но все равно, она гражданка Райха...

– Она – гражданка Беларуси, – строго возразил плешивый. – Мы не признаем оккупации Райхом восточных земель.

"С тем же успехом вы можете не признавать восход солнца, – подумал Власов. – Кстати, если бы не признавали, не пользовались бы имперским термином "восточные земли". Вслух же он постарался все-таки закончить мысль:

– Прошу прощения. Но, так или иначе, она иностранка. А "Свободное слово" ведь – российская газета?

– "Свободное слово" – газета демократов всех национальностей, – так же строго ответил плешивый. – Мы не делим людей по этому признаку, мы же не нацисты.

– Стало быть, вы интернационалисты? – невинно осведомился Власов.

– Из того, что идею интернационализма подняли на штык... то есть на флаг большевики, еще не следует, что она плоха, – подал голос козлобородый дедок. – У нас есть свой лозунг – "Антитоталитарии всех стран, объединяйтесь!" Между прочим, фракция демократических коммунистов – одна из влиятельных в российском демдвижении.

Фридриха так и подмывало спросить, нет ли у них заодно фракции вегетарианских людоедов, но он вспомнил о выбранной роли и продолжил:

– Но ведь и национал-социализм не препятствует конструктивному сотрудничеству между нациями? Вот, к примеру, Россия и Райх – давние союзники...

Этот тезис был встречен презрительным фырканьем и хмыканьем.

– Этому вас в школе учили, что-ли? – иронически осведомился патлатый. Мосластая девица наградила своего кавалера восхищённым взглядом.

– Да, в школе. Меня там научили многим вещам, – пожал плечами Фридрих. – Земля вращается вокруг Солнца, действие равно противодействию. И вроде бы ни разу не обманули...

– Да российские нацисты попросту под дойчскую дуду пляшут! – снизошла до пояснения толстая женщина в розовом.

"Если бы!" – подумал Фридрих, а вслух уточнил:

– То есть это плохо? Я имею в виду – по существу, без эмоционально окрашенных оборотов?

– Конечно, плохо, – тоном учителя в начальной школе ответил плешивый. – Россия – суверенное государство, и никто не вправе учить нас жить.

– Тогда вернемся к моему исходному вопросу, – удовлетворенно произнес Фридрих. – Почему госпожа Новодворская, гражданка того же самого Райха... ну хорошо, пусть Беларуси – учит, как вы выразились, жить российских читателей вашей газеты?

– Ну, во-первых, она же не нацистка... – терпеливо начал пояснять плешивый, не слишком, кажется, сконфуженный, но его перебил один из соратников, самый заросший из всех:

– Эдик, да что ты с ним цацкаешься? У него ж на роже написано, что это гэбульный провокатор!

Фридрих тут же напустил на физиономию оскорбленное выражение, но Эдик примирительно поднял ладонь:

– Игорь, не кипятись. Может быть, человек в самом деле не понимает.

– Я просто задал вопрос, – заметил Фридрих. – Разве не для этого вы здесь собираетесь? С каких пор попытка разобраться в чужих взглядах является провокацией? Я совсем не имел в виду, что Новодворская нацистка. Я просто о том, что, живя за границей, она вряд ли разбирается в местной ситуации лучше живущих в России...

– Вы напрасно недооцениваете контакты между демократами по разные стороны границы, – возразила Ирина. Фридрих, собственно, в тесных контактах и не сомневался, но был доволен, что получил подтверждение.

– И кроме того, – продолжил он, – у меня есть в Берлине знакомые, сочувствующие СЛС. Так вот, они отзывались о Новодворской без особого почтения. Даже говорили, что ее чрезмерный радикализм дискредитирует все дело.

– Россию терапевтическими методами не вылечить, – пробурчал Игорь.

– А какими же? Хирургическими? – тут же обернулся к нему Власов, но Эдик уже протестующе мотал головой:

– Демократические партии России отвергают насильственные методы борьбы!

– И кстати, – заметил Фридрих, – откуда вообще следует, что Россию надо лечить? Я здесь, правда, недавно – если не считать послевоенных детских воспоминаний – но мне она показалась вполне процветающей страной. Если не считать московской подземки... но, знаете ли, в Нью-Йорке это тоже не самое привлекательное место...

– Вы бывали в Нью-Йорке? – заинтересовалась тощая девица.

– Нет, но...

– Ясно, – девица мигом утратила к нему интерес. – Судите по нацистской пропаганде.

– А вы бывали в Нью-Йорке? – осведомился в ответ Фридрих, но Эдик, как видно, имевший представление об истинном положении дел в американской подземке, предпочел замять эту деликатную тему:

– Вы судите лишь по парадной витрине режима. Это благополучие создается трудом заключенных концлагерей...

– Не могу поручиться за Россию, – слукавил Власов, – но, по крайней мере, в Райхе благополучие создается трудом свободных работников. Принудительный труд малоэффективен, это доказано всей историей и в последний раз – большевиками. Несмотря на огромную систему ГУЛАГа, значительно превосходившую лагеря Райха, им так и не удалось добиться экономического процветания. Обеспечить кратковременный рывок – да, на короткой дистанции кнутом можно добиться больше, чем пряником. Но в долговременной перспективе... Вклад заключенных в устойчивую экономику невелик. Они в основном лишь покрывают расходы пенитенциарной системы, что логично и справедливо.

– Да как же можно – такое называть справедливым! – возмутилась толстая в розовом, и телеса ее заколыхались от гнева. – Это ж принудительный труд! А принудительный труд – это преступление!

– Преступление – это то, что совершили эти люди, – возразил Фридрих. – В абсолютном большинстве это уголовники.

– Ну и что? – как ни в чем не бывало, отозвался Эдик. – Все люди имеют права, и уголовники в том числе.

– Уголовники посягают на чужие права – справедливо в ответ посягнуть на их собственные.

– Тогда вы ничем не будете отличаться от уголовника, – непреклонно заявил Игорь.

– Разве? – приподнял брови Фридрих. – По-вашему, нет никакой разницы между бандитом, стреляющим в честного гражданина, и полицейским, стреляющим в бандита?

– Это передергивание, – тут же заявил Игорь.

– В чем же оно состоит?

Игорь замялся, но Эдик пришел ему на помощь:

– Полицейский стреляет, чтобы предотвратить преступление, или чтобы помешать преступнику скрыться. Если тот уже арестован, полицейский не имеет права в него стрелять.

– А бандит убивает жертву и тогда, когда она лишена возможности к бегству, – заметил Фридрих. – И уж, само собой, она не затевает никаких преступлений. У бандита есть право на адвоката, на апелляцию, даже на амнистию – жертва же всего этого лишена... Но хорошо, значит, право арестовать бандита, отнять у него священное право на свободу, вы признаете. Почему, в таком случае, нельзя отнять у него жизнь, если он отнял чужую? И, кстати, предотвратить тем самым все преступления, которые он совершит в будущем – процент рецидива по тяжким преступлениям весьма велик, это вам подтвердит американская статистика. Более того, по-вашему, его даже нельзя заставить работать! Он должен жить в тюрьме на всем готовом за счет денег налогоплательщиков, в том числе – своих жертв и их близких! Разве это справедливо?

– Права человека выше справедливости! Это во всём нормальном мире так! – запальчиво выкрикнула толстая в розовом.

Фридрих с удовлетворением отметил, что по крайней мере двое присутствующих посмотрели на нее как на идиотку. Причем одной из двоих была Марта.

– И вообще, преступник еще может исправиться, – торопливо вклинился Эдик, не давая Власову прокомментировать последний тезис.

– Да, иногда может, – согласился Фридрих. – Я знаю случаи, когда людей исправляли труд и дисциплина. Но не знаю ни одного, когда это делало бездельное паразитическое существование.

– Далеко не все, кто попадает за колючую проволоку, действительно преступники, – Эдик в очередной раз вбросил новый тезис, не ответив на предыдущий. – Не говоря уже о банальных судебных ошибках...

– А почему – "не говоря"? – перебил Власов. – Да, от судебных ошибок страдают невинные. В том числе и гибнут. От автомобильных аварий они страдают и гибнут на порядки больше. Значит ли это, что надо отменить автомобили? И вообще любой транспорт... упав с лошади, тоже можно убиться, знаете ли.

– Если ошибка вскроется, невинно заключенного можно освободить, но невинно казненному нельзя вернуть жизнь! – подала голос Франциска.

– А что, невинно осужденному можно вернуть годы, проведенные в заключении? – парировал Власов. Он мог бы взглядом поставить ее на место, но не стал этого делать: пусть ведет себя естественно. Тем более что он, в отличие от кое-кого из присутствующих, отнюдь не боялся аргументов противника. – И не будем, опять-таки, забывать о соотношении невинных к виновным и о последствиях выхода виновных на свободу.

– Я не закончил, – напомнил Эдик. – Не считая невинно осужденных, в лагерях немало тех, кто является преступником лишь по нацистским законам, а не по сути...

– А кто определяет суть, если не закон?

– Международные правовые нормы, – Эдик вновь вернулся к терпеливому учительскому тону.

– То есть все дело в том, что российским и германским законам вы предпочитаете атлантистские, – кивнул Фридрих.

– Да, предпочитаем. Потому что законы демократических стран более гуманны.

– Гуманны по отношению к преступникам или по отношению к их жертвам?

– Послушайте, если вы будете все время перебивать... – Эдик уже не скрывал своего раздражения.

– Хорошо, хорошо, – смиренно согласился Власов. – Закончите свою мысль. Так кто же не должен сидеть в нацистской тюрьме, но, тем не менее, там сидит?

– Во-первых, осужденные за их идеи, – принялся перечислять Эдик.

– За любые? – уточнил Фридрих. – Я не имею в виду, разумеется, идеи сторонников демократии. Но если человек, например, большевик, или идейный сторонник исламского терроризма? Его – тоже нельзя?

– Тоже, – непреклонно кивнул Эдик. – Если человек – мусульманский экстремист, это, конечно, плохо. Но судить его надо за то, что он бомбу взорвал, а не за то, что он мусульманский экстремист. Пока не взорвал – судить не за что.

– Ясно, – тоном примерного ученика ответил Власов. – Значит, полицейский не должен стрелять в бандита, чтобы предотвратить убийство. Он должен дождаться, пока тот убьет невинного человека. Кстати, за вождение машины в пьяном виде тоже нельзя карать? Надо обязательно дождаться, пока они кого-нибудь собьют? В Штатах, насколько я знаю, пьяных водителей наказывают, и довольно сурово.

– Это некорректная аналогия, – торопливо возразил Эдик.

– Почему? – невинно спросил Власов.

– Вы сами это прекрасно понимаете! – взорвался плешивый, не найдя более подходящего аргумента.

– Есть такая вещь, как презумпция невиновности, – наставительно изрекла толстая в розовом. Судя по выражению её лица, она припоминала чьи-то слова – или, может быть, статью в любимой газете. – А если по-вашему рассуждать, так надо, значит, убивать всякого, кто может преступление совершить. Тогда давайте убивать всех прямо при рождении! Так, что-ли? – она откинулась на стуле, донельзя довольная собой.

– Вероятность, что преступление совершит его идейный сторонник, гораздо выше, чем что его совершит средний человек, – заметил Власов, слегка споткнувшись на конструкции "чем что". – Разумеется, обычный человек тоже способен на убийство или ограбление. Но его взгляды не вынуждают его убивать или грабить. Принимая же идеологию, которая ради своего торжества прямо требует убийств и грабежей, он или сам станет грабителем и убийцей, либо, как минимум, будет одобрять и поощрять убийства и грабежи, совершаемые сторонниками разделяемой им идеологии. Разве не так?

– То есть, – Эдику, похоже, пришла в голову какая-то идея, – вы хотите сказать, что следует наказывать всех тех, чьи идеи прямо подталкивают их на преступления?

– Во всяком случае, это было бы логично, – осторожно заметил Власов.

– Вот мы и говорим, что нацизм – это преступная идеология. Она, по вашим же словам, заставляет совершать или одобрять преступления. Например, детоубийства. Или выселение так называемых неарийских народов.

– Вот именно! – выкрикнула тощая девица. Остальные одобрительно зашумели.

– Ну уж нет, – возразил Фридрих. – Давайте называть вещи своими именами. Вы же не хотите сказать, что злые нацисты убивают чьих-то детей просто для того, чтобы доставить горе их родителям? Они ведь, кажется, приводят какие-то аргументы в защиту подобной практики? Они вам знакомы, эти аргументы?

– Я вам уже говорила, – неожиданно возвысила голос Франциска, – никакие... слышите, никакие!.. рациональные соображения не могут оправдать машину детоубийства. Я даже не говорю о муках убиваемых детей, у которых отнимают жизнь ради отвлечённых догм евгеники! Но ещё есть страдания родителей. Мать, ребёнку которой угрожает опасность... у которого отнимают её малютку, её кровиночку, чтобы лишить жизни... да она готова отдать собственную жизнь, чтобы только защитить его! – она обвела взглядом аудиторию.

"Нехитрый манёвр" – подумал Власов. Похоже, госпожа Галле искала случая лишний раз намекнуть аудитории на то, что её недостаточно впечатляющее выступление накануне было продиктовано страхом за сына.

– Да, – согласился он, – родители таких детей страдают. Но ещё больше они страдали бы, если бы ребёнок остался жив. Вы знаете, что это такое – жить с умственно неполноценным, содержать его, заботиться о нём, терпеть его? Или, в случае неизлечимых болезней – каждый день смотреть на то, как вашего ребёнка покидает жизнь, капля за каплей? Что может быть хуже этой пытки? А ведь это может продолжаться годами. За это время родители, если они здоровы, могли бы завести новых детей – или же сознательно отказаться от продолжения рода, если они больны. А если такой ребенок переживет своих родителей, кто будет заботиться о нем после их смерти?

– Стоп-стоп-стоп! – выставил ладонь вперёд Эдик. – Давайте не будем здесь рассуждать о том, что чувствуют умирающие. Вы, кажется, задали вопрос о том, кто не должен сидеть в тюрьме. Может быть, сначала выслушаете ответ?

– Да, разумеется, продолжайте, – тут же отступил Фридрих на прежние позиции. – Мне очень интересно, – добавил он, не лукавя: ему и в самом деле было интересно.

– Вторая категория преступно осужденных – за половую ориентацию, – продолжил Эдик. (Вчерашняя передача избавила Фридриха от необходимости спрашивать, включает ли он в это число и педофилов). – А также проституцию и порнографию. Пользоваться или нет соответствующими услугами – личный выбор каждого. Государству не место в постелях своих граждан.

– Вам известна статистика о прямой связи между доступностью порнографии и числом преступлений на сексуальной почве? – осведомился Власов. – Американская статистика, между прочим. В частности, исследование доктора Курта...

– Есть ложь, большая ложь и статистика, – выдал Игорь очередную заранее заготовленную фразу. – Девяноста процентов умерших от рака ели огурцы.

– Да, но у тех, кто огурцы все-таки не ел, рак встречается ничуть не реже, – спокойно пояснил Фридрих. – С порнографией же картина совершенно иная.

– Ну давайте судить за продажу вилок, раз вилкой тоже можно убить! – воскликнул Эдик.

– Можно, – снова согласился Власов. – Но вилка не провоцирует преступных желаний. В отличие от порнографии. За продажу наркотиков вы тоже предлагаете не наказывать? – этот вопрос он задал с умыслом.

– Наркотики должны быть легализованы! – воскликнул лохматый с амулетами. Анатомию колена своей соседки он, похоже, уже изучил в подробностях – во всяком случае, руку оттуда убрал.

– Во всяком случае, легкие, – дипломатично заметил Эдик. – И уж, конечно, нельзя наказывать за их потребление. Это – личное дело каждого, как относиться к своему здоровью. Пока он никого не убил и не ограбил...

Фридриха подмывало еще раз спросить Эдика насчет пьяных водителей и посмотреть, хватит ли у того наглости и теперь назвать аналогию некорректной. Но вместо этого он поинтересовался:

– Значит, если бы продажа наркотиков была легализована, член демдвижения мог бы этим заниматься?

Эдик слегка замешкался, но Игорь ответил с вызовом: – А почему член демдвижения не может участвовать в легальном бизнесе? – (Американское словечко резануло Фридриху слух). – Вот, например, фабриканты спиртного становятся солидными, уважаемыми людьми. ("К великому сожалению", – подумал Власов). Если, конечно, выпускают качественный продукт.

– Хорошо, – кивнул Фридрих. – Значит, наркоман тоже может быть членом демдвижения?

– А почему бы и... – снова начал Игорь, но его перебила Ирина:

– Игорь, сам подумай. Даже в случае легализации, на что способен наркоман ради дозы...

– Мы не должны отказывать гражданам в гражданских правах лишь на том основании, что они употребляют психоактивные вещества, – упорно настаивал Игорь. – В том числе в праве на политическую жизнь. Иначе, повторяю, мы должны будем ввести для членов партии сухой закон – он хотел что-то еще добавить, но умолк. Продолжение, однако, угадывалось весьма отчетливо: "много ли нас тогда останется?"

– То есть в партийных программах этот пункт не отражен? – уточнил Фридрих.

– Транснациональные радикалы требуют легализации наркотиков! – упрямо повторил лохматый. Прочие не были столь решительны.

– В общем, да, – признал Эдик, – в явном виде это обычно не прописано. Хотя... думаю, вопрос решался бы индивидуально.

– Понятно, – кивнул Фридрих. – То есть вы не против наркомании и наркоторговли, не против того, чтобы число наркоманов росло – ведь всякое предприятие, в том числе и легальное, заинтересовано в расширении рынка – но при этом не очень бы хотели, чтобы наркоманами становились ваши люди?

– Мы против наркомании, – неожиданно заявил Эдик, – мы не против наркоманов. Просто наркоторговлю нужно ввести в цивилизованное русло, как это сделано на Западе, например, во Франции, а не отдавать на откуп мафии. Зло все равно невозможно искоренить декретами, так что...

– Вот-вот, причем легальные наркоторговцы будут платить налоги, – вмешался Игорь – которые можно направлять на финансирование клиник для лечения наркоманов.

Фридрих не мог не восхититься этой потрясающей логикой.

– Почему бы тогда не легализовать и убийства? – осведомился он. – Выдавать лицензи наемным убийцам, брать с них налоги на помощь родным жертвы... и вообще заменить весь Уголовный кодекс прейскурантом. А что касается декретов, то ими зло действительно не искоренишь. А вот надежными полицейскими силами, имеющими соответствующие полномочия – очень даже. Если не искоренить, то, по крайней мере, очень сильно сократить. Черный рынок всегда намного уже легального. В конце концов, и в Райхе, и в России наркоманов практически нет.

– Вы опять ссылаетесь на лживую официальную статистику, – брезгливо изрек Игорь. – В Москве и Бурге наркоманов полно. Причем если в Москве в основном анаша и ЛСД, то в Бурге все больше тяжелые.

– Тяжелые – это героин? – прикинулся простачком Фридрих.

– Разные, – неохотно ответил Игорь. – В том числе героин. Или штрик.

Это-то Власов и хотел услышать. Помимо того, что сказанное подтверждало прошлую информацию, оно еще и свидетельствовало, что российские либералы – во всяком случае, некоторые из них – в курсе весьма специфических дел. Разумеется, Игорь не сказал ничего такого, что позволило бы привлечь его хотя бы в качестве свидетеля. И было бы верхом наивности надеяться, что скажет. Но, как говорится, sapienti sat.

– Что ж, возможно, у меня устаревшие сведения, – смиренно признал Фридрих вслух. – Насколько я знаю, еще несколько лет назад такого не было.

– Времена меняются, – пожал плечами Игорь.

– Господа, давайте не отвлекаться на посторонние темы, – вмешался Эдик. То ли он опасался, что Игорь все же сболтнет лишнего, то ли просто заметил, как кое-кто из присутствующих – вероятно, "интересующиеся", а не члены демократических партий – с интересом смотрят на Власова и с явным скепсисом воспринимают слова его оппонентов. – У нас тут не круглый стол по проблеме наркотиков, а обсуждение политики демократического движения в России и прием заявлений от желающих вступить в наши ряды... У кого-нибудь есть вопросы ближе к теме?

– У меня, – жестом примерного ученика поднял руку розоволицый юноша. – Вот тут, – он поводил пухлым пальцем по лежащему перед ним бланку некой анкеты, – во вступительном заявлении требуется указать адрес по месту прописки. Но ведь в программе демократических либералов сказано, что они против института прописки как нарушающего право человека на свободный выбор места жительства!

– Где? Дайте посмотреть, – Эдик придвинул к себе бланк. – Хм, да, действительно. Ерунда какая-то. Знаете, напишите, что вы, вступая в ряды ДЛ, отказываетесь заполнять этот пункт как несоответствующий партийной программе. Прямо в этом пункте и напишите. Хорошо, что вы заметили, я передам, чтобы исправили... – он вернул бланк юноше. – Хотя... знаете, адрес все-таки укажите на всякий случай, но припишите, что это адрес не прописки, а текущего места жительства. А с институтом прописки вы, в соответствии с партийной программой, не согласны...

Юноша, наклонив голову от усердия, принялся вписывать меленькими буковками всю эту конструкцию в отведенное под адрес место. Фридрих понял, что он оказался первым, кто обратил внимание на несоответствие между программой и анкетой одной и той же партии. Сколько в ней уже членов? По оперативным сводкам, кажется, около тысячи...

– Я бы все же хотел уточнить, – снова подал голос Власов. – По политике демдвижения. Предположим, вы придете к власти. Я правильно понял, что в этом случае наркотики, проституция и порнография будут легализованы, а смертная казнь и трудовые лагеря отменены?

– Да, во всяком случае, определенные формы будут легализованы, – ответил Эдик, с трудом сдерживая раздражение. – Демократия – это строй для живых людей со всеми их недостатками, а не для нацистских юберменшей.

– Недостатки есть у всех, – признал Фридрих, – просто при одной системе их стыдятся и стараются преодолеть, а при другой ими гордятся. Но, между прочим, кто вам сказал, что эти живые люди вас поддержат? Вы вообще собираетесь спрашивать их мнения, прежде чем принимать такие законы?

– Это только тоталитарные режимы не спрашивают ничьего мнения, – снова заколыхалась толстая в розовом, – а при демократии законы принимает всенародно избранный парламент. Не тот театр опереты, что ныне заседает во Дворце съездов, а настоящий. Для того, чтобы прийти к власти, мы должны будем иметь в этом парламенте большинство, а это автоматически значит, что народ нас поддерживает.

– Отнюдь не значит, – покачал головой Фридрих. – Во всех атлантистских странах, где отменена смертная казнь, абсолютное большинство народа выступает за ее восстановление. Но их демократически избранным политикам на это плевать.

– Не по всем вопросам следует спрашивать мнение народа, – заявила толстая. – Этак можно устроить референдум, надо ли платить налоги.

– Полагаю, большинство ответило бы положительно, – возразил Фридрих. – Вы слишком плохого мнения о народе, о котором печетесь. Большинству людей вполне понятна необходимость налогов как таковых. Другое дело – конкретные налоги: если бы бюджет демократических стран принимался на референдуме, мало кто стал бы оплачивать из своего кармана содержание нежелающих работать паразитов или тех же избавленных от смерти убийц...

– И фундаментальную науку тоже, – заметил козлобородый.

Власов посмотрел на него с интересом: это был первый резонный контраргумент за весь разговор.

– Возможно, – не стал спорить Фридрих, – хотя это зависит от пропаганды. В пятидесятые-шестидесятые наука в Райхе была безумно популярна. Конечно, это было связано с ядерной гонкой и космическими успехами, то есть задачами военно-прикладными... но прикладные цели способствовали росту интереса и к фундаментальной науке. Да и сейчас на Райхсфернзеен множество познавательных передач, что отражается и на высоком конкурсе в технические вузы. Если же с утра до вечера крутить фильмы о безумных ученых, мечтающих уничтожить весь мир, и о простых парнях, спасающих человечество от этой напасти, то и результаты будут оответствующие. Так что объяснить народу полезность науки вполне реально, поскольку есть аргументы в ее пользу. А вот объяснить полезность отмены смертной казни, как видите, не получается.

– Если народ не дорос до цивилизованных норм, власть не должна идти у него на поводу, – упрямо повторила толстая.

– А откуда следует, что эти нормы – цивилизованные?

– Потому что по ним живет цивилизованный мир!

– То есть, по-вашему, Райх, занимающий лидирующие позиции в области космоса, реактивной авиации, рехнертехники, медицины, математики и ряде других областей, не говоря уже о достижениях в сфере искусства, цивилизованным не является. Ладно. А как быть с Соединенными Штатами Америки, где смертная казнь есть, и за наркотики карают весьма сурово?

– Уже не во всех штатах, – не смутилась толстая. – И со временем эти пережитки варварства будут отменены и там.

– Вопреки воле населения? А как же демократия?

– А демократия – это не власть большинства, – заявил вдруг Игорь. – Это – защита меньшинства.

– Преступного меньшинства?

– Вы опять все пытаетесь свести к преступникам! – воскликнул Эдик.

– Любого меньшинства, чьи права угнетаются, – пояснил козлобородый.

– Почему бы, в таком случае, всем этим угнетаемым меньшинствам не собраться и не уехать туда, где их привечают? Если уж речь не о преступниках. Теперь ведь эмигрировать на Запад намного проще, уже не надо придумывать себе юдское происхождение...

– В программе нашей партии записан отказ от эмиграции, – заявил Эдик. – То же самое, кстати, пишет и Новодворская. Мы должны делать свое дело здесь, каждый на своей родине.

– Но зачем? Зачем разрушать то, что работает, если можно просто уехать?

– Потому что Империя должна быть уничтожена!

Это сказал молодой человек, сидевший через два стула от Марты вполоборота к Фридриху. Второй из двоих, адекватно отреагировавших на фразу о приоритете прав человека над справедливостью.

Со своего места Власов мог окинуть его взглядом почти целиком, так что теперь пригляделся к юноше более внимательно. Как и Марта – ну, может, несколько в меньшей степени, чем Марта – тот смотрелся выигрышнее, чем большинство. Его облик портили разве что средней степени небритость (судя по тому, что черной щетиной зарос не только подбородок, но и шея, она не была сознательно выбранным атрибутом – юноше просто было лень бриться) и нелепое сочетание линяло-синей американской куртки-джинс (скорее всего – местной подделки) с черными костюмными брюками. Темные же волосы были чистыми и достаточно аккуратно подстриженными, хотя и слегка длиннее поощряемой РОМОСом нормы. Черты в меру длинного лица, может быть, чуть крупноватые, но правильные, чем-то напомнили Фридриху его собственные юношеские фотографии. На куртке парня вызывающе красовался круглый значок с надписью "Хочу в Америку!" на звездно-полосатом фоне, а широкий проклепанный ремешок часов на левом запястье должен был, очевидно, свидетельствовать о симпатии к тяжелой "металлической" музыке, распространившейся в последние годы и в Райхсрауме. Но, несмотря на все неформальные элементы, на лбу у молодого человека так и читалось "мальчик из хорошей семьи, окончивший школу с единственной тройкой – по физкультуре".

– Какая империя? – осведомился у него Фридрих. – Россия или Райх?

– Любая, – незамедлительно ответил парень. – Империи не имеют право на существование.

– Как насчет США? – Власов показал взглядом на его значок.

– США – не империя. Она похожа по внешним признакам, но это особый случай. Вообще, в преддверии референдума в Райхе я написал статью, где все это популярно объясняю. В чем суть империй и почему необходима их дезинтеграция. Разрешите, я зачитаю, – последнее адресовалось, очевидно, не Власову, а местным хозяевам; юноша приподнялся на стуле, роясь в карманах куртки. – Здесь немного, – поспешно добавил он, пока никто не успел возразить. – Собственно, я бы хотел предложить ее "Свободному слову".

– Позвольте узнать, молодой человек... – начал Фридрих, но тот резко перебил:

– Меня зовут Юрий!

Как видно, указания на недостаточно солидный возраст успели его основательно достать.

– Хорошо, – кивнул Фридрих. – Позвольте узнать, Юрий, сколько вам лет?

– Девятнадцать, – ответил юноша с готовностью к агрессии в голосе. Фридриху подумалось, что он, возможно, даже добавил себе несколько месяцев.

– И вы студент?

– Студент.

– Ничего не меняется, – констатировал Фридрих. – "Дайте русскому студенту карту рая, и он наутро вернет ее вам со своими исправлениями".

– Вы совершенно напрасно иронизируете, – отрезал тот, разворачивая сложенные вчетверо листочки, покрытые крупным машинописным текстом. Очевидно, денег на друкер у Юрия не было.

– Это не я. Это Достоевский. Вы его читали? "Бесов", например.

– Достоевский – мой любимый писатель, – гордо провозгласил юноша. – И "Бесы" – классная антикоммунячья вещь. Недаром ее Плешивый так не любил. (Фридрих невольно покосился на Эдика, но тут же сообразил, что имеется в виду Ленин). Но это не значит, что я согласен с Достоевским во всем остальном. Он мне, если угодно, интересен как диагност, а не как лечащий врач.