Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 76 страниц)

– Я не собираюсь никуда попадать, – буркнул брат. По его взгляду, где‑то в глубине, я почувствовала, что он меня слышит и понимает. И глаза у него намокли, если мне не показалось.

В дополнение я воспользовалась своей маленькой хитростью и да, теги показали ярко‑красным: [Шок: Умеренный], [Страх: Выше среднего].

– Тогда перестань делать всё, чтобы туда попасть.

Он сжал губы.

– Я не знаю, что мне делать…

Вот это прозвучало уже совсем иначе.

– С чем?

Он пожал плечами.

– Да со всем.

– Со школой?

– И со школой тоже.

– С бабушкой?

– Не знаю.

– С нами?

Он посмотрел на меня без враждебности во взгляде.

– Не знаю, Марина. Со всем этим.

Я почувствовала, как внутри что‑то болезненно сжалось.

– Саш, я понимаю, что тебе тяжело.

– Не понимаешь! – вскрикнул он.

– Возможно, не до конца. Не буду отрицать. Ты младше меня, более восприимчивый, чем я. И это естественно.

Он посмотрел на стену, в окно, а потом мне прямо в глаза.

– Они оба умерли.

Я кивнула.

– Да, мы потеряли разом обоих родителей.

– Но ты последние годы с нами не жила, у тебя была уже своя взрослая жизнь. А я только с ними и был с рождения. Это другое. Понимаешь, о чём я?

Голос у него дрогнул, и он тут же отвернулся, будто сам разозлился на себя за это.

– Я просыпаюсь иногда и думаю, что сейчас мама зайдёт. Или папа позвонит. А потом вспоминаю…

Он замолчал.

Я ничего не говорила. Просто сидела рядом.

– И всё… Ничего нет…

И в этот момент Сашка уже больше не мог сдерживать слёз…

Глава 25

Марина

Он какое‑то время проплакался, я присела к нему ближе, обняла. И погладила его по голове.

Саша вытер лицо рукавом, отсел чуть подальше. Глаза его блестели.

– Поэтому мне иногда вообще всё равно.

– Именно на школу и образование?

– Да не. На всё.

– На себя тоже?

Он пожал плечами.

И этого движения мне хватило.

– Вот это меня пугает больше всего, Саш.

– Ну… Я же не собираюсь умирать.

– Да я и не говорю, что собираешься… Я говорю, что тебе сейчас настолько всё равно, что ты перестал считать последствия. А это очень опасное состояние.

Он молчал.

– Ты можешь злиться. Можешь не хотеть разговаривать. Можешь ненавидеть весь этот город, школу, меня, кого угодно. Но нельзя делать вид, что тебе всё равно, когда ты сам себя начинаешь тянуть вниз. В болото.

– А что же мне делать?

– Для начала перестать изображать, что ничего не происходит и гробить своё здоровье.

Он посмотрел на дырявый носок и усмехнулся краем губ.

– Эх… дырявый носок.

Я невольно улыбнулась.

– Я не знаю, как это состояние исправить.

– Поэтапно. Но со школой придётся разобраться как можно скорее. И с той плохой компанией тоже. Я не требую, чтобы ты завтра проснулся другим человеком. Мне нужно, чтобы ты перестал общаться с теми, кто тянет тебя на дно. Найди нормальных друзей. Я уверена, у тебя есть такие ребята в классе, в школе в целом.

Несколько секунд мы сидели молча. Думая каждый о своём и вместе об одном.

Я встала первая.

– Умойся. Переоденься. И нужно поесть что‑нибудь.

– Не хочу.

– Пойдём. Там бабушка что‑то готовила, когда я только пришла, судя по аромату. В кругу семьи, где тебя очень любят.

Он посмотрел на меня и больше спорить не стал.

Я подошла к двери и остановилась, взявшись за ручку.

– Саш. И запомни на всю жизнь. Никогда не носи дырявые носки. Либо зашивай, либо надевай новые, а старые выкидывай. За деньгами вопрос не стоит. И постоянно меняй носки, чтобы были чистые. Ни одна уважающая себя девушка тебе не… скажем так, не будет с тобой дружить, если заметит у тебя дырявые носки. Вообще, следи за личной гигиеной безупречно.

Он хмыкнул и кивнул.

Я открыла дверь и вышла в сторону кухни.

Бабушка оторвалась от плиты и обратилась ко мне:

– Ну как, достучалась?

Я подошла к ней и обняла.

– Вроде да. Я надеюсь на это.

Она прижалась ко мне, ничего больше не спрашивая.

Через несколько секунд бабушка отстранилась и посмотрела на меня внимательно.

– Останешься кушать?

Я выдохнула.

– Да, бабушка. Останусь. Я и Сашку подбила, чтобы всем вместе поесть, по‑семейному.

Честно говоря, от такой напряжённой ситуации во мне проснулся зверский аппетит.

Артём

Короче, мы договорились с Виталием Бондаренко из Саратова. После него я встретился ещё с несколькими инженерами‑кандидатами. Взяли тех, кто задавал вопросы и спокойно признавал границы собственного опыта. Один кандидат удивился, когда услышал, что начальником вновь созданного отдела по городскому видеообеспечению станет недавно принятый Бондаренко. Он почему‑то подумал, что таким человеком будет кто‑то из компании, кто уже давно работает. Странные мысли. Я предложил сначала поработать вместе и потом спорить на основании результата. Он подумал и согласился.

Возможно, он таким образом пытался понять, продвигаем ли мы своих сотрудников или он до пенсии будет работать старшим помощником младшего конюха.

Продвигаем. Но на той должности мне нужен был именно кто‑то вроде Виталия. Видимо, он разобрался в своём вопросе, раз согласился. Парень был толковый в своём деле.

К концу недели группа собралась. Виталий получил документы, распределил первые задачи и уже на следующий рабочий день я напомнил Сергею Алексеевичу про обещанный доступ к информации. Напомнил вежливо. Через час нужные контакты появились.

На первое обследование я поехал вместе с ними. Хотелось своими глазами увидеть, во что мы вписались. Виталий взял папку и термос. Рулетку сунул в боковой карман сумки. Остальные инженеры разобрали оборудование: тестер, измерительный инструмент, ноутбук, несколько мелочей, которые могли пригодиться прямо на месте. У машины он быстро объяснил порядок работы, уточнил ответственных и ещё раз прошёлся по тому, что именно нужно получить от объекта. Потом дал каждому отдельный участок.

Я слушал и понимал, что со старшим группы угадал. Сам бы тоже распределил задачи. Только перед этим говорил бы минут пятнадцать, потому что хотел предусмотреть каждый возможный вопрос. Виталий уложился в десять.

– Артём, вы с нами? – спросил он.

– Ага.

– Тогда сначала посмотрим ввод линии связи. Откуда приходит, куда приходит и что там вообще стоит. После этого станет понятно, есть ли смысл подниматься дальше.

На месте довольно быстро выяснилось, что схемы и реальность знакомы лишь поверхностно. На бумаге канал существовал. В здании его никто не мог показать. Один сотрудник уверял, что оборудование стоит в соседнем помещении. Там обнаружился старый шкаф с проводами и шваброй. Швабра выглядела исправной, по ГОСТу. По остальному требовалась дополнительная проверка.

– Вот ваш первый городской объект, – сказал Виталий. – Уже «умнеет», бляха.

– И не говори. Но пока за счёт швабры.

Он засмеялся и позвал местного специалиста. Разговаривал без раздражения, хотя нас уже дважды отправили не туда. Через некоторое время нашли нужное помещение и человека с ключом.

Внутри Виталий перестал шутить. Осмотрел ввод, проверил, куда уходит линия, какое оборудование установлено и откуда оно получает питание. Задал вопросы про перебои связи и электричества, выяснил, были ли аварийные отключения и кто обычно занимается восстановлением. Потом попросил документы на оборудование и объяснил одному из инженеров, что нужно проверить в первую очередь. Никого не одёргивал. Показывать, что знает больше, ему тоже не требовалось. Люди всё равно слушали внимательно.

– Как вам? – спросил я, когда мы вышли.

– Работать можно. Сроки пока называть рано. По документам здесь одна картина, на месте другая. Таких сюрпризов будет много.

– Сергей Алексеевич ждёт предварительную оценку к встрече.

– Предварительную дадим. Только подпишем крупно, что она предварительная.

– И подчеркнём два раза, хах!

По дороге обратно Виталий рассказал, каких специалистов стоит поискать дополнительно. Я записал. Раньше почти каждое техническое решение проходило через меня и Кита. Теперь рядом появился человек, способный видеть отдельно взятый масштабный проект целиком и не требовалось постоянное оперативное вмешательство от высшего руководства. От этого становилось легче и немного тревожно. Компания училась обходиться без моего постоянного участия. Нормальный владелец должен был радоваться. Внутренний «самозванец» интересовался, нужен ли он теперь вообще.

В офисе Виталий через десять минут принёс мне список задач. Вопрос отпал. Работы хватало всем.

– Харизматичный, зараза, – сказал Кит, наблюдая, как он разговаривает по телефону. – Ему даже отказать было бы неудобно на собеседовании.

– Поэтому он и стал начальником отдела.

– Согласен полностью.

Компания менялась быстрее, чем я успевал к этому привыкнуть. Ещё, казалось, недавно нас было двое – я и Кит, ходили два студента‑кустаря, чинили, прокладывали. Теперь компания ширилась отделами всё больше – у долгосрочного проекта появилась отдельная группа, а в моём ежедневнике встречи с администрацией стояли рядом с поездками в больницу. К тому же, я понимал, что этот проект – тоже работа на репутацию. За Тюменью может последовать Тюменская область, а за ней и другой регион.

Появилась короткая текстовая запись от Аркадия Макеева.

«Материалы ушли, процесс кипит».

Я прочитал её и убрал телефон. Потом достал и ещё раз прочитал. Потом снова убрал телефон и вернулся к рабочим вопросам. Ждать публикаций всё равно оставалось за пределами моих профессиональных навыков.

* * *

«Прочитал текстовую запись, убрал телефон, достал телефон, ещё раз прочитал, снова убрал телефон»…

Эх!

Мысль сходить к психологу кружила у меня в сознании как… как назойливая моль. Та, что из шкафа из прошлого, когда я обзавелся первым собственным жильём.

Я вроде как и пытался её отгонять. Потом несколько раз возвращался к ней, снова откладывал и в конце концов поймал себя на неприятном ощущении: я уже не решаю, нужен ли мне специалист. Я решаю, насколько мне стыдно к нему идти…

Причина была довольно глупой.

Я слишком хорошо представлял, что скажут знакомые, если узнают. Не все поголовно, но кто‑то из них вполне может. Причем, как женского, так и мужского пола.

Что‑нибудь вроде: «Ты серьёзно? Ты же мужик. Сам со своими проблемами разобраться не можешь?»

Или хуже:

«Какой ещё психолог⁈ Насмотрятся фильмов гейропейских, а потом ходють к непонятным специалистам! Настоящий мужчина обязан терпеть».

Эта фраза особенно раздражала.

Будто терпеть – это отдельная мужская профессия, а обратиться за помощью автоматически означает расписаться в собственной неполноценности.

К тому же, всё это не просто догадки, домыслы. Я сталкивался с чем‑то таким в прошлой жизни. Например, когда обращался к психологу после тяжёлого развода.

В общем, я никому ничего не сказал. Даже Киту. Хотя, он и проверенный годами малый… но не сказал ему всё равно.

Искал сам. Не по знакомым и не спрашивая рекомендаций – естественно, даже не прибегая к намёками в стиле «да эт, прост, у меня друг из деревни спрашивает». Обычный интернет, сайты частных специалистов, образование, специализация, отзывы. Я несколько вечеров перебирал фамилии и закрывал страницы после пары минут чтения.

В конце остановился на Александровой Юлии Дмитриевне.

В описании было указано: клинический психолог, частная практика, индивидуальная работа со взрослыми, тревожными состояниями и навязчивостями. Диплом и дополнительное обучение были перечислены отдельно.

Этого мне хватило. Понятное дело, что можно написать всё, что угодно, хоть «трижды Оксфорд» и «дважды Йель». Но всё это легко проверяется при личном визите, по необходимости. Если, например, ощущаешь, что психолог несёт какую‑то дичь.

Записался на приём.

Кабинет находился в тихом здании недалеко от центра. Никакой вывески на полдома и слов вроде «ИЗМЕНИ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗА ТРИ СЕАНСА» на двери не было. Уже хорошо.

Юлия Дмитриевна оказалась примерно лет… хмм… двадцати семи‑восьми, как мне показалось. Стройная брюнетка среднего роста, спокойная, аккуратно одетая, без попытки выглядеть особенно загадочной или мудрой. Она открыла дверь, представилась и пригласила меня внутрь.

Кабинет мне понравился.

Два кресла стояли под небольшим углом друг к другу, между ними – невысокий столик с водой и стаканами. У стены книжный шкаф. Несколько растений, светлая лампа, плотные шторы. На стенах не было ни дипломов размером с газетный разворот, ни фотографий с семинаров, где двадцать человек одновременно улыбаются в объектив.

На столе лежал блокнот.

Юлия показала на кресло напротив.

Я сел, положил руки на подлокотники и несколько секунд смотрел куда‑то мимо неё. А потом – и в окно, в поисках пустельги.

Которой там не было…

Она не торопила.

– Можно к вам обращаться только по имени? – вежливо спросила она с мягкой улыбкой.

– Даже нужно.

– Договорились. Ну, Артём, с чего начнём? – спросила она.

– Даже не знаю, если честно…

– Тогда можно с того, что привело вас сюда.

Я усмехнулся.

– А если я скажу, что сам не очень понимаю?

– Это тоже ответ.

Я помолчал.

– У меня всё нормально. Наверное…

Она слегка кивнула, сделав небольшую запись в блокноте.

– Хорошо.

– Работа есть. Компания развивается, мессенджер Dornet тоже набирает обороты – я его создатель. Вы, возможно, о нём слышали. Люди вокруг меня. Никакой катастрофы, казалось бы…

– Я услышала. Мессенджер, кстати, мне ваш очень нравится, сама им регулярно пользуюсь. А теперь попробуйте сформулировать, зачем вы пришли. Просто своими словами, как получится…

Я посмотрел на неё.

– У меня иногда возникает ощущение, что я не настолько компетентен, насколько обо мне думают.

Она что‑то записала.

– В каких ситуациях?

– В работе. Когда появляется человек, который разбирается в чём‑то лучше меня. Когда я передаю кому‑то часть своих обязанностей или делегирую принятие отдельных решений.

– Что вы при этом думаете?

Я пожал плечами.

– Что, возможно, я не так уж и хорош в своём деле или вообще не очень нужен.

Она впервые сделала короткую запись.

– То есть успех другого человека вы иногда воспринимаете как доказательство собственной ненужности?

Я задумался.

– Хмм… Не знаю, как объяснить. Чувствую себя каким‑то юнцом, что ли, ничтожным в эти моменты.

– А если человек просто хорошо делает свою работу?

– Тогда это хорошо для компании.

– Для компании?

– Да.

– А лично для вас?

Я промолчал.

Она не стала заполнять паузу.

– Наверное, как‑то не очень, – сказал я наконец.

– Почему?

– Потому что получается странная вещь. Я вроде бы должен радоваться, что рядом появляется сильный специалист. И я действительно радуюсь. Но одновременно какая‑то часть меня начинает спрашивать: «А зачем тогда ты?»

Юлия кивнула.

– Причем, тут важно отметить. Это не имеет ничего общего с завистью. Или… знаете, есть такой тип руководителей, которые сами по себе ущербные, так они в подчинённые нанимают ещё более ущербных персонажей. Их пресмыкание и лизоблюдство окружающих заботят больше, чем профессиональные результаты. В итоге гниёт вся структура. Но им главное – ощущать себя царьком. Так вот ничего подобного у меня нет. Тут именно привязка к себе самому… Самоедство… Иногда я себя даже спрашиваю – а заслуживаю ли я то, что имею?

– Я поняла. Это похоже на довольно устойчивую схему. Вы можете её замечать не только в бизнесе?

Я подумал о Лене.

О больнице.

О Dornet.

О насланных проверках.

О десятках решений, которые приходилось принимать в последние месяцы.

– Да.

– Где ещё?

– Когда рядом человек, которому плохо, я начинаю думать, достаточно ли я делаю. Когда проект развивается хорошо – думаю, не повезло ли мне. Когда что‑то получается – нахожу причину, почему это получилось не совсем благодаря мне.

– А когда не получается?

– Тогда вопросов почему‑то меньше.

Она чуть улыбнулась.

– То есть, получается, что успех требует от вас доказательств, а неудача – нет.

Я тоже усмехнулся.

– Если так сформулировать, звучит довольно неприятно.

– Зато понятно.

Она положила ручку в блокнот.

– Ладно, про первую тревогу вы мне рассказали. Теперь другая часть. Вы упоминали по телефону, что вас беспокоят некоторые повторяющиеся действия.

Я кивнул.

Вот об этом говорить было неприятнее.

– Иногда я перепроверяю вещи. Попахивает ОКР…

– Пока предлагаю обойтись без стремительной постановки диагнозов. Какие вещи вы перепроверяете, Артём?

– Замки. Сообщения. Документы. Вещи. Иногда рабочие решения. Бывает, прочитаю что‑нибудь, отложу, а через минуту возвращаюсь и читаю снова. Хорошо, что хоть пока не возвращаюсь домой с другого конца города, чтобы перепроверить «выключил ли я утюг», не тыркаю замком двери у автомобиля, чтобы убедиться, что он закрыт, не складываю и не выравниваю пакетики с сахарозаменителем как Мари Шр… в общем… не складываю пакетики.

Блин, чуть не сболтнул лишнего.

– Что вы чувствуете перед повторной проверкой?

– Сомнение.

– Какое?

– Сделано, завершено, безопасно ли? Что мог что‑то пропустить… Юлия, извините, я некоторые вещи могу объяснять немного сумбурно и не слишком последовательно. Учитывая специфику нашей беседы…

Она взяла ручку и сделала какую‑то длинную запись в блокноте.

– Артём, не переживайте. Как я и сказала в самом начале – просто своими словами. И что вы чувствуете, если не проверите?

Я задумался.

– Некомфортно. Иногда очень некомфортно и даже слегка тревожно…

– Что именно может произойти?

– Скорее всего, ничего.

– Но уверенности нет?

– В такие моменты – нет.

Она кивнула.

– Сколько раз вы обычно проверяете?

– По‑разному. Иногда один раз. Иногда два‑три.

– Бывает больше?

Я тяжело вздохнул, опустив глаза в пол.

– Бывает и больше…

Глава 26

Артём

– Сколько времени это занимает?

– Иногда минуту. Иногда дольше. Это не на постоянной основе, выходящей за все разумные границы. Но… достаточно, чтобы я оказался сейчас тут, у вас на приёме.

Психолог что‑то черканула у себя.

– Я понимаю, Артём… Это мешает работе?

– Пока нет.

– Пока?

Я посмотрел на неё.

– Ну пока вроде нет… Но я начал замечать это чаще, чем года полтора назад.

Она снова сделала запись.

– Важный момент. Сам факт, что вы что‑то перепроверяете, ещё не означает, что у вас обсессивно‑компульсивное расстройство.

Я почувствовал некоторое облегчение.

– То есть я не псих и вы не будете закидывать меня «Литием», Юлия? – попытался шуткануть я, чтобы разрядить атмосферу.

– Артём, я бы не стала бросаться такими словами. Это грубое разговорное слово, не медицинский и не психологический диагноз. И насчёт «Лития» – данный препарат прежде всего для биполярного расстройства и некоторых других состояний. По описанным симптомам оснований для него нет.

Я впервые за весь разговор полноценно улыбнулся.

– Хорошо…

– Нам нужно понять структуру и глубину этих эпизодов. Есть ли навязчивая мысль, насколько сильна тревога, возникает ли ощущение, что вы обязаны выполнить действие определённым образом, что происходит, если вы его не выполняете. И главное – насколько это вмешивается в жизнь.

– А если оно пока почти не вмешивается? Ну, вмешивается, но на минималках.

– Тогда это тоже информация.

Она немного наклонилась вперёд.

– Иногда человек действительно просто тревожный и привык перепроверять. Иногда формируется компульсивный ритуал. Разница не в самом факте проверки, а в том, какую функцию она выполняет.

– То есть вы пока не знаете по поводу меня.

– Пока нет.

Мне это понравилось больше, чем если бы она после пяти минут разговора сообщила мне диагноз.

– Ладно, Артём, продолжим нашу беседу. А детство?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что хочу понять, откуда у вас сформировались привычки справляться с тревогой. Какими были отношения с родителями? Было ли много критики? Нужно ли было постоянно соответствовать каким‑то требованиям? Что происходило, если вы ошибались?

Я немного помолчал. Ведь тут пришлось подумать про обе семьи и вывести среднее арифметическое. Благо, в моём случае это было не сложно.

– Ничего экстраординарного.

– Это не значит, что там нечего искать.

– Всякое бывало… Но ничего критичного.

Это было правдой.

Но не всё из правды я мог ей рассказать.

Я не мог сказать, что часть моей жизни вообще осталась в другом мире и закончилась вместе с человеком, которым я когда‑то был.

Но если не про детство, а про молодые годы. Вот тут уже я мог бы теоретически рассказать что‑то. Но только теоретически. На практике же я не мог рассказать про бывшую жену. Про развод. Про ребёнка.

Про то, как некоторые взрослые женщины способны использовать собственного ребёнка как оружие для мести или как инструмент для монетизации.

Для Юлии Дмитриевны этого человека просто не существовало.

Не было брака. Не было развода. Не было той жизни.

Я сидел напротив неё и выбирал из правды только ту её часть, которую мог произнести вслух.

– Короче говоря, сильной жестокости не было, – сказал я. – Но какая‑то критика была. Требования тоже.

– Как вы обычно реагировали на ошибки?

– Старался больше не ошибаться. Словно внутренний голос мне говорил: "Я запрещаю тебе ошибаться', – сказал я с улыбкой, вспоминая мудрые изречения Джейсона Стэйтема.

– У вас прекрасное чувство юмора, значит, ещё не всё потеряно, – ответила она лестно с мягкой улыбкой. – И как? Хороший способ?

– Рабочий.

– Всегда?

Я посмотрел на неё.

– Ну… не так, чтобы всегда, но по большей части.

Она кивнула и что‑то записала у себя.

– Расскажите, Артём, что заслуживающего внимания в контексте нашей беседы происходило с вами за последний год.

И тут список получился длинным.

Жёсткий бой в подворотне – не на жизнь, а на смерть. Компания. Конкурент «ТюменьСервис» и Вадим Кузнецов. Попытки заставить меня продать долю так называемому «заботливому инвестору». Давление. Грязные игры. Проверки. Dornet. Гнусные провокации от Вершининой. Всегда – люди, за которых приходилось отвечать.

Потом Таиланд. Паром. Тот момент, когда мне стало настолько плохо, что я подумал, что могу не выбраться, считая спасательные жилеты. В предполагаемом объяснении Юлии сослался не внезапную паническую атаку. От стресса.

Потом Лена, ДТП, травмы, больница, кома, ожидание новостей от врачей.

Я рассказывал спокойно, невозмутимо, почти деловым тоном. Наверное, даже слишком спокойно. Юлия не перебивала.

Иногда задавала короткий вопрос, иногда просила уточнить, иногда возвращала меня к тому, что я сказал минуту назад.

– Когда Лена попала в больницу, что вы чувствовали?

– Страх за неё. Я почувствовал, как она для меня важна…

– Только страх?

Я задумался.

– Бессилие.

– Это для вас знакомое чувство?

– Не то чтобы постоянное, но не люблю его, когда оно возникает и выбивает почву из‑под ног.

– Почему?

– Потому что обычно я могу контролировать ситуацию и что‑то сделать.

– А там какие ощущения у вас возникали?

– Ощущения того, что я мог только ждать. Как и её родители.

Она кивнула и сделала запись.

– Похоже, вам вообще тяжело находиться в ситуации, где результат не зависит от ваших действий.

Я почему‑то захотел возразить. Но не нашёл, что сказать.

– Да. Наверное.

– Поэтому вы стараетесь всё предусмотреть?

– Да…

В кабинете стало тихо. Юлия не пыталась заполнить эту тишину словами, её задача была – слушать меня как можно внимательнее. Учитывая то, что я какую‑то информацию говорю с паузами. Я и сам это понимал…

– Выступаю в роли локомотива, тянущего состав…

– Вы очень много на себя взяли, – сказала она наконец. – Работа, люди, ответственность за проекты, близкий человек в больнице. При этом от себя вы требуете не просто справляться. Вы требуете быть уверенным, что справляетесь правильно.

– А разве это плохо?

– Нет. Плохо, если единственным доказательством вашей состоятельности становится отсутствие ошибок.

Я усмехнулся.

– Удобная система. Получается, что… ошибся – плохой, не ошибся – просто пока повезло.

– Вот именно, Артём.

Я посмотрел на неё.

Она сказала это совершенно спокойно, без жалости и без попытки меня утешить. И именно поэтому фраза попала точно.

Мы продолжали общаться, Юлия задавала вопросы, я практически честно отвечал, она что‑то записывала.

– Картина постепенно проясняется, но я пока не хочу навешивать на вас громкие диагнозы. Сначала хочу лучше разобраться, как ваши тревоги выражены и как устроены.

Она открыла чистую страницу в блокноте.

– Я хочу, Артём, чтобы до следующей встречи вы просто наблюдали за собой, по возможности. Без переусердствования.

– Записывать?

– Коротко. Не сочинение. Ситуация, мысль, что вы сделали и что почувствовали после этого. Например, скажем: «Прочитал сообщение. Возникло сомнение, что неправильно понял. Перечитал. Стало спокойнее». И всё.

– А если захочется перечитать третий раз? Хах.

– Тоже записать.

– Не запрещать себе силой повторения действий?

– Нет. Пока нет. Я не хочу устраивать вам самодельную терапию до того, как пойму, что именно происходит. Пока не будет полной уверенности.

Я кивнул.

Это звучало разумно.

– И ещё, – продолжила она. – Если окажется, что это действительно обсессивно‑компульсивный механизм, с ним можно работать. Для таких состояний есть вполне конкретные методы. Это не разговоры о детстве по кругу.

– А что тогда?

– Когнитивно‑поведенческая терапия. В том числе работа с навязчивыми мыслями и постепенным отказом от ритуалов и проверок. Но до этого нам ещё нужно дойти. Постепенно.

Она закрыла блокнот.

– Я бы предложила пока встречаться два раза в неделю.

– Так часто, Юлия?

– Я бы не сказала, что это часто. На начальном этапе – два раза. Не потому, что у вас какой‑то тяжёлый случай. Просто информации много, а вы привыкли всё разбирать самостоятельно. Нам потребуется время, чтобы понять, где заканчивается нормальная осторожность и начинается то, что уже управляет вами.

– А таблетки?..

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением и ненавязчивым укором.

– Вы снова собираетесь шутить про «Литий»?

– Не. Извините. Я хочу понимать все варианты.

– Понимаю вас. Сейчас я не вижу оснований начинать медикаментозное лечение только по итогам одной встречи. Я психолог, не врач, поэтому препараты не назначаю. Если в процессе дальнейшей работы появятся основания предполагать, что нужна медикаментозная помощь, я порекомендую обратиться к психиатру.

– Понятно.

– И ещё один момент.

– Какой?

– Вы сегодня несколько раз сказали фразу в духе: «Да у меня всё нормально».

– Было такое.

– Я бы пока эту фразу оставила в покое. Возможно, у вас действительно много чего нормально. Но если бы всё было нормально в том смысле, в котором вы пытаетесь меня убедить, вы бы сейчас не сидели здесь.

Я хмыкнул.

– И, Артём, хочу напомнить: всё, что вы здесь рассказываете, остаётся между нами. Я обязана соблюдать профессиональную конфиденциальность и не разглашать полученную от вас информацию вне оговорённых условий. Так что можете говорить спокойно обо всём, что с вами действительно происходит, без утаивания. Я здесь, чтобы вам помочь.

Она улыбнулась.

Я кивнул и на пару секунд опустил глаза в пол от неловкости…

Время нашего сеанса подошло к концу. Она мне предложила, чтобы я сделал запись на следующий приём вместе с её секретарём.

У двери я остановился и обернулся.

– Юлия Дмитриевна.

– Да?

– Вы мне многое объяснили про то, что у меня может быть что‑то похожее на ОКР. Да‑да… вы предлагали не разбрасываться пока диагнозами, но я так, для простоты понимания. А что насчёт так называемого синдрома самозванца? Если совсем предварительно, при первом приближении.

Она на секунду задумалась, покрутив ручку между пальцами.

– Я бы пока не спешила называть это синдромом. Во‑первых, синдром самозванца – это не диагноз в медицинском смысле. Во‑вторых, по тому, что вы рассказали сегодня, некоторые его проявления действительно просматриваются: вам трудно присваивать себе собственные успехи, вы склонны порой объяснять их обстоятельствами, удачей или чужой помощью и при этом гораздо легче принимаете неудачи как подтверждение собственных недостатков. И всё это на фоне того, насколько я поняла, что ваши клиенты и люди, взаимодействующие с вами, вас хвалят. То есть, в вас присутствует объективный профессионализм. Знаете, я бы сказала осторожнее: у вас заметен устойчивый паттерн самообесценивания, который может быть связан с переживанием собственной недостаточности.

– То есть это ещё не синдром самозванца?

– Пока я бы не стала ставить здесь точку. Нам нужно посмотреть, насколько эта схема постоянна, откуда она взялась, в каких ситуациях проявляется сильнее и что именно вы пытаетесь таким образом доказать самому себе. На следующих встречах мы сможем разобраться с этим подробнее.

Я кивнул.

– До встречи, Юлия.

– До встречи, Артём.

На улице было довольно холодно.

Я постоял несколько секунд возле входа, сунув руки в карманы.

Ничего чудесного не произошло – так, чтобы прям вау‑эффекта.

Я не стал внезапно спокойный, как удав. Не исчезли проблемы. Компания никуда не делась. Лена всё ещё лежала в больнице. Люди всё ещё ждали от меня решений. А где‑то внутри всё так же сидел тот самый неприятный голос, который время от времени спрашивал, не слишком ли много я на себя взял.

Но теперь появилась та, кто профессионально может помочь мне привести свои мысли в порядок. И вот уже от этого мне стало чуточку легче.

Я достал телефон, посмотрел на время и убрал обратно. Потом понял, что я посмотрел на время, не поняв, который час в итоге. Ещё раз достал телефон и посмотрел. На этот раз понял. Убрал обратно.

Зараза.

Нужно будет записать, как Юлия и попросила.

Я направился к своей машине.

* * *

Первой вышла грудью вперёд «Медиа72».

Утром Кэт позвала меня к своему компьютеру. Подошла к двери кабинета и произнесла моё имя тише обычного.

На экране была открыта статья. Заголовок я прочитал сразу, затем взгляд перескочил на фотографию. Зыков стоял в форме, обычная фотография высокого качества, чтобы было понятно, о ком речь. Рядом разместили второй и третий снимок, после которого вопрос о достоинстве формы становился несколько сложнее.

Я почувствовал, как нагрелись уши. Хотя видел эти фотографии раньше (вторую и третью). Передавал их Аркадию и сам выбирал материалы. Всё равно смотреть на них в городской новости оказалось странно.

Причём… это же вообще не формат «Медиа72». Но, видимо, Вершинина решила воспользоваться заветами Дружко. В частности: «Хайпанём немножечко».

– С утра висит, – сказала Кэт. – Форумы уже утащили. Там комментарии летят быстрее, чем я читаю.

– Кто подписал?

– Редакционный материал. Они пишут, что получили архив анонимно. Есть аудиозапись.

Я прокрутил страницу. Текст был аккуратным. Редакция отделяла подтверждённые сведения от вопросов, перечисляла должность Зыкова и обстоятельства, требующие служебной проверки. Анжелу не назвали. То ли не стали копать, то ли поняли, что это лишнее и неуместное.

Моё главное условие выполнили.

– Сильно, – сказал Кит за моей спиной.

Я не заметил, когда он подошёл.

– Сейчас остальные начнут перепечатывать. Если только к кому‑то тоже не отправили эту анонимку.