Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 76 страниц)

Знал лишь, что всё в руках врачей сейчас.

Вернулся, сел.

– Аркадий, я хочу помочь. Но не знаю как. Скажите, чем я могу быть полезен?

– Чем? – Он задумчиво переспросил и на несколько секунд замолчал. – Да особо ничем, Артём. Тут все всё делают. Врачи занимаются своим делом, мы своим. Сейчас главное – чтобы она пережила эту ночь.

– Ну, я могу привезти консультанта из Москвы. Не знаю… Нейрохирурга. Не завтра, но послезавтра он будет здесь. Я могу оплатить палату, лекарства, любые препараты, которых тут нет. Я могу договориться о транспортировке, когда её можно будет везти. Если понадобится оборудование или что‑то ещё – только скажите.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Посмотрел на меня прямо и внимательно.

– Деньги есть, – сказал он спокойно. – У меня, Артём, деньги есть. И связи есть. И москвича я, если надо, завтра к утру привезу, а не послезавтра.

– Понял.

– Не обижайтесь. У Лены будет лучшая медпомощь, какую мы сможем ей обеспечить. Если понадобится специалист, его найдём. Если понадобится лекарство – привезём.

– Не‑не, всё нормально, без обид. Я просто выложил на стол всё, что у меня есть. Больше у меня ничего нет.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь реанимации. Потом положил свою ладонь мне на плечо и один раз сжал.

– Есть, – сказал он. – Вы бросили всё и сразу же приехали сюда, к Лене. Вы начали думать, чем можете помочь. Это о многом говорит. И мне этого достаточно.

Я кивнул и снова посмотрел на дверь.

За ней сейчас была Лена. Врачи что‑то делали, скальпель, операция, кровь, приборы показывали какие‑то цифры, кто‑то ходил по коридору, открывал шкафы, менял лекарства. А мы сидели здесь, в ожидании…

Мы просидели так до позднего вечера.

* * *

Врач наконец вышел. Мужчина лет сорока в зелёном хирургическом костюме, в белой шапочке, сдвинутой на затылок, и с очень усталыми глазами. На лице остались следы от маски. Аркадий поднялся, я тоже.

– Динамики нет, – сказал врач. – Это сейчас нормально. Гемодинамика держится, давление стабильное. Лёгкое расправляется, дренаж работает. Ребра зафиксировали. Кровопотерю компенсировали, гемоглобин контролируем. Перелом бедра серьёзный, но непосредственно сейчас он не главная проблема.

Он говорил спокойно, короткими фразами; чувствовалось, что он уже неоднократно произносил одно и то же родственникам разных пациентов. Скорее всего, так и было.

– С головой что? – спросил Аркадий.

– Отёк есть. На данный момент без отрицательной динамики. Дальше будем смотреть по состоянию и контрольным исследованиям. Первые двое‑трое суток самые важные.

– Операция на бедре когда?

– Когда позволит общее состояние. Сейчас сначала голова, дыхание и кровообращение. Кость никуда не денется.

Екатерина всё это время сидела рядом, сцепив пальцы крепко. Видимо, от стресса, она чувствовала слабость в ногах.

– Она людей слышит? – спросила тревожно она.

Врач посмотрел на неё и немного помедлил.

– Не знаю. Честно – не знаю. При таком состоянии мы не можем сказать, что она воспринимает происходящее. Некоторые потом рассказывают, что слышали голоса. Но рассчитывать на это как на факт нельзя.

– А пустить? – Катя быстро поднялась и схватилась за его рукав. Аркадий придерживал её. – Хоть на минуту, я не буду ничего, я просто…

– Ночью нет. Завтра поговорим с заведующим. – Он аккуратно вынул рукав. – Идите домой, поспите. Смысла сидеть тут всю ночь нет. Утром будете нужны.

Он ещё раз посмотрел на Аркадия, коротко кивнул и ушёл. Дверь съела его вместе со светом из‑за неё.

Глава 21

Марина

Про Лену в редакции узнали быстро.

Принесла новость Маша, в общий зал. Она сидела за стойкой приёмной, а небольшой телевизор на стене работал у неё фоном на местных новостях, негромко, чтобы не мешать редакции работать. Так было мною заведено в обязанности секретаря: телевизор включали именно для того, чтобы в редакции постоянно слышали, чем живёт город. Хотя у меня и было расследовательское издание, но что такое журналистское расследование, по сути своей? Выяснение причин. А следствие этих причин как раз у ежедневных новостников. Откуда и, в числе прочих источников, можно «брать» новые темы.

– Девочки, там девушку молодую на Холодильной сбили. Шла по тротуару. Джип какой‑то, водитель скрылся с места происшествия. Врачи борются за жизнь, она в реанимации.

Света и Олеся оторвались от работы.

– Когда? – спросила Олеся.

– Сегодня. Сейчас в новостях сказали. Около двадцати лет девушке.

– Конкретика? – добавила Света.

Я перестала читать лежавшую передо мной бумагу, дверь кабинета была открыта, слышала их разговор.

– Да нет там пока особо никакой конкретики. Сказали, что по информации от неназванных источников, девушка может быть дочерью крупного бизнесмена Макеева, совладельца и директора крупной региональной логистической компании… как её… а, «Северная логистическая компания».

– Охренеть! Не заказуха ли это, девочки? – с неподдельным шоком перебила Олеся.

– Блииин… в страшные времена живём… – испуганно сказала Света.

Маша продолжила.

– Непонятно пока ничего толком. Так вот, сказали, что девушка, возможно, дочь Макеева, единственный его ребёнок, и по совместительству девушка Дорохова. Ну того, который Dornet создал.

– Чего‑чего, Маш? – спросила уже я. – Девушка Дорохова?

– Ага. Так сказали.

Света медленно выдохнула.

– Вот же чёрт. Я его ролики на YouTube канале смотрела, – сказала она. – Вернее, не столько я, сколько мой отец. Он по ним компьютер чистил, от пыли. Сидел с пылесосом, довольный, как слон. Нормальный парень, спокойно всё объясняет, без этого вот принижения «вы, чайники».

– Про машину ничего не известно? Про водителя? – спросила Олеся.

– Ну то, что джип. Тёмный. Номера грязью заляпаны. Водитель скрылся. Всё, что пока знают. Ищут.

– Вот сволочь, – сказала Света. – Девушку сбил и просто уехал.

– Бедная девочка. Двадцать лет всего… – со вздохом сказала Олеся.

– Просто для уточнения, мы же о таком не пишем… – Маша задумалась. – Или пишем, если речь про личную жизнь известного человека? А Дорохов всё‑таки известный. Dornet у него весь город знает. Да и Макеев – шишка.

– Нет, про такой уровень людей не пишем – про региональный. Да и главное всё же, что формат уж сильно не наш, – спокойно сказала Олеся. – Верно, Марин?

– Ага, – ответила я, продолжая наблюдать за их беседой из своего кабинета. – А вот если за тем, кто сбил и скрылся стоит интересная история, уже можно расследовать и написать. Скорее даже – нужно. Или если это была заказуха. Олеся, короче, держи руку на пульсе по этой истории с девушкой.

– Поняла, Марин.

Олеся посмотрела на меня, и над ней всплыло [Сочувствие: искреннее]. Висок отозвался коротким уколом, я поморщилась и погасила метку.

Они ещё немного поговорили о том, что слышали в новостях, и постепенно вернулись к работе. Я слушала их из своего кабинета через открытую дверь, не вставая, периодически поглядывая в окно.

Молодая девушка, двадцать лет, шла себе по тротуару, никого не трогала. Ни при чём вообще. У неё родители, парень. Институт или работа – не знаю, что там у нее. В общем, своя рутинная жизнь. В реанимации. То есть, может не выжить. И тогда вся эта рутинная конструкция схлопнется. Любой нормальный человек в этот момент чувствует холод под рёбрами и думает, что мир устроен несправедливо.

Но…

Я встала, подошла к окну и обнаружила, что размышляю совсем о другом.

Я думала, что Дорохова сейчас, должно быть, нет в его кабинете.

Что человек, который уже не первый день аккуратно раскладывает мои комментарии по табличкам и ищет закономерности, вероятно, сейчас сидит в больничном коридоре и не думает ни про меня, ни про канал, ни про мониторинг.

Что окно открылось само. Без меня, без Геры и без денег…

* * *

Гере я позвонила в тот же вечер, из дома.

– Слушаю.

– По каналу добавляем оборотов. Мне нужно, чтобы под каждым роликом было по три десятка, и чтобы новые заходили в первые же полчаса после выкладки. Не знаю, как там сейчас будет с выкладкой новых роликов у него в ближайшее время, но если они будут – тогда делать, как я говорила до этого.

Он помолчал. На заднем фоне играло что‑то тихое, инструментальное.

– Марина, – сказал он наконец. – Я правильно понимаю причину?

– Ты про что?

– Я про то, что у него девушка в реанимации. Город маленький, я тоже новости смотрю.

– И?

– И я хочу услышать, что это совпадение.

– Гера, ты просил не задавать вопросы, а сам задаёшь.

– Я задаю один. – Голос у него стал жёстче. – Я тебе в самом начале сказал: никакого доксинга, никакой семьи, никакой девушки. Я работаю с информацией и с шумом. Не с паяльником и не с чужой бедой.

– А я тебя и не прошу трогать какую‑либо информацию, связанную с девушкой. – Я держала телефон плечом и открывала кошке баночку с рыбным паштетом. – Ни слова про неё, ни намёка, ни соболезнований от фейков, ни одной буквы. Комментарии те же самые, что и были. По теме канала. «Плохо работают», «не рекомендую». Просто их станет больше.

– Ты понимаешь, что делаешь.

Это был не вопрос, поэтому я и не ответила сразу. Наложила ложкой из банки Алисе корм, послушала, как она радостно начала уплетать.

– Гера, я тебе объясню один раз, – сказала я. – Человек в таком состоянии не считает. У него голова занята. Он некоторое время наверняка не будет уделять этому должного внимания, не заметит новых закономерностей. Это окно. Оно закроется само, когда он вернётся. Я не открывала его, я не подстраивала, я вообще к этой машине никакого отношения не имею. Оно просто открыто, и я в него влезу, потому что я не из тех, кто упускает благоприятные шансы.

– В очень инетересном ключе ты используешь слово «благоприятный», однако. Словно говоришь о добродетели.

– Гера, ты что, за морализаторство взялся?

– Отнюдь…

– Вот и я о том же. Просто делай своё дело.

– Ясно.

– Что тебе ясно?

– Ясно, что счёт я тебе выставлю на треть выше.

– Обоснуй.

– За работу со слишком смрадным душком. Словно разнорабочий, который не мылся четыре дня, пришёл на сеанс в кинотеатр и после нескольких порций острого буррито поддал газу так, что у людей начали слезиться глаза от всего этого. За неприятно, – сказал он. – Я тоже человек, Марина. У меня тоже есть расценки на неприятно.

– Хорошо. Принимается.

– И вот ещё что. – Он снова стал ровным. – Я в прошлый раз говорил, что он подойдёт ближе, чем в первый. Повторю. Он подойдёт ещё ближе. И когда он подойдёт, ты вспомнишь оба этих разговора и, надеюсь, не будешь удивляться.

– Записала на сложенный пополам листок А4.

– Сарказм… Ладно. Спокойной ночи.

* * *

Колонку я приготовилась писать через пару дней, дома, вечером. Не про DDoS‑атаку на мой форум. Об этом я уже позаботилась по всем направлениям у себя на ресурсах. Про другое.

Тут надо понимать одну вещь. Написать текст, после которого читатель считает (распознает) нужное тебе, и при этом не дать ни одной зацепки для иска о клевете, – это ремесло. Ювелирное, между прочим – ни одному Саше даже не снилось. И в этом городе этим ювелирным мастерством настолько высокого уровня не владеет ни одна живая душа, кроме меня. Самое приятное начинается там, где ты можешь написать то, что хочешь, и человек по ту сторону текста сделает нужный тебе вывод.

Правило простое. Ты не утверждаешь. Ты сообщаешь то, что любой может проверить сам, задаёшь вопрос (либо тонко поднимаешь вопрос) и уходишь. Вывод читатель делает своими руками и потом искренне считает его своим. Особенно хорошо работают вещи, которые формально вообще не являются выводом: соседний факт, аккуратное сомнение, вопрос в нужном месте. Читатель сам достраивает мостик, а потом ещё благодарит тебя за то, что ты позволила ему додуматься.

Я поставила чайник, села за кухонный стол и написала за час с небольшим. За окном уже темнело, в соседнем доме зажигались окна, а на столе остывал чай. Получалось легко. Когда знаешь, куда именно хочешь привести человека, слова сами выстраиваются в нужном порядке.

Называлось «Двор без дворника».

Начиналось издалека, как я люблю, – про подъезд, где сначала появляется одна бумажка у мусоропровода, потом три, потом образуется стихийная куча, куда сваливают всё. Про то, что помойка во дворе – это всегда обращение к дворнику или начальнику ТСЖ, но этот вопрос точно задают не мусору.

Различная философия о высоком. Читатель ещё улыбается, узнаёт собственный двор и даже не замечает, как его уже ведут за руку.

Дальше был переход примерно в следующем духе.

'В городе есть человек, который снимает полезные видеоролики на компьютерную тематику для неискушенных в этой теме пользователей. Я смотрела – видео действительно полезные, и я не иронизирую. Отец моей подруги по совету оттуда привёл в порядок компьютер и был очень доволен собой.

Под всеми видео есть комментарии. Их много, и они однообразны. Люди пишут, что услуги плохие, качество низкое, обращаться не советуют. Я специально потратила вечер и прочла подряд около сотни. Кто эти люди, я не знаю, и знать не могу – за никами в интернете не стоит паспорт.

Я знаю другое: этот двор один, и хозяин у него тоже один.

Мне возразят, что владелец площадки не отвечает за то, что пишут посетители. Соглашусь. Начальник ТСЖ тоже не бросал бумажку у мусоропровода. Но именно к нему рано или поздно приходят жильцы со словами: «Андрей, что за ерунда тут творится?».

А дальше… Тот же человек предлагает горожанам программу для обмена сообщениями. Личными. Тысячи людей уже пишут в ней друг другу то, что не сказали бы вслух. Я готова допустить, что там всё в порядке. Я даже склонна так думать.

Просто хотелось бы понять, как обычной пользовательнице, а не как главному редактору: если у хозяина не хватает рук навести порядок даже в комментариях, которые видит весь город, в мнениях людей о его компьютерной работе, – сколько у него рук на то, чего не видит никто?

Ох, вот искренне, от всего сердца, не хотелось бы думать худшее…'.

Последнюю фразу я перечитала дважды и оставила. Она у меня теперь кочует из колонки в колонку, и внимательный читатель однажды заметит эту подпись. Ну и пусть заметит. Хороший приём не портит частота повторения. Наоборот, со временем он начинает работать как знакомая интонация: человек ещё не дочитал, а уже знает, в какую сторону ему предлагается посмотреть.

Ни одного утверждения. Ни одного обвинения. Одни вопросы и добросовестные допущения, которые в итоговом варианте я обильно, словно густым вересковым мёдом, смазала различными хитроумными манипулятивными оборотами и подменами понятий. Всё со ссылкой на открытые данные. Я ничего не придумала. Я просто умело расставила рядом несколько вещей.

Пусть попробуют притянуть. Не получится.

Если Дорохов пойдёт в суд, мне останется повторить то же самое спокойным голосом: я не обвиняла, я спрашивала. Я не называла никого преступником, я обратила внимание читателей на открытые факты. Я не утверждала, что в его системе что‑то происходит, я всего лишь поинтересовалась, достаточно ли у владельца контроля над собственной площадкой.

А дальше уже не моя вина, если читатель сделал вывод самостоятельно.

К тому же, на крайний случай у меня есть на связи Сергей Андреевич Крылов – с мыслью об этом спалось всегда куда спокойнее.

В общем… Условно говоря, моя колонка получилась в духе тех шуток, когда про какой‑то продукт говорят: «Ой, не знаю. Я ни на что не намекаю, но у меня отец от такого умер».

Нормально. Пусть Дорохов страдает на максималках. Не выдержит, надломится, забьёт на свой Dornet – мне это будет только в радость. Значит, всё не зря и моя стратегия по выдавливанию конкурента эффективна. Стратегия мудрой утонченной женщины, видавшей в жизни немало, хехе…

* * *

Я отправила текст издателю, закрыла ноутбук и обнаружила на подоконнике Алису, которая сидела спиной ко мне и всем видом выражала, что в этом доме кое о ком забыли. Хвост лежал рядом аккуратной петлёй, уши были чуть развёрнуты назад, а сама она демонстративно смотрела в окно, будто уже приняла решение искать себе более достойное жильё.

С кошкой у нас сложились честные отношения. Я её кормлю, вычёсываю и вожу к ветеринару, она за это делает вид, что я тут главная. Но иногда ей даже удаётся убедить меня в обратном, особенно когда она садится посреди комнаты и молча смотрит на меня до тех пор, пока я не вспоминаю, что миска вообще‑то очень давно пустая.

Я пошла в комнату и достала из ящика верёвку с бумажкой на конце – кошачья игрушка была сделана просто из шпагата и обёртки от шоколадки. Были у неё и покупные типа мышек, шариков, но эта верёвка была любимой. Наверное, потому что в такой игре уже принимала участие я. Судя по звукам, которые до меня донеслись из кухни, через несколько секунд она свалилась с подоконника на пол, что у неё означало полную готовность к бою.

Минут пятнадцать мы дурачились чуть ли не по всей квартире. Она ловила бумажку, промахивалась, скользила лапами по полу, потом уходила в засаду за угол мебели и высовывала оттуда одну морду, и морда эта была настолько сосредоточенная, что я хохотала в голос. Потом она снова бросалась на добычу, хватала её передними лапами и на всякий случай ещё несколько секунд яростно пинала задними. В такие моменты я, наверное, максимально похожа на нормального человека.

Наверное.

Наверное, так бы кто‑то сказал, увидев меня. Обычная молодая девушка, вечером играющая с кошкой в своей квартире и смеющаяся над её забавными прыжками. Без колонок, расследований, денег, чужих интриг и людей, которых приходится просчитывать на несколько ходов вперёд.

Потом она устала, да и я тоже. Я присела в кресло, она забралась мне на колени и завелась, как трансформатор. Лапы несколько раз переступили по моим ногам, тёплое тело улеглось удобнее, после чего Алиса свернулась клубком и затихла, продолжая урчать.

* * *

Рината я позвала к себе в субботу.

До этого мы виделись условно «на его территории» – гостиница, ресторан, номер с мрамором и двумя бутылками французской минеральной воды Perrier на тумбочках. Территория удобная и абсолютно безличная. Я к таким привыкла ещё в прошлой жизни, где половина деловой жизни проходила в гостиничных номерах и вторая половина – в такси между ними. Не в том плане, что с бесконечными мужиками в номерах. Я не была «дубайщицей». Но часто приходилось перемещаться на дальние дистанции по работе.

И тут вот я что‑то решила иначе. Позвонила и сказала:

– Приезжай ко мне. Адрес продиктую.

– Прислуга у тебя есть? – спросил он.

– Ты прикалываешься? Какая нахрен прислуга? Я журналист, живу в двушке. Нет тут у меня никакой Пачиты.

– Тогда я привезу еду. Ты, я подозреваю, готовишь так же, как я танцую. Хаха!

– Уколоть меня вздумал? Хах! Ринат, для твоего сведения, я готовлю великолепно. Просто не для тебя.

Он приехал в восьмом часу, сам за рулём, без водителя (как он позже объяснил), с двумя пакетами и бутылкой вина, в которой я по этикетке опознала цену примерно в дофига рублей. Плюс к этому он привёз коробку «Рафаэлло». Да уж. Нефтесервис, Breitling циферблатом внутрь, костюм от Brioni… и «Рафаэлло».

«Рафаэлло», Карл!

Как те прыщавые мальчишки, которые покупают на первое свидание пластиковую полторашку пива, одноразовые стаканчики, презервативы и «Рафаэлло»!

– Это что ещё такое? – спросила я.

– Женщинам нравится.

– Каким?

– Всем, – сказал он твёрдо, без единого колебания. – Я проверял выборочно.

– Ну ты жжёшь!

– Ага.

Над его головой вспыхнуло: [Уверенность: Непоколебимая]

Завиноватить не получилось, чтобы иметь психологическое преимущество.

Ясно…

Глава 22

Марина

Алиса вышла в прихожую посмотреть на гостя. Обнюхала его ботинок, потом ткнулась лбом ему в брючину костюма и заурчала.

Предательница. Как не стыдно!

Он присел на корточки прямо в пальто и почесал её за ухом, точно там, где надо. Хорошо, что тега над кошкой у меня нет, я бы не пережила, что там написано, хех.

– Как зовут?

– Алиса.

– Красивое имя, – сказал он и больше ничего не спросил, за что я ему была очень благодарна.

Дальше был ужин на моей кухне. Он разложил по тарелкам изысканные яства из ресторана, открыл вино, наполнил бокалы.

Мы поговорили про форум «Вместе». Он про атаку знал, я рассказала ровно ту версию, которую сама же и построила, и рассказывала её без единого лишнего слова, потому что человек, который видит людей насквозь, ловит именно на лишних словах. Он выслушал, задал два вопроса по существу – сколько обошлось восстановление и что мы поменяли для усиления безопасности после – и оба вопроса были правильные.

– Меня устраивает, – сказал он. – Меня, если честно, больше устраивает, что ты не начала мне рассказывать, кто виноват.

– А если бы начала?

– Я бы подумал, что ты знаешь. – Он покрутил бокал за ножку. – А знать в такой ситуации хуже, чем не знать. Тот, кто знает, начинает мстить. Месть – это гиблое дело, расход без выручки.

Метка над ним сейчас встала, как и в предыдущие встречи: [Расчёт: холодный], и висок дёрнуло. Я погасила её почти сразу. Ух, как она же мне надоела. Висит над ним с первого дня, почти никогда не меняется, а человек при этом совершенно спокойно смеётся над собственными шутками, чешет чужую кошку за ухом и возит женщинам «Рафаэлло».

Битая голова, что тут скажешь. Или метки после травмы иногда всё ещё врут, или я разучилась их читать грамотно. Хотя первое объяснение мне нравилось сильно больше. Оно оставляло мне право считать, что проблема в инструменте, а не в том, что я сама где‑то начала путать расчёт с человеком.

Мы ещё много беседовали о разном, ужинали, выпивали. Разговор постепенно ушёл от работы к совершенно посторонним вещам: он рассказывал какие‑то истории из своей молодости, я вспоминала свои (те, что можно было рассказать и грамотно преподнести, не забывая о том, что есть «моя молодость»), и время незаметно перевалило далеко за обычные рамки «просто ужина». Ринат не торопился, не смотрел на часы, вёл себя спокойно и раскованно.

Потом он поставил бокал и посмотрел на меня.

– У тебя очень поздний званый ужин получается.

– Самое то. Ночь – время разврата.

Он смотрел на меня секунды три, и в этом взгляде не было ничего от переговорной тактики из недавнего прошлого. Я тоже ничего не объясняла. Иногда взрослым людям объяснения просто мешают.

– Мне уезжать?

– Нет, – сказала я.

* * *

Ночью я лежала и слушала, как за окном по карнизу колотит дождь. Ринат спал ровно, на своей половине, ничего не отбирая и не разваливаясь поперёк кровати. Дисциплина никуда не девалась даже во сне. Я посмотрела на него в темноте и подумала, что человек способен сохранять деловую хватку даже тогда, когда мозг официально выключен.

Алиса пришла и легла у меня в ногах. Пару раз прошлась по одеялу, устроилась поудобнее и замурлыкала, словно лично одобрила состав участников ночёвки.

Я лежала, гладила кошку пяткой и размышляла. Где‑то в этом городе, в больничном коридоре, сидел человек, который в прошлой жизни (если всё же правда он – как я), скорее всего, был кем‑то серьёзным, а в этой умудрился построить лучший продукт в области. Да, как мессенджер – лучший. И как зародыш социальной сети – один из самых сильных.

Он там сидел, а я лежала в тёплой кровати с кошкой и мужчиной, который приносит «Рафаэлло» на свидание. И почему‑то именно эта картинка успокаивала меня сильнее всего.

Спала я, между прочим, отлично.

Артём

Катя в эту ночь домой не поехала.

Аркадий сходил вниз и принёс три пластиковых стаканчика кофе из автомата. Кофе был отвратительный, сладкий и пах картоном. Мы его пили, потому что руки надо было чем‑то занять, а сидеть всю ночь совсем неподвижно было ещё тяжелее.

– Расскажите про неё, – попросил я вежливым тоном. – Что‑нибудь. Из детства.

Катя посмотрела на меня, и у неё чуть разгладилось лицо. В нём появилось что‑то похожее на обычную улыбку.

– В первом классе ворону притащила, – сказала она. – С перебитым крылом. Прямо в портфеле, представляете? Учебники вынула, в руках понесла, а ворону в портфель. Чтобы не травмировать плотными картонными обложками. Мы её потом в коробке на балконе месяц держали. Тепло было. Аркаша ей рыбку покупал.

– Она мне полруки расклевала, эта ворона, – сказал Аркадий, улыбнувшись.

– Зато потом улетела. Лена неделю ревела…

– Я вот тоже интересное подметил на тему сострадания… Она в Таиланде на рынке со спокойной душой торговаться не могла, – сказал я. – То есть торговалась, она цену сбивала будь здоров. А потом отходила и мучилась, что дядька‑продавец теперь без денег и, наверное, у него дети.

Катя засмеялась и тут же заплакала. У неё это шло одно за другим, без перехода. Она прикрыла глаза платком, вытерла щёки и всё равно ещё несколько секунд улыбалась.

– Вся в бабку, – сказал Аркадий. – Моя мать точно такая была.

Он поставил стаканчик на свободный соседний привинченный стул и некоторое время смотрел на него, будто забыл, что держал в руке.

– Вы с ней давно?

– С конца прошлого года примерно.

– Она про вас мало говорила, – отец Лены сказал это без упрёка, просто отмечая. – Мы даже думали сначала, что вы женатый.

– Аркаша… Не нужно так смущать Артёма, да ещё и в первую встречу.

– А что? Думали, – он пожал плечами. – Но решили не вмешиваться, не капать ей на мозги. Не наши методы воспитания – ходить и постоянно сопли подтирать. Взрослая девушка, сама разберётся в своей личной жизни – с кем ей встречаться.

В этот момент мне почему‑то вспомнилось своеобразное знакомство и общение с родителями одной замечательной худенькой девушки из моей прошлой жизни, выпускницы школы, отличницы, восемнадцать ей было на момент знакомства. Девушка была из тех, кого родители привыкли считать образцовыми: училась хорошо, никуда не влипала, говорила весело и подколками, но при этом держалась в рамках воспитанного поведения; и вообще производила впечатление человека, который заранее знает, какой будет следующая строчка в его биографии. Встречались мы с ней длительное время, и знакомство с её родителями состоялось довольно быстро.

С мамой её мы с первого дня знакомства могли травить байки с приколами часами, настолько, что сама девушка рядом смущённо замолкала и не знала, куда ей вставить свои пару слов. Она сначала пыталась поддерживать разговор, потом просто сидела и слушала, как мы с её матерью перескакиваем с одной темы на другую. Причём мать совершенно спокойно могла при дочери спросить какую‑нибудь вещь, от которой та краснела, а потом сама же смеяться над её реакцией. Словно она поддерживала больше меня, чем дочь. В общем, контакт возник моментально и без всяких церемоний.

А вот с её отцом знакомство и общение было, мягко говоря, «сдержанным». Однажды он подошёл ко мне, пожал руку, посмотрел внимательно, словно быстро сверял человека перед собой с каким‑то внутренним списком, и молвил:

– Так, значит, вы дружите? Ладно. Дружите.

На этом официальная часть нашего знакомства закончилась. Больше с отцом той девушки мы никогда не общались. Да и не пересекались. Я к ней не так часто приходил домой и он постоянно был на работе. Просто существовала дочь, существовал её парень, а дальше каждый занимался своей жизнью.

У Лены отец был как‑то пообщительнее. Причём настолько, что уже через непродолжительное время после знакомства разговаривал со мной так, будто мы не первый раз сидим в одном помещении. Так ощущалось.

– Она мне всё говорила: да, пап, перестань меня подкалывать, он не женатый, он просто занятой. Я говорю: и в чём разница? Женат на работе, значит. Она говорит: разница в том, что занятой – с этим можно совладать. Нет конкурентки в лице другой девушки. Ведь ты сам такой же. И ничего, смогли с мамой создать крепкую и надёжную семью.

Я хмыкнул. Вышло криво. Она права. Причём, судя по всему, Лена действительно успела разобраться в этом вопросе лучше, чем многие люди успевают за всю жизнь. Ей не требовался мужчина, который круглосуточно сидит рядом и доказывает свою любовь количеством проведённых вместе часов. Ей нужен был человек, у которого есть собственная жизнь, дело и цели, но при этом для неё всегда остаётся место.

– Да, она у нас с класса этак седьмого сама решает, – продолжил он. – Куда поступать, где подрабатывать, с кем ходить. Мы лишь можем направить, подсказать, ответить на вопросы. А дальше решение всё равно её. Но никакого принуждения. Несмотря на мою руководящую должность, тирании, терроризирования ребёнка, лишения автономии в нашей семье нет.

Он говорил спокойно, без деклараций и воспитательного пафоса. Просто описывал правила, по которым они жили.

– Мы с Катей в самом начале, когда поняли, что всё серьёзно, обговорили, что мы презираем подобных родителей и в нашей семье такого никогда не будет. Скажу больше, у нас и друзей, домашних тиранов, нет. С такими людьми нам не по пути. Можно сколько угодно быть хорошим специалистом, начальником или бизнесменом, зарабатывать деньги, чего‑то добиваться, но если дома ты превращаешься в надзирателя для собственного ребёнка, мне такой человек неинтересен. Точно так же мы, кстати, не общаемся с антиваксерами.

Как много общего у меня с родителями Лены, однако. Это не могло не радовать.

Презрение к домашним тиранам. Прежде всего – к матерям‑тиранам. И неприятие невежественных родителей‑антиваксеров. Тех, что во времена пандемии китайского вируса потом будут всем заливать о том, как Билл Гейтс всех чипирует через 5G‑вакцину. Ага.

Аркадий взял паузу. Посмотрел щадумчиво куда‑то в сторону закрытой двери реанимации. Потом снова перевёл взгляд на меня. Катя продолжила его мысль, тихо, мягко:

– Вы с Леной очень близки. Она тебе наверняка рассказывала, что до тебя у неё были отношения, первые её, где её по неопытности занесло… не туда. Сама поняла, сама приняла волевое решение. Получила опыт. И, судя по тому, как она расцвела с тобой, тот опыт её многому научил.

Я улыбнулся. Не потому, что мне особенно хотелось обсуждать её прошлые отношения здесь, в больничном коридоре. Просто в словах Кати было что‑то очень материнское: она не оправдывала дочь, не ругала её за прошлые ошибки и не пыталась представить мне идеальную девочку без единого неправильного шага. Она просто говорила о ней как о взрослом человеке, который однажды ошибся, сделал правильные выводы и пошёл дальше.

Тут не было причин скептически относиться к Лене. Я это понял ещё с самого начала. Девушка порядочная. Не одна из этих Инстадив будущего: «Мне двадцать один и у меня было двадцать девять парней. Хочу замуж с красивой свадьбой в этом году, требую это от своего текущего бойфренда или же через три месяца найду другого, более сговорчивого!» или «Мне тридцать и у меня было более ста пятидесяти мужчин. Ой, ну и что тут такого? Просто я искала, пробовала и ошибалась, набиралась опыта. Теперь хочу замуж, семью».