Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 76 страниц)

Глава 17

Марина

Врач продолжал меня расспрашивать. Про семью. Мать, бабушка, отец, младший брат Саша. Живут в посёлке под Тюменью, отец занимается хозяйством, брат ещё учится в школе. Всё это я уже знала – не то чтобы действительно вспомнила сама, а скорее собрала по кусочкам из рассказов матери и старых фотографий. Эти сведения уже успели улечься в голове настолько, что произносились почти без запинок. Я отвечала спокойно, не торопясь, стараясь не переигрывать, и врач лишь изредка что‑то помечал в своей карте, не цепляясь к словам и не пытаясь поймать меня на противоречиях.

Потом вопросы стали сложнее. Он неожиданно перескакивал с одной темы на другую, словно специально пытался выбить меня из равновесия. Просил объяснить, чем отличаются вчера, сегодня и завтра, что означает фраза «Конь о четырех ногах, да и то спотыкается», повторить длинную последовательность цифр сначала в прямом, потом в обратном порядке. Предлагал решить в уме несколько простых примеров, спрашивал, сколько будет, если от ста вычесть семь, потом ещё семь, потом ещё. Просил назвать месяцы в обратном порядке, объяснить смысл других пословиц, найти сходства между самыми разными предметами. Всё это выглядело почти как школьный экзамен, только ставки здесь были несравнимо выше.

Гонял он меня минут двадцать пять, не меньше. За это время я успела несколько раз почувствовать неприятное напряжение, когда вопрос касался чего‑то слишком личного или слишком далёкого. Некоторые ответы всплывали сразу, словно всегда были со мной. Над другими приходилось задумываться. Где‑то память неожиданно подбрасывала яркую картинку, а где‑то вместо воспоминаний стояла пустота. Не туман и не смутное ощущение, а именно отсутствие чего‑либо, будто кто‑то аккуратно вырезал несколько страниц из книги и склеил оставшиеся между собой.

Кое‑где я откровенно плыла. Не помнила мелких деталей своей биографии, путалась в отдельных датах, не могла назвать некоторых одноклассников (по ситуациям), с которыми, наверное, когда‑то проводила почти каждый день. В такие моменты я не пыталась что‑то выдумывать или угадывать. Просто честно говорила, что не знаю или не помню. Это казалось гораздо безопаснее, чем пытаться заполнить пробелы фантазией. Если память когда‑нибудь вернётся, то сама, а если нет – ложь всё равно рано или поздно всплывёт.

Даа… провалы были, чего скрывать. Настоящие чёрные дыры посреди связного текста, где вместо прошлого оставалась лишь неприятная пустота. Но чем дольше продолжался разговор, тем отчётливее становилось видно и другое. Эти дыры не разрушали меня целиком. Я понимала, кто я, где нахожусь, что со мной произошло. Соображала быстро, удерживала нить разговора, делала выводы, не теряла смысл вопросов и отвечала по существу. Костяк личности никуда не исчез. Из памяти словно выбили несколько кирпичей, но весь дом при этом устоял.

При этом, естественно, я контролировала себя, чтобы не взболтнуть чего лишнего из жизни Вероники Кустовой… Или из будущего. А то бы потом пришлось очень долго объясняться, чтобы ненароком в дурку не отправили.

– Ну что ж. – Иван Николаевич отложил ручку, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, довольный. – Динамика, скажу вам честно, отличная. Даже удивительная для такого срока. Провалы есть, память ещё будет собираться, дособерётся, не пугайтесь дыр и странных всплесков. Но с дееспособностью у вас полный порядок. Решения принимать можете, отвечать за себя можете.

– Значит, платная палата, босс? – я не удержалась, подалась вперёд.

Он улыбнулся, широко, по‑отечески.

– Да ну, какой уж я вам босс? Хах. Значит, палата. Раз хотите и раз можете оплатить – не вижу препятствий, честное слово. Условия там получше, тише, и вам спокойнее, и мне, признаться, тоже спокойнее – меньше риска, что вас лишний раз растревожат соседи или суета. Сейчас дам распоряжение, вам подготовят договор на платные услуги, на ваше имя, всё честь по чести. Часа через два подпишете, как прочитаете. Заодно и палату к тому времени подготовят, приберут. А счёт вам выставят уже при выписке, чтобы вы сейчас голову этими цифрами не забивали, лечились спокойно.

– Спасибо, Иван Николаевич. Правда спасибо. Мне это нужно… – и я не кривила душой.

– Не за что, милая, работа такая – сначала я должен был вас проверить и убедиться, что вы полностью осознаёте все нюансы с распоряжением собственными финансовыми средствами. Вы доказали – вопросов нет. Выздоравливайте благополучно – вот и вся мне благодарность, – он поднялся, проводил меня до двери кабинета, придержал её. – И не геройствуйте там у меня, по стеночке ходите, потихонечку, не бегайте. Голова – не шутки, с ней шутки плохи.

– Ага, тож скажете. Хахаха. Мне в моём состоянии сейчас только и не хватает, что бегать.

Договор мне принесли в палату, как и обещал доктор, часа через два. Именно догово́р, не до́говор и не до́быча. Как‑то давным давно, ещё в прошлой жизни, вспомнила сейчас, у истоков карьеры практически, знала я одного парня. Он был старше меня лет на шесть и огромный по размерам – высокий, с мышцами и жиром. Прям шкаф. И я до него не представляла, что мужики таких габаритов могут быть такими нытиками. Он постоянно жаловался на всё и на всех. Ему дай волю, так он мог устроить жалобный монолог часа на два. И вот особенно любимой его темой было поговорить о полезных ископаемых, не могу вспомнить – почему. Но отчётливо всплыло в памяти, что жалуется он такой своим длинным монологом и постоянно вставляет «до́быча, до́быча, до́быча»… Блин! Ааа! Уши вяли моментально. Один раз вынужденно послушала его жалобный словесный понос, а потом стала попросту избегать общения с ним под предлогом, что «занята».

Занята до́бычей, скажем так.

Память реально оживала и расцветала. И это не могло не радовать.

В общем, молоденькая девушка из регистратуры в белом халатике поднялась ко мне, как и обещал врач. В руках у неё была тонкая картонная папка с бумагами и обычная синяя шариковая ручка. Она вежливо поздоровалась, положила всё на тумбочку и коротко объяснила, что это документы на перевод в платную палату – о чём мы договорились с Иваном Николаевичем, после чего тактично отошла в сторону, не торопя меня.

Я открыла папку и принялась читать от первой страницы до последней. Старая, въевшаяся в кровь привычка, которую не отшибла никакая увесистая штука по темени. Любой документ сначала нужно внимательно изучить, а уже потом ставить подпись. Особенно, то, что мелким шрифтом под звёздочками. Я медленно прошлась по каждому пункту, проверила сумму за сутки, перечень входящих услуг, порядок оплаты, условия расторжения, ответственность сторон. Несколько раз возвращалась назад, перечитывая формулировки, которые показались слишком общими. Всё оказалось чинно, без подвохов, без неприятных сюрпризов. Самый обычный договор на оказание медицинских услуг. Оставалось расписаться.

С этим вышло неожиданно сложнее.

Свою новую‑старую подпись я подсмотрела в паспорте, который лежал в пакете с моими вещами. Несколько минут украдкой тренировалась на чистом листе, стараясь повторить изгибы и наклон букв. Получалось не сразу. Пальцы ещё плохо слушались, кисть быстро уставала, линия то дрожала, то неожиданно уходила в сторону. Лишь с третьей попытки я рискнула поставить подпись на самом бланке. Она вышла не такой уверенной, как в паспорте, буквы слегка поплыли, последний росчерк оказался короче нужного, но в целом выглядело вполне правдоподобно. Для человека, с такой травмой, как у меня, две недели пролежавшего без сознания, наверное, даже слишком неплохо.

Девушка быстро просмотрела документы, удовлетворённо кивнула и забрала папку.

– Вечером вас переведут, – сказала она с лёгкой улыбкой.

Ждать пришлось недолго.

Уже позже вечером пришли две медсестры, помогли мне подняться с кровати и медленно проводили по тихому коридору, прихватив мои пожитки. Не сильно придерживали меня, но, положа руку на сердце, голова ещё временами кружилась, ноги быстро наливались неприятной слабостью, поэтому приходилось двигаться медленно, с концентрацией. Палата находилась не так далеко, но этот короткий путь показался длиннее, чем хотелось.

Когда дверь открылась, я невольно улыбнулась.,.

Одноместная палата оказалась маленьким тихим раем после общей. Небольшая, но светлая и аккуратная. Одна кровать – нормальная, с человеческим матрасом, а не с той пыточной тоненькой «прокладкой ». Светлая тумбочка выглядела новой, без сколов и облезшей кромки. Возле окна стояло удобное кресло для посетителей, а рядом – небольшой столик, на который можно было спокойно поставить ноутбук или разложить бумаги.

Свой санузел с душем, отгороженный дверью, вообще казался роскошью. Не нужно больше ковылять по коридору мимо чужих палат, ждать, пока освободится туалет, или сталкиваться с сонными пациентами в пижамах! Не нужно дожидаться «расписания» на душ. Всё своё. Закрыл дверь – и никто тебя не беспокоит. Мойся так часто, как хочешь. И когда хочешь.

Под потолком висел телевизор на поворотном кронштейне. У стены тихо гудел небольшой холодильник. На подоконнике стоял горшок с каким‑то неприхотливым зелёным растением, явно поставленный сюда скорее для уюта, чем по необходимости. За окном лежали крыши, покрытые подтаявшим снегом, тянулись голые ветви деревьев – всё, что можно было разглядеть под светом вечерних фонарей. Вид был самый обычный, но из этой палаты даже он казался удивительно красивым.

И главное – тишина.

Не абсолютная, конечно. Где‑то далеко приглушённо пищала аппаратура, время от времени по коридору проходили медсёстры, иногда хлопала дверь соседней палаты. Но всё это растворялось в общем спокойствии. Здесь точно не нужно выжидать, когда к тебе подселят соседей, а там и бесконечный храп, и шарканье тапок, чужих разговоров о лекарствах, о пересказывании нелепых телепередач этой тётки, которая говорит «Это норма!», о давлении, о болячках, о детях, пенсиях и внуках. Никто не будет разговаривать по телефону через всю палату и не попросит закрыть окно, потому что «продует». От всего этого я была защищена в платной палате.

Медсёстры всё показали, рассказали и ушли.

Я медленно легла на свежую, прохладную постель, вытянулась во весь рост и закинула руки за голову. Матрас мягко прогнулся под спиной, но не провалился, комфортная подушка пахла не больницей, а чистым бельём. Я несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и впервые за всё время почувствовала что‑то очень похожее на удовлетворение. Даже не радость, а ощущение, будто мир наконец перестал сопротивляться и постепенно вставал на своё место.

Вот так.

Настоящая я не валяется в общей палате вповалку с другими людьми, не всегда приятными. Настоящая я платит деньги и получает за них покой, тишину и отдельный санузел. Не потому, что считает себя лучше других. Просто так устроена жизнь. Если ты акула и можешь позволить себе комфорт, незачем добровольно от него отказываться. Так было раньше, в прошлой жизни, так было с момента, когда я встала на ноги уже в новой жизни, так будет и теперь. Некоторые привычки переживают даже удар по голове и две недели комы. Ммм… в такой атмосфере бы с удовольствием послушала что‑нибудь от Бруно Марса.

Хотя… в той, моей оригинальной реальности, он взлетит только в году две тысячи десятом. Тут тоже его не слышала пока. Ладно, пока без Бруно Марса, значит.

Метка над медсестрой, заглянувшей позже проверить, как я устроилась на новом месте, мигнула тёпло‑жёлтым – [Одобр…] – и погасла с лёгким уколом в темя. Одобряет, значит, что богатенькая новенькая не выпендривается, не капризничает и ведёт себя тихо. Ну и славно, и хорошо, живём мирно.

Я лежала в тишине и наконец‑то думала. По‑настоящему думала, раскладывая всё по порядку, а не барахталась в тумане, теряя мысль на полпути. В тишине внешней. А так – я включила на своей Nokia радиостанцию DFM, воткнула в уши наушники и слушала, размышляя…

Итак. Расклад по состоянию на сегодня.

Меня, Марину‑Веронику, кто‑то приложил железкой по затылку у собственного подъезда, зимним вечером. Картина вырисовывается вполне определённая. Не ограбление – вещи целы, кошелёк на месте, телефон при мне, украшения тоже никто не тронул. Значит, целью были не деньги. Тот, кто меня ждал, пришёл не за добычей. Он пришёл именно за мной.

Остаётся главный вопрос – зачем.

Самая очевидная версия напрашивается сама собой. За дело. За работу. Я что‑то раскопала своими расследованиями, кому‑то это встало поперёк горла настолько крепко, что меня решили убрать или хотя бы напугать до полусмерти, до больничной койки. Судя по тому, что я всё‑таки жива, а не лежу в морге, либо рассчитывали именно на предупреждение, либо исполнитель банально не рассчитал силу удара, чтобы довести дело до конца.

Что именно я раскопала – пока сплошная чёрная дыра. Провал. Пустое место там, где должна лежать цепочка событий. Но в одном я была почти уверена. Если ради этого замахнулись на живого человека, значит, дело оказалось серьёзным. Не статья про чиновника, забывшего почистить улицы от снега, и не скандал из‑за того, что кто‑то уронил сосиску. Кто‑то решил, что проще проломить журналистке голову, чем позволить ей закончить расследование. А такие решения принимают не из‑за мелочей.

Кстати… секундочку… Помню смутный силуэт. И он перед атакой что‑то сказал. Но что? Блин, не могу пока вспомнить…

Странное всё‑таки это чувство. Память молчала, но где‑то глубоко внутри оставалась уверенность, почти физическая. Расследования – это моё. Не просто работа, на которую ходят ради зарплаты, чтобы протирать штаны. Именно то, чем я привыкла заниматься. Копать, проверять, сопоставлять, искать ниточки, которые никто не замечает. Этого я ещё не помнила, но почему‑то знала так же твёрдо, как собственное имя.

Кстати, про протирание штанов. Наверное, мало кто знает, но в государственных структурах есть особо наглые и при этом катастрофически ленивые сотрудники, которые декларируют что‑то вроде: «Видишь, как я болтаю линейкой по жалюзи в рабочее время? Я уже это делаю лет пятнадцать и дальше так буду делать, до положенного срока, чтобы получить льготы и размер пенсии по максимуму. И хрен меня кто заставит работать на полную мощь. Разве что буду изредка перекладывать бумажки с места на место». И что самое интересное – такие сотрудники дорабатывают до своей пенсии, продолжая болтать линейкой по жалюзи и потом идут пинать балду уже в обычной жизни. Ноль амбиций, тотальная лень и паразитизм. Паразитизм за деньги налогоплательщиков.

И, нескольких таких сотрудников государственной структуры я припоминала из прошлой жизни…

* * *

Дальше.

Бизнес мой сейчас держат в руках Олеся, Света, Леви и его брат Гера. Держат, по их словам, честно, курс не меняют, денег лишних не просят, редакцию не разваливают. Пока придётся принять это на веру. Другого выхода всё равно у меня нет. Но только пока. Как только смогу нормально ходить, сидеть за компьютером и работать хотя бы несколько часов подряд, полезу в отчёты. Проверю всё до копейки, до последней платёжки, до последнего договора и контракта. Не потому, что заранее кому‑то не доверяю. Просто так спокойнее. Бизнес любит цифры, а цифры редко врут. Доверяй, но проверяй.

Тип из Екатеринбурга, который хочет купить моё творение, – это тоже в список. Отдельной строкой. Жирным маркером. С восклицательным знаком. Не нравятся мне залётные покупатели, которые появляются именно тогда, когда владелец оказывается прикован к больничной койке. Слишком уж удачное совпадение по времени. Возможно, человек просто увидел возможность выгодно купить хороший актив. А возможно, совпадение вовсе не случайное. По крайней мере, до попадания в больницу ничего такого не маячило на горизонте. Или я что‑то упустила?..

Пока данных слишком мало, чтобы делать выводы, но забывать о нём точно не стоит.

Так, к слову о моём творении… А ещё же этот. Как его… ну бесит меня который… На пятки постоянно наступает со своим продуктом. Вражина мой. Да как же его блин…

А, точно!

Дорохов этот, будь он неладен! Наверное, если узнал, вечеринку с шампанским устроил, узнав, что на меня напали и я при смерти! Говнюк!

Глава 18

Марина

Ладно, с Дороховым тоже позже разберусь.

Ещё одна странность – роман с «Лёшей‑профессором», о котором почему‑то нельзя говорить вслух. Да, Алексей преподаватель моей альма‑матер. У него ещё Алина… Или не Алина?.. Имя всплывало смутно, будто сквозь густой туман. Мой первый и пока единственный мужчина. История явно непростая, раз вокруг неё столько недомолвок и непоняток. Но сейчас она оставалась где‑то на периферии.

Разберусь и с этим. Позже, когда появятся силы на сантименты и выяснение отношений. Сейчас голова важнее сердца. Пока не пойму, кто ударил меня по затылку и почему, любые разговоры о любви будут выглядеть роскошью, которую я пока не могу себе позволить.

И дрянь эта с метками. Я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми, они врут через раз, бьют меня по темени за каждый просмотр. Штука полезная, но пока всё ещй работает со сбоями, нестабильно. Раз уж они всегда теперь со мной, надеюсь, такие проблемы временно из‑за травмы головы. Помню, что их использование я могу контролировать. Ладно, всё постепенно, пошагово. Сначала встать на ноги… Сначала собрать память по кускам. Всё строго по порядку, по приоритетам.

Я закрыла глаза. В моей голове вместо тумана проступило что‑то похожее на нормальный рабочий список задач. Пусть короткий, пусть с зияющими дырами вместо трети пунктов. Но список. А со списком я умею работать, это я про себя знала точнее всего остального. Дайте мне список – и я разгребу что угодно.

* * *

Следователь пришёл через день, ещё до обеда. С папкой в руке.

Тот же Потапов, сероватый и помятый, только на этот раз с шоколадкой в руке – большая плитка, дорогая – настоящий, горький; в красивой обёртке, он положил её на тумбочку с неловкой основательностью человека, который не умеет и стесняется дарить, но знает, что так положено.

– На поправку вам, Марина, – буркнул он, не глядя на плитку. – Говорят, вам заметно лучше стало. Память возвращается помаленьку?

– Возвращается, – сказала я, приподнимаясь на подушке. – Кусками, вразнобой. Присаживайтесь, следователь Потапов.

Он сел на стул, достал из папки бланк и ручку, приготовился. Метка над ним мигнула – [Надеж…] и рядом что‑то ещё, смазанное, серое, – растеклась в помехи, кольнула меня колючей иголкой, и я отвела взгляд, чтобы не тратить силы и боль на расшифровку. Надеется, ясно и так, что я наконец что‑то вспомнила и дам ему ниточку. Ну, кое‑что вспомнила. Кое‑что дам…

– Марина, – он раскрыл бланк, громко щёлкнул ручкой. – Давайте попробуем ещё разок, на свежую голову. Поговорим на тему покушения на вас. Тот вечер, когда на вас напали. Что помните теперь? Хоть что‑нибудь. Любая информация может оказаться бесценной.

Я закрыла глаза и полезла в туман, осторожно, как в прорубь с ледяной водой, пробуя ногой. И там, на самой границе памяти, что‑то забрезжило, проступило контурами. Не всё, обрывками, кусками, но забрезжило.

– Подъезд, – сказала я медленно, вытягивая слова из глубины по одному. – Вечер, темно уже, фонарь один горит. Я шла домой, подходила к своему подъезду. И… вдруг возник мужчина. Я думаю, он стоял, караулил. Где‑то сбоку в тени.

– Так, хорошо, – Потапов подобрался, замер, боясь спугнуть. – Опишите его. Что можете, любую мелочь.

– Высокий вроде, – я вытягивала картинку по тонкой ниточке, боясь, что оборвётся. – Худощавый, не плечистый. В тёмной куртке, зимней, вроде. Лицо… лица я не разглядела совсем. Утепленная бейсболка, козырек надвинут низко на глаза. И шарф, тёмный, замотан до самых глаз, до переносицы. Специально закрылся, готовился. Я не увидела ни носа, ни глаз, ни бровей, вообще ничего. Вроде как…

– Возраст его? Хоть примерно прикиньте.–

– Не знаю точно. Не старый, судя по движениям, по тому, как двигался. Легко, быстро, уверенно. Молодой мужик или средних лет.

– Голос? Он что‑нибудь говорил вам? Хоть слово?

– Говорил, кстати. Да. Теперь я что‑то вспоминаю, – я нахмурилась, ловя звук из глубины тумана, и он всплыл, холодный и будничный. – Русский. Чисто русский, без всякого акцента, без говора, без этого «фьить, цык‑цык, ежик, уарабей, какой цыпа!». Спокойный такой голос, обычный, будто о погоде. Был очень вежлив, вроде как. Сказал… – я запнулась, и слова всплыли сами, целиком, окатив меня холодом, – сказал, что я кое‑кому крепко перешла дорогу. Что лезу туда, куда не следует. Что‑то про мои статьи. Про то, что я раскапывала… банки. Махинации в банках, схемы. Была серия статей, я их выпускала перед этим, одну за другой. Он сказал, чтобы я про банки забыла и больше в это не совалась, если жить хочу.

Ручка Потапова забегала по бумаге, строчила.

– О! Дословно он вроде сказал примерно так: «Вам не стоит копать в банковской деятельности»… Но могу ошибаться.

– Банковские махинации, – повторил он с нажимом, подчёркивая. – Значит, всё‑таки по работе, по расследованию, по профессиональной деятельности. А фамилии он не называл? Чьи интересы? На кого работал, кто прислал?

– Неа. – Я помотала головой, и она тут же отозвалась глухим звоном, наказала за движение. – Фамилий не было, ни одной. Только про копание в банковской деятельности. И потом… удар. Сзади, в затылок. И ещё удар. Дальше – темнота, ничего. Думаю, было примерно два‑три удара. А ещё знаете что?

– Что, Марина? – настороженно уточнил Потапов.

Я на несколько секунд прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом снова мелькнула та же самая картина: холодный воздух, темнота, угроза.

– Перед ударами он извинился.

Потапов мгновенно перестал что‑либо записывать.

– Извинился?

– Ага… Именно извинился. Словно… словно ему самому было неловко. Не знаю, как это объяснить. Он не испытывал от этого удовольствия. Не было ощущения, что человек наслаждается происходящим. Скорее наоборот. Будто понимал, что делает плохую вещь, но всё равно её делал. Вежливо извинился… и сразу ударил.

Следователь молчал, не перебивая.

– Думаю, в нём не было энтузиазма Теда Банди, – продолжила я после короткой паузы. – Скорее всего, он либо выполнял чей‑то заказ, либо сам был причастен к тем людям, которых касалось моё расследование. Но это только ощущение. Не факт.

– Почему ощущение именно такое?

Я пожала плечами.

– Не знаю. По голосу. По интонации. По тому, как это прозвучало. Если бы человек хотел просто причинить боль ради удовольствия, он вряд ли стал бы извиняться за секунду до удара.

– Понял вас, – Потапов медленно кивнул и сделал ещё несколько пометок.

Больше я ему выдать не могла при всём желании. Дальше в памяти была глухая чёрная стена, обрыв. Всё, что находилось за ней, оставалось недосягаемым, сколько ни пытайся дотянуться. Да и то, что удалось вспомнить, далось мне с огромным трудом. Каждое слово приходилось буквально вытаскивать наружу, как ржавый гвоздь из сырой доски, клещами. Стоило только сосредоточиться, как внутри головы начинало неприятно тянуть, а через несколько минут виски уже пульсировали тупой болью. Казалось, мозг отчаянно сопротивляется собственным воспоминаниям. Хотя, по большому счёту, я ему сказала всю основную информацию. Что я ещё могла сказать дельного? Сделан ли маникюр у нападавшего? Пахло ли от него привокзальными чебуреками? Были ли жёлтые пописы на сугробе снега рядом? Хмм…

Потапов это заметил. Он не торопил меня, терпеливо ждал, пока я договорю, иногда лишь коротко уточнял отдельные детали. Записал всё почти дословно, затем пару минут вдумчво молча перечитывал написанное, едва заметно шевеля губами.

Он не стал больше давить. Аккуратно совместил края листов, убрал в папку, закрыл её и привычным движением защёлкнул кнопку. На несколько секунд задумался, глядя куда‑то поверх моего плеча, словно мысленно уже перебирал следующие шаги расследования.

– Уже кое‑что. Многое, я бы сказал, – молвил следователь.

В усталом голосе ощущалось что‑то живое. Рабочее. Почти азартное.

– Банковская тема – это направление. Это уже за что тянуть. Если подтвердится, круг людей станет гораздо уже.

Он убрал ручку во внутренний карман пиджака.

– Марина, раз это точно связано с профессиональной деятельностью, я намерен обратиться к вам в редакцию, пока вы тут, чтобы ваши коллеги мне предоставили всю необходимую информацию по вашим банковским расследованиям.

– Да, да, безусловно. Олеся и Светлана вам предоставят всё необходимое. Я ещё им дополнительно сообщу об этом.

– Спасибо, Марина. Большое спасибо за информацию и сотрудничество. Понимаю, что вам тяжело сейчас. Отдыхайте… Не буду сегодня больше нагружать, вижу, что силы заканчиваются. Если ещё что‑нибудь вспомните – вот вам моя визитка с номером. Звоните. Не откладывайте.

– Хорошо.

Он уже сделал несколько шагов к двери, но вдруг остановился, будто вспомнил что‑то. Повернулся, посмотрел на тумбочку, где аппетитно лежала плитка шоколада.

– Ешьте вот, – сказал он, кивнув на неё. – Глюкоза мозгу необходима. Врачи так говорят.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Я тоже невольно улыбнулась в ответ.

– Согласна. Спасибо.

Он тихо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не хлопнуть.

В палате снова стало тихо.

Я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Голова после беседы гудела, ныла, будто после тяжёлой многочасовой работы. В затылке неприятно пульсировало, а виски словно стянули тугой проволокой. Но внутри при этом было удивительно спокойно. Холодно… Почти по‑рабочему.

Банки.

Значит, я копала банковские махинации, и кому‑то это так сильно не понравилось, что за мной прислали резвого вежливого мужика с железкой и наглухо закрытым лицом.

Конечно, этого было мало. Почти ничего. Но это уже была не пустота.

Появилась первая настоящая ниточка, за которую можно ухватиться. У Потапова теперь есть направление, есть куда копать, кого проверять, какие документы поднимать, с моей помощью. И у меня, когда окончательно встану на ноги и доберусь до своего компьютера, до архивов, до опубликованных материалов, до рабочих заметок и черновиков, тоже появится шанс покумекать. Хотя, в этом‑то случае, всё слишком очевидно. Видимо, вежливый говорил предупреждение про банковскую сферу из расчёта, что я не выживу, либо, что после его ударов память отшибёт конкретно и насовсем. Скорее всего, он не думал, что я оклемаюсь, вспомню и дам зацепку следователю.

Я взяла с тумбочки плитку шоколада и медленно повертела её в руках, рассматривая обёртку.

Недешёвая. Хороший горький шоколад.

Расщедрился следователь на свидетеля. Или на потерпевшую. Я всё время путалась, кем считаюсь по их документам. Наверное, всё‑таки потерпевшей. Хотя внутренне это слово мне совершенно не нравилось. Оно звучало слишком беспомощно. Будто со мной что‑то произошло, а дальше остаётся только ждать, пока другие во всём разберутся.

Нет уж.

Я аккуратно разломила плитку, положила маленький квадратик на язык и дала ему медленно растаять.

Сладко. Потом появилась лёгкая горечь настоящего шоколада. Вкусно.

Мозгу и правда сейчас не помешает немного глюкозы. А фигуру… фигуру потом наверстаю. Если уж судьба решила оставить меня в живых, значит, будет кому снова ходить в спортзал. Но с другой стороны, не в моей ситуации после двух недель в коме и последующей больничной диеты переживать о фигуре. Я знатно похудела, похоже…

Артём

Ко второй половине мая наша группа доучивалась по инерции. Из восемнадцати человек осталось четырнадцать – четверо отвалились в процессе по своим разным причинам, неведомым мне.

Данила к маю вообще превратился в комок нервов. Парню права нужны были позарез, потому что отец обещал отдать ему старую «пятёрку», если сдаст с первого раза. И эта «пятёрка» висела у него над головой, как… в общем, висела и мешала думать. На теории он раскачивал колено под столом так, что столешница подрагивала, а колпачок от ручки изгрыз до трещин. И курил по две подряд, вторую прикуривал от первой.

– Слышь, Тём, – он поймал меня на перекуре во дворе. – Ты вообще билеты открывал? Прорешивал дома?

– Открывал. И закрыл.

Он поперхнулся сигаретным дымом.

«Дым сигарет, самогонка. Нарик в углу рыгает. Подруга его, отвернулась. Очень, уж, сильно воняет…» – почему‑то в тот момент мне вспомнились строки одной известной романтичной песни из девяностых. Песни, наполненной мечтами, чувством любви, нежностью и таинственностью…

Ну да ладно.

– Издеваешься, – прокашлял Данила.

– Ни капли. Там четыреста вопросов, и половина из них про одно и то же. Разберись в логике, и билеты сложатся сами.

– У меня от твоей логики каша, – он сплюнул. – Я вчера до двух ночи сидел, потом мне снилось, что я на кругу застрял и все на меня бибикают. Прикинь? Жесть.

Внутренний экзамен нам устроили за неделю до ГАИ, и Данила сдал его с двумя ошибками, хотя у него на предплечье аптечной резинкой была примотана бумажная гармошка со шпорами. Он в неё даже не полез. Испугался последствий.

– Я живой, – сообщил он на выходе, и руки у него натурально тряслись, когда он прикуривал.

С Валерием Палычем мы к тому времени доездились до полного взаимопонимания. Он больше не учил меня рулить, да он и… никогда особо не учил меня. Он рассказывал про рыбалку на Тоболе и про сына, который пошёл в милицию и теперь ходит с таким лицом, будто весь город ему лично задолжал. Я слушал и рулил. Учебная «шестёрка» к маю окончательно доканывалась. Сцепление у неё схватывало в самом верху хода педали. На подъёмах приходилось почти полностью отпускать педаль, прежде чем машина начинала тянуть.

– Палыч, у тебя сцепление уже на последнем издыхании.

– Да оно давно на последнем, – он зевнул. – Диск почти кончился. Мне бы до конца июля дотянуть, потом машину обещали поменять. Обещали, ага. Мне и в прошлом году обещали.

Маршрут к экзамену мы прошли раз двадцать. Помимо нюансов на полигоне, гаишники в Тюмени тогда любили одно место, узкий разворот у Дома Обороны, где справа вечно стояла припаркованная в два ряда торговля, а слева выкатывался пятнадцатый автобус. Там валили половину.

– Ты на этом развороте до полной не тормози, – сказал Палыч. – Будешь тормозить – он тебя заклюёт, что поток держишь. И в повороте не тормози, а то скажет, что ты не уверен. Понял?

– Не понял. Так тормозить или нет?

– Ай! Головой работай, – сказал Палыч и отвернулся к окну.

Хороший ответ. Кратко и по существу.

Экзамен назначили на двадцать четвёртое мая. Утро выдалось жарким, для Тюмени даже неприлично, к девяти асфальт уже дышал. Во дворе у ГАИ толклись три группы из разных школ. Девчонки повторяли билеты с мятых листочков, парни курили и делали вид, что им всё равно, а дядька лет пятидесяти в белой рубашке ходил вдоль забора туда и обратно, как маятник.