Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 76 страниц)

– Да я как‑то не собиралась портить вечер.

– В том и прелесть. Кто собирается – у того не получается.

– А у меня получилось случайно?

– У вас, – он чуть наклонил голову, – по‑моему, вообще мало что случайно.

Хмм.

– Это комплимент?

– Это наблюдение. Комплименты я делаю хуже, – он взял с подноса воду, не шампанское, и я это отметила. – Комплимент был бы про то… – он сделал паузу, медленно пройдясь по мне от головы до пят и обратно. – Какая вы внешне. И это был бы моветон. Мне интереснее, что у вас в голове. Голова – это надолго. Остальное – скоропортящийся товар.

Он знал, что говорит. Он хвалил голову, но, хаха, имел в виду не только голову, и мы оба это понимали, и он не скрывал что знает, что мы оба это понимаем. Пошло не было. По крайней мере, для меня в его словах пошлости не было. Была скорость. Мне было по‑настоящему интересно «отбивать».

– «Скоропортящийся товар», – повторила я, прищурившись с укором, чтобы вызвать в нём чувство вины. – Хмм… Это вы так про женщин?

Глава 10

Марина

Но вины у него, похоже, не возникло. Блин! Он ответил мне с невозмутимым видом.

– Про всё, что не мозги. Заводы стареют. Скважины истощаются. Красота… ладно, не буду, вы решите, что я к вам подкатываю.

– А вы подкатываете?

– Пока присматриваюсь к активу. – Он улыбнулся. – Вы же сами всё меряете в плоскости активов, как я понял из вашей недавней пламенной речи.

Тут он меня поддел, и поддел точно. Я действительно всё меряю активами. И то, что он это увидел за пять минут и вернул мне же, было почти обидно и очень приятно.

«Вместе» – мой актив, нужный, моя прелесть. Dornet – не мой. Гадость от какого‑то выскочки. Фу!

Мы говорили минут пятнадцать. О рынке, о городе, о том, кто из присутствующих переживёт следующий год, а кто нет, – и в этом он оказался неглуп и неблагодушен, он видел людей насквозь и не обольщался. Один раз он назвал вслух то, что я думала про полного с перстнем, слово в слово, и я поймала себя на том, что мне нравится стоять рядом с человеком, которому не надо ничего объяснять.

И всё это время над ним стояло [Расчёт: холодный], ровно, не мигая.

Я старалась туда не смотреть. Но пару раз проверила, не поменялось ли чего. Не поменялось. Так манипулировать мужчиной гораздо сложнее. Досадно, но ладно.

Дегтярёва подвели ко мне, когда Мансурова отозвали к телефону. Да, не по сотовому, а к городскому, на фуршете. Вот так получилось.

– Депутат Дегтярёв, – сказал кто‑то из устроителей. – Олег. Наш друг, помогает фонду. Марина Вершинина, главный редактор «Медиа72» и владелец форума «Вместе».

Дегтярёв был из тех, у кого лицо сделано под рукопожатие: всё в нём располагало, и именно поэтому не располагало ничего. Метку я на него тратить не стала – голова уже плыла, а такие люди на метке всё равно показывают ровно то, что хотят показать. Пустая трата патрона.

– Вершинина Марина, – сказал он и подержал мою руку на полсекунды дольше, чем нужно. А сколько нужно? Не знаю. Но ощущалось, что немного долго. – Рад, что вы совсем поправились.

Я держала лицо стойко.

Поправилась.

Он сказал это так, между делом, дружелюбно – как говорят про общего знакомого. Тем не менее – осведомлён. Как минимум, читал или доложили информацию с нашего портала. А то и копнул глубже – у всех тут присутствующих щупальца повсюду, это и так очевидно.

– Спасибо, – сказала я. – Уже совсем.

– Ну и славно. Берегите себя. – Он улыбнулся, кивнул кому‑то за моей спиной и отошёл. Меньше минуты. Больше он мне не сказал ни слова за весь вечер.

Я отложила это. Не разобрала – отложила. Как откладывают не тот ключ: непонятно, от чего он, но выбрасывать нельзя.

А потом в разговор вошло имя, и зал вокруг него слегка присел.

Ситников.

До меня не сразу дошло, кто это, потому что его не представляли, его поминали.

– Это ведь под патронажем Ситникова, – сказал кто‑то за моим плечом, уважительно и очень кротко, будто дальше начиналась чужая территория.

Женщина подхватила и добавила, что если Ситников поддержал, то дело серьёзное. Мужчина в бордовом галстуке кивнул раньше, чем она договорила, и кивал ещё несколько секунд после, для надёжности.

В этом городе таким голосом произносят фамилии людей, у которых не спрашивают, откуда деньги. Да и вообще стараются не задавать лишних вопросов.

– А сам он здесь? – спросила я.

Женщина грациозно взяла с подноса канапе.

– Он редко бывает лично. – Улыбка у неё осталась ровно там, где была, а глаза ушли куда‑то мне за ухо. – Занятой человек, очень скромный, не любит всего этого.

– А чем он занимается?

– Ай! Да всем понемногу. – Улыбка стала шире и площе. – Помогает. Много помогает. Вы попробуйте с крабом, их сейчас унесут.

Мне в руку вежливо вложили «пустоту» и посоветовали закусить.

Про всех остальных мне постепенно за вечер рассказали, кто чем владеет, кто кому не подаёт руки и кто из‑за какой земли судится третий год. В дополнение к тому, что я смогла сама узнать в самом начале. Про этого не рассказали ничего. Словно… стена, обитая мягким войлоком. Человек, которого называют с придыханием и не показывают. В моём деле такие люди – самые интересные и самые опасные. Того, кого видно, можно считать. Того, кого нет, считать нельзя.

* * *

Тот же полный, с перстнем, повернулся ко мне с сахарной улыбкой.

– А вы же по интернетам специалист, да? Вот скажите. Тут говорят, у нас в городе завёлся парнишка молодой с этим… с мессенджером. Дорохов, что ли. Тоже, говорят, поднялся. Вы про него не писали?

Я держала лицо ровно. Очень ровно.

– Слышала, – сказала я. – Писала как‑то вскользь… было дело.

– Ну что же вы так – вскользь? Это ж не про удой коров в декабре в совхозе «Пипиркино». Тут у‑у‑ух какого размаха дело! Напишите, Марина. – Он был доволен собой. – Земляк всё‑таки. Наш. Родной. Приятно, когда свои растут.

«Приятно». Мать вашу!

«Родной».

«Свои растут».

В городе уже говорят «Дорохов поднялся». Мой удар не только сделал ему рекламу через чёрный пиар, который я невольно организовала – он ещё и сделал ему имя за одним столом с депутатами и меценатами. Тот, о ком год назад никто не знал, теперь «парнишка с мессенджером, который поднялся».

– Обещаю подумать над вашим предложением, – сказала я и улыбнулась так, что полный успокоился и решил, что победил.

Я ушла первой из тех, кому по статусу полагалось уходить не первыми.

Ушла победительницей – это было правдой. Ко мне подходили, меня запомнили, Мансуров попросил телефон и не настаивал, когда я дала рабочий, а не личный, – грамотно, значит, читал границы.

И ушла с раскалывающейся головой – это тоже было правдой. И не только потому что теги, а еще и потому, что месячные на носу.

Чувство победы и чувство хренового состояния. Обе вещи одновременно, блин.

* * *

В машине такси на заднем сидении я закрыла глаза. Попросила, чтобы водитель ехал окольными путями, подольше.

За левым глазом сидела тупая, ровная боль – плата за вечер. Я не жалела. Информация всегда стоит боли, вопрос только в том, окупается ли. Сегодня окупилась.

Я разобрала вечер по пунктам, в темноте, не открывая глаз. Я всегда так делаю. Устно у меня разваливается, а по пунктам держится.

Пункт первый. Меня приняли в круг, куда ещё год назад не звали. Актив вырос. Репутационный актив. Уважают? Боятся? Уважают потому что боятся? Не важно. Важен результат. Хорошо.

Пункт второй. Мансуров. Интересный, быстрый, с весом. Тег про холодный расчёт… это логично. Достигнув таких высот – иначе практически быть и не могло. Отработать отдельно, польза вероятна.

Пункт третий. Дегтярёв. Знает про мои неприятности в недалеком прошлом. Секундная встреча, пока ничего не понятно. Посмотрим. Отложено.

Пункт четвёртый. Ситников. Не показан. Обвести отдельно.

Пункт пятый. Дорохов. «Поднялся». В городе говорят. Свой‑родной говорят.

На пятом пункте я открыла глаза.

Вот на пятом всё и сошлось.

Первый мой удар был по железу. Железо выстояло, а сверху ещё и наросло имя. Значит, второй удар – не по железу. По железу больше не бьём, это как бить по наковальне: больно руке, не наковальне.

Бить надо туда, где у растущего проекта самое мягкое. Не по серверам. По репутации и по людям. По тому, ради чего к нему вообще идут. Человек приходит в такой сервис не потому, что там красивые кнопки. Он приходит, потому что там ему помогли, ответили, объяснили. Отними у него ощущение, что там живые люди и живая помощь, – и красивые кнопки не удержат никого.

Я знала, куда бить. Я знала это ещё до того, как договорила сама с собой.

Домой я в итоге не доехала. Я позвонила Гере и назвала место встречи, туда же направила и водителя. А ему только в радость, оно и понятно, чек‑то выше. Он приехал, хотя было поздно. Гера то есть. Сел напротив, не снимая куртки, и первым делом посмотрел на часы у себя на запястье. Словно на что‑то намекая. Но меня такие намеки особо не волновали. Я ему платила столько, что он не только приехать должен был хоть в три часа ночи, но ещё и массаж ступней мне сделать.

– По твоему звонку в такое время, – сказал он вместо приветствия, – я так понял, ты не благодарить меня за очередной отчёт собралась.

– За отчёт спасибо. Хороший отчёт. Я поняла.

Он заказал свой горький кофе без сахара, на ночь глядя. Сон он, видимо, совсем недолюбливает. Я даже не удивилась.

– Марин. – Он отхлебнул и поставил чашку. – Давай уже, рассказывай свои очередные секреты и безумные идеи. Все свои. Чтобы наша встреча не затянулась надолго.

– Да, Гера, согласна. Мне нужен второй заход на Dornet.

Гера отодвинул чашку на ладонь от себя.

– Я так и понял, что ты хочешь опять провернуть какую‑нибудь схему. И, скорее всего, в отношении месье Дорохова.

– Только по‑другому. В первый раз мы шли в лоб, с шумом, и это все прочитали… Теперь нужно тихо и долго. Сайт валить не надо. Надо, чтобы находиться там стало противно. Сечёшь, о чём я?

– Ага. – Он потёр переносицу большим пальцем и поморщился. – Я твою идею вроде понял. А теперь моё. Я уже брал у тебя деньги, Марин. И за работу, и за молчание, ты сама так это назвала. Придёшь второй раз – будет второй след. Первый след я разорвал, я его строил аккуратно. А ты мне сейчас предлагаешь прийти к тому же дому второй раз. Второй раз через тот же забор лезет либо дурак, либо тот, кого уже никто не ищет. Мы – ни то ни другое.

– Да, да, да. Это я всё знаю. Но мы уже замазаны. Так что поздно пить «Боржоми», коли рожа крива.

– Чё, бля?

– Говорю, в одной лодке мы с тобой, Гера. Давай таранить этого гада Дорохова без прелюдий. Цена вопроса?

Гера задумчиво посмотрел на меня с прищуром несколько секунд. Дело было не в цене, не это он обдумывал. Что‑то мне подсказывало, что он думал, адекватна ли всё ещё я.

Я использовала свой секретный инструмент. Тег показал: [Подозрительность: высокая, присутствуют сомнения]. Нормально. И не с такими «возражениями» справлялась.

– Хмм… Дороже. Существенно. И границы обговорим сразу, Марина, а то ты ещё войдёшь во вкус. – Он стал загибать пальцы. – Никаких его личных данных – я про доксинг. Нет. Никакой семьи, если она у него есть. Ну или девушка. Никакой жёсткой чернухи по этой части. Никакого криминала руками меня или моих людей. Я работаю с информацией и с шумом, а не с паяльником. Понятно?

– Понятно. Мне паяльник и не нужен. Мне нужен шум. Всё ништяк. Не кипишуй.

Я наклонилась ближе.

– Две задачи. Первая – заход на сам сервис, как договорились, тихий. С этим ты сам придумаешь как, ты умеешь. Вторая отдельная. У него есть канал. Ролики. Называется «Компьютерная помощь от Dornet».

Гера кивнул.

– Да, я в курсе про этот канал.

– Канал медленно, но растет, есть подписота, – продолжила я. – Просмотры. Копейки. Но вся ценность там не в цифрах. Вся ценность в комментариях. Люди пишут ему настоящие вопросы. «Не приходит письмо». «Не могу войти». «Куда нажать». А отвечает им он сам или кто‑то из его сотрудников, наверное, в тот же вечер. Или преданные энтузиасты. Живьём. Не важно. Важно, что отвечают с душой и по существу. Вот там у него и лежит всё ценное – в коммуникации. Ролики можно снять любые, а вот когда человеку ответили по‑человечески, он возвращается. Это мне и надо убить.

– Как убить?

– Утопить. Похерить качество общения под роликами. Засыпать комментарии мусором. Ссоры, спам, реклама виагры и раскрытия денежных порталов, политика – сначала острая тема, а потом вот эти вот амёбные «нууу, не всё так однозначно», чтобы у сторонников и левых, и правых, и центристов возникло непреодолимое желание доказать амёбе, что именно в той теме очень даже однозначно. Оскорбления, чужие объявления о продаже щенков – что угодно, лишь бы настоящий вопрос там тонул. Человек написал «не приходит письмо», а под ним двадцать строк грязи, и его уже никто не выкопал. Чтобы у нового посетителя от одного взгляда складывалось ощущение помойки сраной, куда лучше не соваться со своей бедой.

Гера слушал, крутя чашку за ручку и не поднимая на меня глаз.

– Сделать можно, – сказал он наконец. – Работа не хитрая, школьник справится за деньги на пиво и сигареты. Но она грязная, Марин, и следов даёт больше, чем ты думаешь.

– Почему больше? Комментарии же мусор, их никто не отслеживает. Тысяча анонимов написала гадость, поди найди, кто именно.

– Ты не права, – сказал он и вытянул из стаканчика салфетку.

– Права.

– Марин.

Он взял со стола ложку и стал чертить черенком по салфетке, не оставляя следа, и от этого мне почему‑то стало неуютнее, чем от его слов. Почему так? Не знаю.

– Когда мы валили сервер, работала техника. Прокси, чужие каналы, подмены, кусок отсюда, кусок оттуда – я тебе про яблоки объяснял, помнишь? Одно яблоко упало в одном саду, варенье сварили в другом городе, и до дерева уже никто не дойдёт. С комментариями всё иначе. Там всё держится на аккаунтах, а за аккаунтами сидят живые руки. Аккаунт надо где‑то завести и потом с чего‑то на него заходить. Сайт всё равно видит IP, время входа, браузер, сохраняет технические следы. Сам комментарий может быть анонимным для зрителя, но для того, кто смотрит серверные логи, он совсем не бесхозный.

– Ну так заведём левые аккаунты.

– Ага… Заведём…

– Вот видишь!

– И что дальше? – Он наконец поднял на меня глаза. – Аккаунт надо зарегистрировать. Почта нужна. Потом на него надо заходить. Потом писать. Потом ещё один аккаунт, ещё один, ещё десять. Ты думаешь, я с каждого компьютера в городе буду сидеть?

– Почему нет?

Он усмехнулся.

– Потому что у меня нет десяти компьютеров в десяти местах и потому что я не собираюсь каждое утро устраивать экскурсию по городу ради твоих комментариев. У меня ведь и другая работа есть. В том числе и по кибербезопасности твоих продуктов. А если делать всё с одного места, все эти левые имена начинают очень быстро вести в одну сторону.

– Но можно же менять IP.

– Можно. Если есть чем менять. И если делать это один раз. А нам не один раз надо. Нам надо сидеть под роликами месяц. Каждый день. Одними и теми же руками. С одного и того же набора мест. Ты хочешь не написать десять гадостей, а создать впечатление, что под каждым роликом сидит толпа недовольных людей.

Он провёл ложкой по салфетке ещё раз.

– А толпа должна выглядеть как толпа. Один пишет утром. Другой вечером. Третий спорит с первым. Четвёртый приходит через два дня и уже знает, о чём они ругались. Одни и те же люди не должны постоянно повторяться. И вот тут начинается грязь. Чем дольше это продолжается, тем больше повторений.

– Но никто не станет это анализировать.

– Артём может.

– Он?

– Он айтишник. Мы же с тобой оба это знаем.

– Но он не следователь.

– Ему и не надо быть следователем. Ему достаточно заметить, что двадцать «разных» пользователей слишком часто появляются в одном месте, в одно время и говорят об одном и том же. А дальше можно смотреть технические следы. IP, время, cookies, историю заходов. Даже если конкретный адрес ничего не даст, совпадения останутся.

– И что?

– И то, что сервер валят один раз, а тут надо месяц каждый день ходить к одному человеку и кекать ему под дверь. В какой‑то момент он перестаёт видеть отдельные кучки и начинает смотреть, кто всё время оказывается рядом.

Я помолчала.

– Допустим, он поймёт, что это одна группа.

– Этого уже достаточно.

– Для чего?

– Для того, чтобы начать искать, кто её организовал.

– А доказать он ничего не сможет. Комментарии.

– Доказать может и не сможет, а вычислить может. И тогда тебе придётся объяснять, почему все эти случайные люди внезапно оказались связаны со мной. Блин.

Он бросил ложку на стол. Смотрелось после его слов так, словно он сделал жест mic drop с выражением лица, на котором читалось «мне больше нечего добавить, я сказал всё идеально».

Между нами повисла неловкая пауза на несколько секунд, после которой Гера продолжил.

– Ты хочешь сделать вид, что у Артёма под роликами народ сам по себе сошёл с ума. Но если ты будешь делать это месяц, там появится «рисунок». А рисунок всегда интереснее отдельного следа. Ты сейчас смотришь на каждый комментарий отдельно. Он может посмотреть на сотню сразу.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю понимать цену.

– Я её понимаю.

– Нет. Ты понимаешь цену денег. Я тебе объясняю цену следов.

Я смотрела на него.

Он был прав. Всё, что он говорил, легло ровно, без единого зазора, и отличать верное от удобного я пока не разучилась. Верное было у него.

А потом я это отодвинула.

– Гера… – сказала я.

Глава 11

Марина

– Послушай, Гера. Комментарии – это мусор. Мусор никто не разгребает всерьёз. Максимум он психанёт и закроет их вообще – а мне только того и надо, потому что закрытые комментарии под роликом «помощь от Dornet» – это и есть моя картинка: помощи нет. Сделай. Дорого – пусть дорого. Я плачу. Тебе хватит сполна на то, чтобы сделать всё по уму, себя обезопасить и ещё на мороженку останется.

Гера долго смотрел на меня.

Над ним ничего не висело – я не тратила метку. Но мне и не нужен был тег, чтобы прочитать лицо человека, который решил, что спорить больше не будет, и просто запомнил, что предупреждал.

– Хорошо, – сказал он. – Под запись твоего «я плачу». Но когда он подойдёт близко – а он подойдёт ближе, чем в первый раз, – ты вспомнишь этот разговор.

– Вспомню.

– И не скажешь, что не предупреждал.

– Не скажу. Ты главное держи язык за зубами. До сих пор непонятно, какая птичка Дорохову напела про меня после той атаки.

Он допил свой кофе.

У меня запиликал телефон – оповещение о получении сообщения. И ещё дополнительно кинули дозвон. Олеся. Видимо, что‑то важное. Я полезла в сообщения, чтобы прочитать, что она написала.

– Ладно, Марин, покедова. Время поджимает. Задачу понял, организую. По сумме – дам знать сегодня позже или завтра.

И Гера очень быстро вышел, оставив на столе сумму за свой заказ.

Я открыла сообщение от Олеси:

«Прив. Не спишь? Тут в срочных новостях по ТВ сказали, что, мол, уважаемый в литературном сообществе препод с нашего бывшего ВУЗа покончил собой. Был так молод. Наш Алексей Николаевич, который Бродского ещё читал. Помнишь? Прикинь? Что‑то про „я не создан для любви в этом мире бренном“ вскользь упомянули. Так грустно…:(((».

«Привет, Олеся. Поняла. Я занята».

Вот же блин… Лёша‑Лёша, ну зачем же так⁈

Ладно, у меня были дела поважнее слёз и соплей.

Дорохов=Dornet=Конкурент.

Я не оправдывалась перед собой по дороге домой в такси. И не корила себя. Я знала, что делаю, и делала всё чётко. Борьба, которую я должна была выиграть любой ценой. Для себя. Для других женщин, чтобы показать им своим примером – патриархат не пройдёт!

Я это за собой зафиксировала, улыбнулась довольная, и просто продолжила поездку домой в тишине от каких‑либо мыслей.

* * *

Дома меня встретила Алиса, мяукнула для порядка и ушла к миске по своим кошачьим делам, которые у неё всегда важнее моих. С намёком пошла к миске.

Яркость верхнего света я приглушила, голове от яркости было бы только хуже. Постояла под душем, выпила таблетку от головной боли, взяла ноутбук и села в кресло, зажгла настольную лампу и осталась в комнате с одним этим пятном света.

Закрыла глаза на минуту.

Потом открыла ноутбук.

Моё «Медиа72» не занималось ежедневной текучкой. С самого начала я определила профиль как расследовательское издание. Никаких заметок о каждом ДТП, срочных сообщений о приезде чиновника или новостей в духе «на улице снова прорвало трубу». Этим занимались новостные редакции и информационные агентства. Мне нужны были истории, ради которых человек открывает материал не на две минуты, а садится и читает. А потом еще несколько дней переваривает прочитанную информацию, прозревая.

Поэтому я открыла форум «Вместе», затем прошлась по зачаткам нескольких тюменских новостных сайтов от популярных печатных изданий, которые как раз жили скоростью: кто раньше сообщил, тот и молодец. Новости там появлялись одна за другой, короткие, сырые, почти без разбора. Мне этого было достаточно.

Да, суммируя увиденную информацию, Лёша горемычный наложил на себя руки. И написал предсмертную записку. Без имён, без деталей. Что‑то абстрактное про любовь‑нелюбовь, примерно как Олеся и сказала.

Ничего особенно трагического я в этом не находила. Люди умирают. Иногда по собственной воле. Алексей выбрал именно такой способ закончить историю, которая началась у него в голове задолго до того, как закончилась в реальности. Его смерть была просто фактом, а не поводом для моего душевного участия.

Самое важное – моё имя нигде не фигурировало. Никакая Алина нигде не заявляла, что «я знаю ту сучку крашеную». Значит, когда он давал ей волшебного пенделя, да и потом, видимо, ничего конкретного обо мне не сказал. Просто – другая девушка. Абстрактная девушка. Без имени, без подробностей.

Ну и хорошо.

Это было единственное, что меня действительно беспокоило. У него хватило ума меня не впутывать в это. Ещё не хватало, чтобы моё имя начали полоскать по всему городу в связи со смертью этого стихоплёта слезливого. Мне совершенно не хотелось становиться частью чужой посмертной легенды.

Единственное… если сотовый телефон был при нём, там могла сохраниться наша былая переписка и журнал звонков. И это может стать поводом для следователя побеседовать со мной, если они решат заморочиться этим делом. Но, может, и удалил всё. Или телефон сломал, выкинул туда, где никогда не найдут. Или следователи махнут рукой: «Помер да помер. Что бухтеть‑то?».

В любом случае, я не могла контролировать этот нюанс. А, значит, нет смысла этим голову забивать. Если следак выйдет на связь – там уже и буду думать.

Похрен.

Я закрыла ноутбук, отложила его в сторону, некоторое время ещё поразмышляла о своём стратегическом планировании.

* * *

Про Dornet на сегодня было решено всё. Мансуров лёг в графу «полезное, разработать», Дегтярёв – в «непонятное, не забыть», и оба меня сейчас занимали мало.

Думала я о человеке, которого мне так и не показали.

Ситников.

Я взяла телефон и написала Свете, коротко, ночным телеграфным стилем, чтобы не упустить важное, прямо здесь и прямо сейчас: собрать всё открытое по этой фамилии. Газеты, справочники, любые упоминания, фотография, хоть одно интервью, откуда он и чем владеет. Проснётся – прочитает.

Света в рабочее время проштудировала задачу и я предвидела, каким будет ответ, ещё когда набирала сообщение.

Почти ничего.

Пара упоминаний в хронике, «при поддержке» и «благодаря содействию». Строчка в списке попечителей. Благотворительность – детский дом, спорт, храм, ещё какая‑то программа для музыкальной школы. И всё. Ни одной фотографии. Ну, кроме пары каких‑то корявых старых, где ничего толком не понятно. Ни одного интервью. Ни одной прямой цитаты. Ни одного слова о том, откуда деньги. Человек, который платит ровно за то, чтобы его не было видно, – и платит, судя по всему, хорошо, потому что не видно совсем.

Я знаю этот сорт людей. Я сама из этого сорта, только пожиже. Того, кого видно, можно посчитать и обойти. Того, кого нет, нельзя ни посчитать, ни обойти. Он есть везде и нигде.

Так и становятся серыми кардиналами…

Я открыла блокнот.

Там, наверху, обведённое рамкой ещё давно, стояло: «Артём Дорохов, Тюмень». И моей рукой под рамкой: «Первый потенциальный противник». Тогда я обвела его, ничего толком о нём не зная, – по одному ощущению, что этот человек будет стоять у меня на пути. И не ошиблась ведь. Очень старая запись, но до сих пор актуальная.

Я перевернула на чистую страницу.

И, помедлив, написала и обвела рамкой второе имя.

«Ситников».

Долго держала карандаш над строчкой снизу, где полагалась подпись. С Дороховым тогда было просто – он был напротив меня, в моём поле, я его видела, пусть и не в лицо. А этот – призрак. И именно поэтому подпись пришла сама, короткая.

Я написала: «Этот стоит выше. И, кажется, надо мной».

Артём

Дверь самолёта открыли, и в салон вошёл Таиланд.

Тёплый, мокрый, с запахом керосина и чего‑то сладкого. Перезревшего. Лена втянула этот воздух носом и посмотрела на меня так, будто я его заказывал отдельно, за доплату.

– Тут всегда так пахнет?

– Всегда.

– Откуда знаешь?

– Читал.

Читал, ага. В том числе по месту событий.

Аэропорт назывался Don Muang, тот, который Bangkok International Airport. Старый, гулкий, вентиляторы под потолком размером с винт кукурузника. Наружные двери почти всё время стояли распахнутыми, и внутрь тянуло влажной жарой. Очередь на визу ползла минут сорок. Женщина в форме забрала наши паспорта, приклеила в каждый по визовой наклейке, взяла положенную сумму бат и сказала Лене:

– Sawatdi kha.

Лена ответила:

– Здравствуйте.

И зачем‑то поклонилась, сложив ладони перед собой. Женщина засмеялась.

Через месяц с небольшим восточнее Бангкока запустят новый аэропорт – Suvarnabhumi Airport. Стеклянный, огромный, с крышей волной. Я в него прилетал. Точнее, прилечу. Точнее – не знаю, как это правильно спрягать.

До Паттайи ехали автобусом, почти два с половиной часа. Кондиционер в нём работал так, как наш офисный сплит не работал даже в лучшие свои годы. Лена уснула у меня на плече ещё на выезде из Бангкока и проспала все рисовые поля.

Путёвка на двоих на две недели вышла тысяча триста долларов. Ленина знакомая из турагентства скинула нам процентов десять как своим и взяла с Лены обещание привезти магнитик. Отель был на третьей линии, зато с балконом и видом на кусочек моря между двумя крышами.

На потолке в номере жил геккон. Средненький, полупрозрачный. Лена назвала его Кешей и запретила тревожить.

– Он же комаров и тараканов ест. Причём, тут тебе не только миниатюрные тараканы, как в России. Но и с большой палец взрослого мужчины, летающие.

– Он над кроватью сидит.

– Значит, охраняет.

Забегая вперед, ночью Кеша, как любой уважающий себя геккон, издавал довольно громкие характерные щёлкающие и… эмм… похожие на отрывистое кваканье звуки.

Набережная оказалась низкой. Вот это первое, что я заметил. В моей памяти над Паттайей стояли свечки по тридцать‑сорок этажей, стекло, строительные краны. Здесь высотки тоже попадались, но их было гораздо меньше. Между ними оставалось слишком много воздуха, а пальмы кое‑где казались выше домов.

Русских вывесок не было. По крайней мере, на этом участке я не увидел ни одной. Только тайские и английские. В двадцатых русский здесь уже лез в глаза почти из каждой витрины. Тогда его ещё нужно было искать.

И чисто. Песок как песок, вода как вода. Я эту воду помнил другой.

В двадцать шестом Паттайя была заезженная, как видавшая виды маршрутка. А эта – молодая.

Как я.

Yeah boy!

Хехе!

Транспорт тут назывался «тук‑тук»: синий пикап с двумя лавками в кузове, десять бат с человека за обычную поездку по городу. В потолке над лавками была кнопка звонка: нажал – водитель останавливался у ближайшего удобного места. Лена от кнопки была в восторге и жала её всегда сама, даже когда выходить было ещё рано.

Паттайя вообще казалась мне какой‑то недоделанной версией той, которую я знал. Всё уже было на месте: отели, бары, массажные салоны, торговля, туристы, бесконечные пикапы. Только город ещё не успел разрастись и уплотниться до привычной мне плотности. Между знакомыми приметами будущего оставались пустоты.

Море она приняла не сразу. Постояла по щиколотку, посмотрела на горизонт.

– Я море один раз видела. В Анапе, в десять лет. Оно серое было и холодное. Вроде и деньги у семьи всегда были… но отец постоянно в работе. Да и я была с головой погружена в учёбу, кружки, секции…

– Это потому что Анапа. Поэтому серое и холодное.

– Ой, да ладно тебе! Не обижай Анапу. Сам‑то где бывал? На пруду в Мухосранске да на озерце в Малых Зажопинцах?

Я загадочно промолчал, глядя не неё, потому что ответить было нечего. Я бы, конечно, мог многое рассказать Лене о красочных и живописных местах, где я бывал по всему миру. Но… не мог.

– Кстати, Артём, о секциях. Ты вот ходишь в секцию тайского бокса, а сейчас ты оказался на родине этого единоборства! Правда, тогда ещё государство называлось Сиам.

Сказала, посмотрела задумчиво в сторону горизонта и пошла в воду, как в наступление.

Плавала она, кстати, лучше меня. Школьная секция, два года, разряд не дали – «тренер сказал, характер есть, скорости нет».

– Догоняй!

Я догонял. Вода держала, как парное молоко: солёная, тёплая, лёгкая. В августе море здесь было почти горячим, и после первых минут уже не хотелось выходить. Я нырял, доставал со дна ракушки, лежал на спине и смотрел в белое от жары небо. Море как море. Лучшее из всех, что я видел в обеих жизнях.

Забегая вперёд: к воде у меня вопросов не оказалось. Вопросы, как выяснилось, были не к воде.

На второй день она сгорела – плечи и нос. Вечером я мазал её гелем с алоэ вера из аптеки, она шипела и говорила, что оно того стоило.

Деньги мы поменяли в обменнике у отеля: за сто долларов давали три тысячи семьсот бат с мелочью. Лена взяла у меня калькулятор в телефоне и первые дни пересчитывала всё подряд.

– Тём, шейк из манго – двадцать бат. Это же четырнадцать рублей. За такое!

– Ага.

– А маска для плавания – пятьдесят. Слушай, а чего у нас дома всё так дорого?

– Логистика, – сказал я.

– Чего?

– Везти далеко.

– А. Ну да. – Она отпила шейк. – Всё равно нечестно.

На третий день она решилась на массаж. Пляж, навес из пальмовых листьев, топчан на песке, двести бат за час. Тайка лет шестидесяти закатала рукава, хрустнула костяшками и взялась за Лену как за тесто: подняла ей руку выше головы, надавила коленом между лопаток, свернула пополам, потом развернула в другую сторону. Что‑то у Лены в спине хрустнуло на весь пляж.

– Тём, – позвала она с топчана слабым голосом, будто её уже отпевали. – Меня сломали.

– Починили, – сказала тайка. По‑русски. Больше по‑русски она не сказала ни слова за весь час, только это одно, зато в нужный момент.