Текст книги "Юбер аллес (бета-версия)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

Соавторы: Михаил Харитонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 86 страниц)

– Это что, мусульманская поговорка? – удивился Власов.

– Нет, русская, – с удовольствием возразил Эберлинг, – хотя, кажется, корни у нее оттуда... Я имею в виду, что находившееся в этом месте ни при каких реальных обстоятельствах не пришло бы к Веберу само. Обоим условиям удовлетворяет, например, госучреждение. Частная фирма куда менее вероятна. Другой подходящий пример – некий достаточно респектабельный салон. Ну, скажем, сходка умеренных демократов, отвергающих насильственные методы борьбы с властью. Отвергающих, но...

В кармане Власова мелко затрясся целленхёрер.

– Власов, – это был голос фрау Галле. Судя по началу разговора, она решила не утруждать себя приветствиями. – У меня несчастье. Вы мне нужны сейчас же. Выезжайте немедленно к гостинице, ждите меня у входа...

Фридрих решил, что подобный тон по отношению к себе позволять нельзя: похоже, нахальная бабёнка уже вообразила, что он у неё в кармане.

– Во-первых, – ледяным голосом произнёс он в трубку, – здравствуйте. Во-вторых, вы нарушили нашу договорённость: звонить мне каждый день и сообщать о ваших планах. В-третьих, я занят. Возможно, когда я закончу свои дела, я смогу выкроить время, чтобы повидаться с вами. Если, конечно, вы мне скажете, в чём дело. И если я сочту нужным...

– Бросьте, – простонала в трубку журналистка. – Всё очень серьёзно. Я не знаю, что делать. Я в отчаянии. Бросайте все свои дела и приезжайте.

– Сначала объясните, что у вас стряслось, – потребовал Фридрих.

– Не могу. Вы взрослый человек и должны понимать... Выезжайте, всё объясню потом.

Власов прикинул уровень истерики в голосе Галле, и решил, что причина может быть только одна.

– Что-то с Микки?

Журналистка сдавленно охнула.

– Вы... вы не должны были этого говорить... Ладно, теперь всё равно. Да. С Микки. Выезжайте.

– Подождите немного. Как это произошло? При каких обстоятельствах? Возможно, я смогу что-то узнать...

– Нет. Вы ничего не поняли. Выезжайте сейчас же – или больше никогда меня не беспокойте. Слышите? Вы нужны мне здесь, сейчас... выезжайте!... – в трубке раздались короткие гудки.

Kapitel 18. Тот же день, позднее утро. Москва, улица Гудериана, 1, корпус 2 – улица Бутырский Вал, 8а, кв. 23.

Журналистка плюхнулась на сиденье «BMW» как мешок с крупой. Ее лицо выглядело осунувшимся и постаревшим.

– Они похитили Микки, – наконец, выдавила из себя журналистка.

– Кто – они? – решил выяснить Власов.

– Вы что, не понимаете? Они! – у фрау затрясся подбородок. – Они! Теперь я не знаю, что они с ним сделают. Накачают наркотиками. Или будут пытать. Или заставят отказаться от меня... Я не знаю. Они на всё способны. Вы хоть что-нибудь понимаете? – обратилась она, наконец, к Власову.

– Пока ничего, – честно ответил тот. – Кроме того, что, торопясь к вам, я трижды нарушил правила дорожного движения. Хорошо, что дорожной полиции на месте не оказалось.

Это было не совсем так: в одном месте он таки напоролся на пост. Похоже, однако, что обещание давешнего патрульного занести номер его машины в особый список было выполнено – погони за ним не было, и на следующем посту его не останавливали. Однако, штрафная квитанция на него выписана и придётся её оплачивать... Стоит ли истерика фрау Галле этих расходов, он пока не понимал.

– Какая полиция? Какие дороги? – продолжала истерить журналистка. – Вам что, не ясно, что это операция ДГБ и гестапо? Они действуют вместе, эти выродки, это всё одна шайка. Ирину они тоже, наверное, убили. Они всех убивают. Меня тоже убьют. Сначала будут пытать, потом убьют, они всегда так делают, – порадовала она Власова оптимистичным прогнозом. – Я не знаю теперь, как быть. Надо прятаться, а я не знаю где. Это вы уговорили меня остаться здесь, – внезапно вспомнила она. – Вы меня подставили. Либо вы из их шайки, либо вас разыграли втёмную.

– Вы бредите, – резко сказал Власов. – Вы только что говорили о какой-то там операции гестапо. В таком случае, в Берлине вы тоже были бы уязвимы.

– Идиот. Простите, но вы идиот. Вы ничего не понимаете в тайных операциях, – заявила фрау. Глаза её лихорадочно блестели. – Это стандартная технология: выманить опасного человека на нейтральную территорию, и там ликвидировать. Я стала слишком опасна для них. Меня нужно было выманить сюда, чтобы похитить Микки. Теперь я всё понимаю. Меня посадили на крючок. Это была спецоперация. Знаете, что такое спецоперация?

Фридрих деликатно промолчал.

– Они всё это спланировали с самого начала. Ничего не было. Никакой книги. И никакого старика-пилота. Всё ложь. Старуха тоже лжёт. Она работает на них. Все лгут. Это всё подстроено.

Власов отметил про себя, что генерал-танкист неожиданно стал лётчиком.

– Что за старуха? – осторожно спросил он, надеясь узнать больше.

– Какое всё это сейчас имеет значение? – истерично взвизгнула фрау Галле. – Микки похищен! Вы понимаете? Там никто не отвечает! Они взяли всех! Всех! Вы хоть это понимаете?!

– Я только больше запутался, – пожал плечами Власов. – Прекратите истерику и объясните, в чём дело. Где был Микки, когда его похитили?

– Я оставила его... в надёжном месте. Мне за неё ручались мои берлинские друзья.

– За кого ручались?

– Господи, до чего же вы медленно соображаете! У этой женщины, как её... м-м-м... Что я несу... Неважно. Всё это неважно. Я оставила Микки в её доме. Сегодня утром я звоню... никто не берёт трубку. Я как дура звонила через каждые пятнадцать минут... а потом кто-то снял трубку, и голос был другой. Понимаете, другой! Он сказал, их арестовали! Их всех взяли! – фрау зарыдала.

– Адрес! Назовите адрес квартиры, где вы оставили сына. Мы сейчас же едем туда, – распорядился Власов.

– Вы сошли с ума! Там наверняка засада!

– Я пойду один, – внушительно сказал Фридрих. – Если со мной что-нибудь случится, – добавил он, – вы успеете скрыться.

– Боже, какой вы всё-таки глупец... Хоть один настоящий мужчина остался в этом сумасшедшем мире! – не слишком логично закончила фрау. – Вы правы, правы. Нужно действовать. Едем.

– Куда?

Этот простой вопрос заставил журналистку призадуматься.

– Вообще-то, – промямлила она наконец, – я не помню эти русские названия... Меня довезли друзья... У меня только телефон... Нет, конечно, мне же адрес дали... – фрау запустила руку в сумочку, выгребла откуда-то из её недр растрёпанную записную книжку и принялась лихорадочно листать.

Она пролистала её насквозь два раза, пока, наконец, не нашла нужную страницу.

– Вот, – она протянула Власову книжицу.

Фридрих отметил про себя, что адрес написан по-русски – то есть, очевидно, не рукой фрау.

Посмотрев адрес, он заложил нужное место, а записную книжку сунул в карман, пробормотав, что ему нужен номер квартиры. Франциска не отреагировала, на что Власов и рассчитывал. Он надеялся улучить момент и изучить книжку поподробнее: замусоленные листочки могли содержать ценную информацию.

Ехать оказалось далеко – на Бутырский Вал. Навигатор начертил длинную красную линию, в трёх местах которой мигали красные клубочки пробок. Объезды были тоже длинными и неудобными – красная линия переламывалась через себя, углубляясь в какие-то мутные переулки и дворы, в которых немудрено заблудиться и опытному водителю, знающему город как свои пять. Да еще этот чертов снегопад...

По дороге журналистка немного оправилась от шока и даже смогла более-менее внятно рассказать о произошедшем.

По её словам, шестое февраля она посвятила встречам с некими людьми, которых ей рекомендовали в Берлине. Эти люди встретили её чрезвычайно радушно и немедленно взяли на себя львиную долю бытовых проблем. В частности, откуда-то возник некий очень любезный молодой человек на роскошном "Запорожце", который предложил себя фрау в качестве добровольного помощника по части московских разъездов. Фрау милостиво согласилась, после чего её немного покатали по Москве (тут она ненадолго забывшись, защебетала – "вы знаете, Власов, тут, оказывается, очень мило, особенно на Тверской... вы были на Тверской? обязательно побывайте, хотя я там осталась без единого пфеннига..."), после чего повезли прямиком на какую-то квартиру в многоэтажном жилом доме, в которой размещалась редакция "Свободного слова". Там её опять же принимали чрезвычайно почтительно и даже уговорили было дать небольшое интервью, но тут Микки закапризничал. И она так и не смогла пообщаться с этими замечательными людьми подольше...

Фридриху пришлось делать три дела сразу: вести машину сквозь снежную пелену, сверяясь с навигационной системой, слушать всхлипывания фрау, и одновременно напряжённо размышлять. Судя по всему, вчера у милой дамы был интересный день: даже сейчас она вспоминает о нём с явным удовольствием... Ну конечно, из салона "Запорожца" действительность выглядит совсем иначе, нежели из бокса тюремной больницы... Удивительно, с чего это вдруг второразрядной журналистке, пусть даже из братской "Либерализирунг", оказывают такие почести... Впрочем, некоторые моменты очевидны. Например, в "Свободное слово" её повезли, чтобы устроить встречу с западными корреспондентами – которые, скорее всего, были вовремя извещены всё теми же любезными людьми о том, где её можно найти. Власов вспомнил о шустром Майкле Рональдсе – почему-то он был уверен, что тот подъехал к редакции первым. Увы, гадкий Микки своими капризами сорвал все планы... В таком случае, – сделал вывод Власов, – замечательные люди, принимающие фрау, должны были сделать попытку нейтрализовать мешающий фактор. То есть убрать куда-нибудь Микки. Куда?

– Вам предложили временно поселить ребёнка в какой-нибудь семье, чтобы, так сказать, развязать вам руки? – прервал он собеседницу.

– А вы проницательный человек... – в голосе Франциски прорезалась нота удивлённого уважения, – да, одна милая фрау сказала, что повсюду таскать с собой мальчика слишком жестоко, и я с этим согласилась. Вы же знаете, у Микки очень тонкая нервная организация... – тут она, похоже, вспомнила разговор в гостинице и прикусила язык. – И тогда она предложила мне помочь. Сказала, что у неё есть огромная квартира в приличном районе, где живёт её бабушка, которая обожает возиться с детьми... Она позвонила туда, и скаала, что бабушка будет очень рада... Мне пришлось долго уговаривать Микки, – вздохнула она. – Но сейчас мне и в самом деле нужно было развязать себе руки. Под вечер я, наконец, уломала его хотя бы съездить посмотреть квартиру и эту бабушку... Тот молодой человек меня подвёз. Такая милая старая женщина, – она неожиданно шмыгнула носом. – И Микки там тоже понравилось. Представляете, он сам решил остаться – один, без мамы... Всё-таки он очень смелый мальчик... Если бы я знала...

– Бабушка русская? – на всякий случай уточнил Власов.

– Что вы! Конечно, она их наших! Её зовут Берта... Берта... Забыла как дальше. Неужели я оставила бы Микки на русскую... – журналистка проглотила конец фразы, видимо, вспомнив о происхождении собеседника. Дальше рассказ фрау стал более путаным и невнятным. По её словам, она объяснила понравившейся ей бабушке, как обращаться с Микки, и предупредила, что позвонит позже. Потом всё тот же любезный молодой человек на "Запорожце" якобы порывался поужинать с ней вдвоём, но она отклонила приглашение, потому что у неё "была ещё одна важная встреча", на которую она намеревалась поехать одна, но в результате вроде бы так и не поехала. Тут фрау Галле начала темнить. По её словам, она где-то гуляла, куда-то заходила, и, по её словам, "приняла лишнего". Дальше она каким-то образом добралась до гостиницы и быстро заснула.

Фридрих решил, что фрау вряд ли осмелилась бы гулять по Москве в одиночестве. Насчёт "лишнего" фразу, скорее всего, не врёт – но вряд ли она натрескалась одна, это было бы уж слишком. Значит, она с кем-то встречалась, и не хочет ему об этом рассказывать. С кем? Уж не с Рональдсом ли? Или она всё-таки нашла ниточку, ведущую к таинственному старику? Или это что-то связанное с политикой? Впрочем, Власов понимал, что сейчас он всё равно не добьётся толку, и решил слушать дальше.

Финал истории был прост. Госпожа Галле проснулась поздно и с больной головой. Кое-как приведя себя в порядок, он позвонила в квартиру, где оставила Микки. Трубку не брали. Разозлившись, она стала названивать каждые пятнадцать минут. Наконец, после часа непрерывного трезвона кто-то всё-таки снял трубку с рычага и "таким, знаете, железным голосом" сказал по-дойчски, что все арестованы. Тут она снова зарыдала, так что Власову не удалось добиться от неё точного воспроизведения фразы.

Госпожа Галле начала названивать по всем имеющимся у неё телефонам – однако, друзья, столь трепетно опекавшие её накануне, как будто куда-то попрятались. Во всяком случае, трубку никто не брал. Это окончательно убедило её в том, что произошло самое страшное: она угодила в ловушку спецслужб. В полном отчаянии она позвонила Фридриху.

Власов прикинул шансы на тот или иной исход. Разумеется, в арест или похищение – во всяком случае, произведённое силами тех организаций, которые упоминала впечатлительная журналистка – он не верил. Однако, какая-нибудь неожиданная пакость и в самом деле могла произойти. Исходить она могла, разумеется, только от любезных друзей фрау. Идиотская фраза про арест, правда, не вписывалась ни в какую версию. Впрочем, возможно, фрау решили как следует напугать? Похоже, с ней здесь обращаются как с дурочкой... И вполне заслуженно, – решил Фридрих.

Чем ближе они подъезжали к дому, тем больше нервничала журналистка. Когда же они въехали на саму улицу, женщина снова сжалась в комочек, всем своим видом показывая, что готова к новой истерике.

Последний разворот – остался позади большой дом, увешанный рекламой – и "BMW" вкатил в узенький слякотный проулок. За ним открылся небольшой дворик, забитый машинами.

Заглушив мотор, Власов бросил Франциске: "ждите меня здесь, если что – звоните", и, не оглядываясь, пошёл к подъезду. Госпожа Галле что-то робко пискнула вслед, но он не расслышал.

За то время, пока они ехали, с погодой произошла обычная для Москвы метаморфоза: плавно опускавшийся снег, в котором, если забыть о порождаемых им дорожных проблемах, было даже что-то элегическое, превратился в настоящую метель с резким и злым ветром. Власов поспешно достал перчатки и с удовольствием натянул их на руки, жалея, что нечем прикрыть лицо. Пожалуй, летный шлем с прозрачным забралом-экраном сгодился бы здесь в самый раз...

Дом был старым, солидным, построенным явно не вчера. Чёрную дверь из потемневшего резного дерева украшали следы снежков – видимо, резвились дети. Власов невольно вспомнил, как выглядел снег московских дворов до снегопада – грязный, ноздреватый, с желтыми подтеками собачьей мочи – и его передёрнуло.

В косяк был вделан крохотный домофон с металлическими бусинками кнопок. Фридрих открыл книжку, ткнул пальцам в кнопки 2 и 3 – это был номер квартиры – и стал ждать. Домофон тихонько зачирикал. Чирикал он минуты три, потом смолк. Похоже, в квартире и впрямь никого не было.

Тем не менее, войти внутрь было необходимо. И, желательно, не вызывая подозрений.

Власов решил для начала попробовать самый простой способ, а именно официальный. Он ещё раз осмотрел панель домофона и убедился, что среди кнопочек имеется одна с изображением колокольчика: принятое во всём Райхсрауме обозначение каморки консьержки. Нажал её и приготовился ждать.

На сей раз, впрочем, ожидание было недолгим.

– Слушаю? – раздалось в домофоне.

– Я пришёл с визитом в квартиру двадцать три, – как можно вежливее сказал Власов. – К Берте... – он демонстративно закашлялся, потому что не знал ни отчества, ни фамилии, – отвратительная погода, простите... Мы договаривались о встрече, я звоню, но она, кажется, не слышит...

– Она не слышит, – подтвердил голос в домофоне. – Я вам открою, заходите, – замок в двери щёлкнул.

Внутри подъезда, за вторыми дверями, оказалась просторная лестничная площадка, отделанная белым камнем. Консьержка – маленькая, сухенькая старушка с пучком волос на затылке – сидела в стеклянной кабинке, и, судя по небрежно отложенной в сторону книжке, повышала свой культурный уровень.

– Так вы, значит, к старой Берте? В первый раз? – накинулась она на нового человека. – Если вас не предупредили, то я вам скажу: будете с ней разговаривать, говорите громче. Она плохо слышит. Прошу вас на второй, у нас система учрежденческая, первая цифра – этажность, вторая – квартира...

Власов вежливо поблагодарил бойкую старушку и пошёл пешком на второй.

Между этажами он остановился, чтобы перелистать записную книжку Галле: логика подсказывала, что другой возможности заняться этим ему может и не представиться.

Оказалось, что, несмотря на свой растрёпанный вид, сколько-нибудь полезной информации там не было. По большей части книжку заполняли журналистские заготовки, записанные отвратительно корявым почерком. Кое-где попадались адреса и телефоны, в основном берлинские. Несколько страниц было вырвано.

Нужное нашлось в самом хвосте. На отдельной страничке была выведена большая буква "Z", под которой был список: два адреса и непонятный аншрифт – судя по последним буквам, польский. Там же был телефонный номер, данный Власовым Галле при последней встрече.

Фридрих усмехнулся, достал целленхёрер, перевёл видеокамеру в покадровый режим и аккуратно переснял всё интересное.

Определённо, шпионская техника со времён полковника Исаева продвинулась настолько далеко, что перестала быть шпионской, – подумал он. Фотокамера в целленхёрере – уже распространённая игрушка; видео-, как и еще некоторые специальные функции, пока еще имеются только в таких машинках, как у него, но скоро и они войдут в стандартный набор. Впрочем, всё это мишура. Как и сто, и тысячу лет назад, сотрудник соответствующих служб отличается от обывателя не столько техническим оснащением, сколько начинкой черепа...

Закончив с записной книжкой, он поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь (она была деревянной, с набитым узором из золотыми гвоздиков), решительно нажал на кнопку звонка и невольно вздрогнул – до того пронзительная трель раздалась за дверью.

Дверь открылась через пару минут.

На пороге стояла маленькая аккуратная старушонка непонятного возраста: на вид ей можно было дать от семидесяти до девяноста. Её тщедушное тельце было закутано в засаленный персидский халат, из-под которого выглядывали очень большие мягкие тапочки. Аккуратные белые волосы на голове выглядели неживыми. Пол-лица загораживали огромные очки в тяжёлой оправе. Оставшееся место занимал огромный нос характерной формы. Одного взгляда на этот нос было достаточно, чтобы понять: старая Берта не имеет никакого отношения к арийской расе.

– Штоб вы были здоровы, – заговорила она по-русски, произнося слова громко, но неправильно. – Таки я вас знаю? У меня другие очки и я плохо слышу. Мы знакомы, говорю я вам?

– Вряд ли мы зна... – начал Фридрих, прикидывая, насколько громко нужно разговаривать, и как связаны очки и хороший слух.

Она перебила его на середине слова – так, как обычно перебивают глухие:

– Таки не знаете. Тогда слушайте мине сюда. Я Берта Соломоновна. Я очень плохо слышу. Только высокие звуки. Я умею читать по губам. Но у меня сейчас не те очки. Это очки для чтения, а не для смотрения на людей. Подите ко мне ближе и говорите в моё лицо.

Власов подумал, что оставлять такого ребёнка, как Микки, на глухую, да ещё и подслеповатую старуху по меньшей мере неосмотрительно.

Он подошёл поближе, наклонился над сморщенной старушечьей мордочкой и сказал, отчётливо шевеля губами:

– Моя фамилия Власов. Я друг фрау Галле. Она оставила у вас своего сына...

На этот раз старуха поняла.

– Да, да. Мальчик. Мойше. Хороший мальчик, только беспокойный мальчик. Вы пришли его забрать?

– Нет. Я хочу посмотреть на него. Мне нужно убедиться, что всё в порядке.

Старуха совершенно не удивилась.

– Ну так идите смотреть на своего мальчика. Чего стоите? Проходите пока в обеденную. Я возьму другие очки, чтобы хорошо слышать. – Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла куда-то вглубь квартиры.

Власову ничего не оставалось, как последовать за ней.

"Обеденная" оказалась довольно большой комнатой с высоким потолком, под которым висела огромная люстра. Половину комнаты занимал огромный обеденный стол, застланный чистой, но пожелтевшей скатертью. Вокруг него сгрудилось стадо стульев на гнутых ножках с продавленными зелёными сиденьями. Грозно сверкал набитый хрусталём зеркальный сервант. Стены были увешаны старыми фотографиями в рамочках под стеклом. Под окном дышала жаром старинная чугунная батарея "гармошкой".

В воздухе витал какойто слабый, но неприятный запах. Власову он, впрочем, был знаком по Софии: это была табачная вонь. Здесь курили – и совсем недавно.

Берта Соломоновна тем временем залезла в сервант и извлекла оттуда очки ещё большего размера, чем прежние.

– Ну вот, теперь вы можете, – заявила она, – чего хотели сказать. Лучше по-русски.

Власов повернулся к старухе лицом, и медленно произнес, стараясь отчётливо артикулировать каждый слог.

– Госпожа Галле очень беспокоится за ребёнка. Она звонила всё утро, и никто не брал трубку...

– Я спала, – перебила его старуха. – Я пью снотворное утром. Я имею много макес и утром у меня они болят. Вы таки даже не знаете себе, как болят утром мои макес. Ди цейн вил нит княкн, дер тухес вил нит какн, – она гадко хихикнула.

– А потом трубку кто-то снял. И сказал что-то про арест... – закончил Фридрих.

Старуха сделала гримаску.

– Вот как? У нас сегодня никого нет. Только я и мальчик. Наверное, мальчик пошалил.

– Мать узнала бы голос сына, – возразил Власов. – Она сказала, что это был какой-то металлический голос.

– Ха! Я догадалась. Пойдёмте, – старуха показала на дверь.

В тесном коридорчике, заваленном всяким хламом, стоял колченогий табурет, на котором был укреплён – при помощи проволоки и каких-то завязок – довольно современного вида телефонный аппарат. Фридрих обратил внимание на ручку с английской надписью "volume" – видимо, специальная модель с регулируемой громкостью.

Берта Соломоновна, не глядя, засунула руку под табурет и торжественно извлекла оттуда жестяную трубу в виде расширяющегося конуса.

– Вот. Железный голос. Смотрите сюда.

Власов взял трубу в руки и осмотрел её. Это оказался примитивный рупор. Такие Власов видел в старой кинохронике.

– Он накрыл этим трубку и пугал свою глупую мать, – объяснила Берта Соломоновна. – Мишигин, – добавила она непонятное слово, судя по интонации, не слишком лестное.

– Я всё-таки хотел бы... – начал было Власов, но вовремя вспомнил, что старуха не слышит его, а в темноте коридора ещё и не видит его лица.

– Я показывала Мойше эту трубу. Мне нужна труба, чтобы слушать телефон, – продолжала Берта Соломоновна. – Мальчику понравилось. Бегал по квартире и кричал в неё глупости.

В этот момент аппарат испустил жуткую, режущую уши трель: звонок был выкручен на полную.

Старуха услышала.

– То мне, – она сняла трубку, подула в неё, после чего, сказав "говорите громче!", положила трубку на стул рядом и накрыла её трубой, приставив ухо к отверстию.

– Бум-бу-бу-бу-бум, бум-бум, – загудело в трубе. Фридрих с раздражением подумал, что, если бы не дурацкое приспособление, он услышал бы, о чём говорит собеседник. Похоже, труба была нужна не только для улучшения слышимости, но и в целях конспирации... И всё-таки, почему старуха не купит себе нормальный слуховой аппарат? Зачем все эти нелепые фокусы и ухищрения? Должна же быть какая-то причина...

Тем временем Берта Соломоновна вытащила трубку из-под конуса, коротко ответила: "потом, не сейчас", буркнула в сторону "шмекель" и бросила трубку.

– Вы таки будете смотреть своего мальчика? – спросила она Власова. Тот кивнул.

– Он в дальней. Туда идите, – она махнула рукой в конец коридора.

Фридрих прошёл до конца коридора и распахнул дверь.

Комната, видимо, была чем-то вроде спальни – во всяком случае, там были две большие кровати. На одной из них, раскинувшись, спал Микки, накрытый вязаным одеяльцем. Было видно, как одеяльце чуть поднимается и опускается в такт дыханию мальчика. На той же кровати валялись разноцветные тряпки – видимо, одежда мальчика – и маленький ботиночек.

Хозяйка тем временем дошлёпала до двери.

– Я дала мальчику своё лекарство, – сказала она, даже не пытаясь говорить потише. – Чтобы он спал. Он всю ночь бегал и всё утро. Не может сам заснуть. Надо же спать. Если не спать, заведутся червяки в голове и будут там делать бж, бж, – старуха сделала губами странный звук.

– Вы дали ребёнку снотворное? Это же опасно, – не сдержался Власов, но вовремя сообразил, что старуха его не слышит. Он повернулся к ней и сказал то же самое.

– Вы что-то такое говорите? Я не вижу. Разговаривать в обеденной, – решительно заявила Берта Соломоновна. – Будете кофе?

Власов немного подумал, потом решил согласиться и энергично кивнул.

– Тогда ждите меня. Я сделаю кофе вам и себе. Очень хороший, – добавила она.

Старуха тяжело вздохнула, повернулась спиной – тут Фридрих заметил, что в довершении ко всем прочим своим прелестям она ещё и горбата – и, загребая ногами, потащилась куда-то в темноту. "Баба-Яга" – вспомнил Власов самую популярную героиню русского фольклора.

Вернувшись в "обеденную", Власов решил осмотреться более тщательно – на всякий случай. Его внимание привлекли фотографии на стенах. Они оказались интересными, но непонятными – какая-то барышня в шляпке, кудрявый мальчик, мужчины в шляпах и пиджаках странного кроя (Фридриху вспомнилось старинное слово "сюртук"). В самом углу почти под потолком в узенькой рамке висела пожелтевшая фотокарточка размером с половину почтовой открытки. Власов прищурился – что-то в этой карточке ему не понравилось. Зрение его не обмануло: мужчина на фото был в большевистском мундире с кубарями.

Власов присел на стул с гнутыми ножками и начал размышлять. Похоже, с мальчиком и в самом деле всё в порядке. Правда, старуха дала ему лекарство – но ведь и фрау Галле говорила, что у него плохой сон, и по крайней мере однажды на его памяти заставляла его пить снотворное. Берта Соломоновна могла пользоваться какими-нибудь сильнодействующими средствами, которые могут повредить ребёнку. Но, кажется, она всё-таки отдаёт себе отчёт в том, что делает... Ситуация с "металлическим голосом", который якобы сообщил о каком-то аресте, тоже вроде как разъяснилась: от Микки следовало ожидать пакостей, это вполне в его духе... А всё-таки странно, что мать не узнала голоса своего ребёнка, пусть даже из рупора... Значит, она чего-то боялась – пришёл к выводу Власов. Причём на рецидив страха перед тюрьмой непохоже. Тут что-то другое...

Власов понял, что нащупывает нить. У фрау Галле был повод бояться. И более того: боялась она именно ареста. Она что-то сделала – решил он. И сделала совсем недавно, вот только что. Сделала буквально вчера... и скрывает это. Фридрих решил как следует нажать на журналистку, чтобы вытрясти из неё правду.

Теперь – хозяйка квартиры. Что называется, типаж – внешность, словечки, манеры... Странно – юде обычно стараются не демонстрировать своё происхождение, предпочитая выдавать себя за дойчей. Впрочем, в российских либеральных кругах к ним принято относиться иначе. Да и фрау Галле назвала старуху "нашей", это тоже показательно... Но ведь и консьержка внизу, явная фолька, говорила о "старой Берте" с симпатией. Кстати, откуда у старухи такая роскошная квартира? Берта Соломоновна не производит впечатление состоятельной женщины... хотя это может быть тоже игрой... Держит себя уверенно. Совершенно не удивилась его приходу: видимо, гости здесь бывают часто. И ещё запах табачного дыма... народ сюда ходит непростой. То есть, как минимум, регулярно посещающий посольства или представительства стран западного блока. К тому же привычку к табаку надо ещё где-то приобрести... н-да, интересные господа посещают эту квартирку. И фотография... держать подобное на стене – пусть даже в тёмном углу – мягко говоря, вызывающий жест. Хотелось бы знать, что думает по поводу всего этого ДГБ? Надо будет сделать запрос через Управление...

Заскрипела дверь. В комнату бочком влезла – другое слово тут было бы неуместным, подумал Фридрих, – старуха, неся собой поднос с двумя крохотными фарфоровыми чашечками, кофейником и затейливой стеклянной бутылкой, на дне которой плескалась бурая жидкость.

– Штоб вы знали, настоящий коньяк "Хеннеси", – заявила старуха, пододвигая чашечку поближе ко Власову. Руки у неё были как птичьи лапки – иссохшие и сморщенные.

– Простите, я не употребляю алкоголь, – Власов поднял глаза на старуху и повторил, чётко артикулируя: – Я не буду пить. Я приехал на машине и не хочу неприятностей с полицией, – добавил он, не желая вдаваться в идейный спор.

– Ха! Это для вкуса. Одна ложечка, и вы таки имеете другой кофе. Вы пробуйте, а потом будете мине говорить за мой кофе, – отпарировала Берта Соломоновна и всё-таки влила в его чашку немного коньяка.

Фридрих усмехнулся: старая Берта оказалась настойчивой, чтобы не сказать настырной.

– Ну таки что вам ещё от меня интересно? – спросила старуха, сделав первый глоток.

Власов пригубил напиток. Насколько он понимал, кофе был хороший.

– Я друг фрау Галле, – повторил он. – Она сейчас в чужом городе, и я за неё беспокоюсь. За неё и за ребёнка.

– Вы говорили, как вас звать. Я забыла. Повторите ещё, – потребовала Берта Соломоновна.

– Власов. Фридрих Власов, – повторил он.

Старая Берта помолчала, пожевала губами.

– Вы таки, мне кажется, интеллигентный человек. Зачем вам эта девка? Вы ведь не скажете старой Берте, что имеете всякие виды?

– Что? – не понял Фридрих.

Старуха сделала непристойный жест.

Власов скривился.

– Или это такая ваша работа? – не отставала хозяйка квартиры.

Власов внутренне собрался.

– Ни то, ни другое, – сказал он, смотря в лицо старухи и стараясь артикулировать речь. – Фрау Галле попала в плохую историю. Я должен ей помочь. Вот и всё.

Старуха снова замолчала. Пожевала губами.

– Да, она говорила за вас. Много. Она думает за вас всякие вещи. А я думаю, это такая ваша работа. Я знаю за вашу работу всё что надо. Вы приходите вечером как-нибудь. Мы поговорим о всяких вещах.

– Сейчас госпожа Галле сидит в машине и ждёт меня, – напомнил Власов. – Я должен идти.

– Да. Идите, – разрешила старуха.

– Вы справитесь с мальчиком? – на всякий случай поинтересовался Фридрих.

– Цедрейт мальчик. Я вам скажу такую вещь, что мама плохо его любит, – ответила Берта Соломоновна.

– По-моему, она его слишком любит, – не удержался Фридрих.

– Чего вы такое говорите? Слишком? Может быть. Но она его любит неправильно. Она сделала ему лох ин коп, – безапелляционно заявила старуха. – Я говорю, у него дырка здесь, – она выразительно постучала длинным иссохшим пальцем себе по лбу. Линия волос чуть сместилась, и Власов понял, что старая Берта носит парик.