Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 76 страниц)

Глава 8

Артём

Кит принёс распечатку после обеда.

Он вошёл без стука, что у нас нормально, встал у стола, положил передо мной сложенный вдвое сверток и не сказал ни слова. Просто прищурился так, что глаза превратились в две щели.

– Что это?

– А ты почитай. Уверен, тебе будет интересно.

Я развернул. Обычная газетная страница. Относительно недавний выпуск.

«Тюменский вестник». Рубрика «Частное мнение». Имя «Марина Вершинина». Заголовок: «Облачно, местами перебои».

Ниже фотография. Дорогой смартфон Nokia, открыт браузер, в поисковой строке написано «Общение…».

Колумнистом, значит, стала на стороне шабашить. Известной стала в своих кругах. Ясно. Я стал читать, ага.

«Мы очень быстро привыкли к удобству. Ещё пять лет назад слово „аккаунт“ в нашем городе понимали в основном те немногие люди, кто регулярно сидел в Интернете, а сегодня учётные записи на форуме, сайте знакомств или в каком‑нибудь дневнике есть у любого десятиклассника. Мы заводим почтовые ящики, регистрируемся на форумах, оставляем номера телефонов, заполняем анкеты. И почти никогда не задаём себе простой вопрос: а где, собственно, всё это лежит?»

Дальше шёл абзац про то, как приятно, когда сервис бесплатный.

'За последние полгода два городских форума, которыми пользовались тысячи тюменцев, прекращали работу на несколько суток. Один – из‑за проблем у хостинг‑провайдера, другой – по причинам, которые администрация публично так и не объяснила. Не так давно на наших глазах на несколько часов оказался недоступен популярный мессенджер Dornet, местная разработка, о которой в городе много говорят и у которой уже есть заметная аудитория. Разработчик сообщил, что имела место внешняя атака, и заверил пользователей, что данные не пострадали.

Я готова верить разработчику. У меня нет ни малейших официальных оснований для сомнений. Но мне кажется важным сказать вслух вещь, которая почему‑то считается неприличной: доверие – это не гарантия. Когда мы отдаём свою переписку, свои телефоны и свои имена частному лицу, мы полагаемся исключительно на его добросовестность и на его аккуратность. У нас нет ни договора, ни страховки, ни возможности проверить, где именно стоит сервер и кто имеет к нему доступ.

Ничего страшного в этом нет. Пока ничего не случилось.'

Я дочитал до конца, вернулся к середине и прочитал ещё раз.

Ни одного вранья вроде как, чисто технически.

Форумы падали – падали. Dornet лежал – лежал. Атака была – была. Данные не пострадали – не пострадали, и она это написала. Она даже написала, что готова мне верить.

И после всего этого у любого человека, который дочитает колонку до конца, в голове останется ровно одна фраза. «Пока ничего не случилось». Сердоболка, которая гнусно и преступно устроила гадость, а теперь она строит из себя публичную «переживальщицу». Моль поганая.

– Ну? – сказал Кит.

– Красиво.

– Чего?

– Красиво сделано, говорю. – Я положил газету на стол и разгладил ладонью сгиб. – Тут ни к одному слову не придерёшься. Она нигде не утверждает, что у нас проблемы с безопасностью. Она сердобольно задаёт провокационные вопросы и делится тревогой.

– Она нас в один ряд поставила с форумом, который вообще «на бесплатном хостинге у школьника» лежал!

– Поставила. И это тоже правда, мы все трое лежали.

Кит навис над столом, упёршись костяшками в столешницу.

– Артём, ты что, спокоен?

Хороший вопрос.

Спокоен я не был. У меня внутри стояло ровное злое гудение, примерно как у каракала, когда он лежит один себе такой, балдеет и кто‑то его пытается погладить. Мне очень хотелось взять телефон, набрать редакцию «Тюменского вестника» и сказать несколько тёплых слов про их новое имя.

Но я держал себя в руках и телефон не трогал.

– Я не спокоен, Кит, – сказал я. – Я просто не буду делать эмоциональные глупости. Мне же не дв… не пятнадцать лет. У меня лимит глупостей на месяц уже выбран, хах.

– Какие глупости, например?

– Например, звонить им или ей. Я один раз уже позвонил ей.

Кит хмыкнул. Он знал про звонок. Про «паскуду в юбке» он тоже знал и, кажется, до сих пор внутренне мне аплодировал.

– Ну и правильно тогда сказал ей кто она есть и что ты в курсе про её пакости.

– Это спорно, друг мой. – Я откинулся на спинку кресла, хлопнув ладонями по столешнице. – Кит, что она получила от моего звонка?

– Что?

– Информацию. Она теперь точно знает, что я знаю. И знает примерно, откуда я мог узнать. Не точно, но допустим, что это так. А получила она это бесплатно, за две минуты моего гнева.

Кит подумал. Он думал секунд пять, шевеля челюстью, и я видел момент, когда до него дошло.

– Блин.

– Вот тебе и блин.

– То есть теперь она подчистит хвосты.

– Уже подчистила, я думаю. И защиту себе усилила. Я бы на её месте усилил.

Я поднялся, подошёл к окну, приоткрыл жалюзи и стал задумчиво осматривать улицу. Внизу, на парковке, стояла моя машина и медленно превращалась в духовку. Ходили люди, бегали собаки, кошки. Летали птицы. Но не пустельга…

– Слушай, – сказал Кит за спиной. – А если ответить? У тебя же канал есть. Записал ролик, объяснил людям, как оно на самом деле было, и всё. Ну, помимо того, о чём мы информировали пользователей официально.

– И что я им объясню?

– Что нас положили специально. Что это заказ Вершининой. Пусть, сучка, получит свою порцию хейта. И знает, что ещё раз подобное телодвижение и она уже будет в кабинете следователя объясняться…

– Доказательства?

– Ну ты же сам говорил, что Паша нашёл на мутном форуме сообщение.

– Нашёл. Никнейм, ни о чём не говорящий, какой‑то анонимный чел, и слова «молодая тёлка из Тюмени». – Я повернулся. – Кит, представь, что я это показываю на камеру. Как это выглядит со стороны в условиях уже сформированных десятилетиями и набирающих обороты стереотипов и общей гендерной повестки?

Он поморщился.

– Как нелепое оправдание? Ты это имеешь в виду своими заумными словами, братец?

– Хуже. Как истерика. Мужчина с серьёзным бизнесом выходит и рассказывает, что во всём виновата женщина, которая написала про него статью в газете. Там же сразу набегут боевые фемки бальзаковского возраста и их сервильные мужичонки, начнётся: «Настоящий мужчина должен. Обязан. Терпи. Твои доказательства – не доказательства. Да она же женщина, такая хрупкая и честная – как тебе не стыдно? Мамкин пирожочек буянит, ой, боимся‑боимся». И сама Вершинина однозначно потом запустит кампанию «бедной и несчастной жертвушки». Или в вообще в ответку с обвинениями за клевету пойдет. У меня после такого ролика половина зрителей уйдёт, а ещё четверть останется поржать, но потом тоже уйдёт. Подобное заявление можно и нужно делать, но только, когда у тебя на руках есть железные доказательства.

– Понял. Принял. И что тогда?

Я вернулся к столу.

– Тогда – считать, анализировать, накапливать информацию.

– Ладно, поступай как правильнее. Мы тебя, если что, всегда прикроем и подставим плечо.

Мы пожали друг другу руки и Кит ушёл.

* * *

Считал и анализировал я постоянно.

Смотрел свои цифры. Регистрации в Dornet после выхода статьи Вершининой, отписки, активность в сообществах, обращения в поддержку. Кэт как раз собирала свою библиотеку типовых проблем и заодно вела учёт того, с чем к нам вообще приходят люди. Отдельно ещё я попросил её помечать вопросы, которые хотя бы косвенно касались безопасности: пароли, хранение переписки, доступ администрации, утечки, взломы. Хотелось понять не то, что люди думают о безопасности вообще, а что именно их волнует в нашем случае.

Я подошёл сам к её рабочему месту.

– Кэт, что там по жалобам?

Она подкатилась на кресле ближе к монитору, звякнув чем‑то в ухе, жуя жвачку.

– Да эт, кароч… Ничего нового. Пароли забывают, это половина. Ещё жалуются, что в общих ветках мат имеет место быть. Один типок вчера написал, что его бывшая зарегистрировалась и теперь читает его сообщения в открытом сообществе. Мол, что за срамота, как это можно порешать. Я объяснила, что это не взлом, она ничего не нарушала. Как вариант – он может тщательно подходить к вопросу того, что пишет публично, чтобы не выдавать свои секретики.

– Ещё что?

– Спрашивали, можно ли восстановить пароль без старого пароля. Один хотел поменять логин и сохранить все сообщения. Ещё женщина спросила, почему после смены пароля её муж всё равно может зайти с её компьютера.

– Мда. И он может.

– Ну ясен пень! Если она не вышла из аккаунта и браузер сохранил авторизацию, конечно.

– И что ответила?

– Объяснила. Она потом зачем‑то написала, что муж ей всё‑таки не нравится больше, чем Dornet. Видать, баттхёрт от мужа, вот и решила кому‑то выплеснуть чутка.

Я усмехнулся.

– Про безопасность что спрашивают?

– Единично, честно говоря. Вот, например, вчера один спросил. Написал: «А правда, что вы переписку читаете?»

– Ты что ответила?

– Ну так и ответила, что не читаем, и дала ссылку на твой пост, где ты объяснял, как хранятся пароли.

– И?

– И он написал «ага, спасибо» и ушёл.

– А про то, где физически лежат данные?

– Один спросил. Ему было важно уточнить, в Тюмени сервер или в Москве. Я сказала, что серверы находятся у хостинг‑провайдера в столице, и дала официальный ответ.

– Про резервные копии?

– Пока никто.

– Про администраторский доступ?

– Тоже никто.

Я задумался.

– А технические вопросы? Не «а вдруг вы читаете мои сообщения под подушкой с фонариком», а что‑нибудь конкретное?

– Погодь.

Кэт покрутила мышь.

– Был один. Парень явно разбирается. Спросил, шифруется ли соединение между клиентом и сервером и какой протокол используется.

– И что ты ему ответила?

– Что соединение защищено SSL. А конкретную конфигурацию и внутренние технические параметры мы не раскрываем. Потом он ещё раз уточнил, почему мы не можем сказать протокол.

– И?

– Ответила, что это уже внутренняя техническая информация, которую мы не публикуем. Он написал: «Понятно».

– Ладно. Нормально.

Кэт кивнула и снова повернулась к экрану.

– Ещё один спрашивал, где хранится пароль: в открытом виде или в виде хэша.

Я посмотрел на неё.

– И что ты сказала?

– Что в открытом виде пароли не хранятся.

– Формулировка правильная?

– Ну, насколько я понимаю, да. Паша ещё когда регистрацию переделывал, говорил, что сам пароль в базе вообще не нужен. При входе система проверяет то, что ввёл пользователь, с тем, что у неё сохранено. Я в код, конечно, не лезла, но это у нас так устроено.

– Хорошо.

– Смотри, тут вот ещё есть вопрос, например, про то, может ли сотрудник Dornet посмотреть чужую переписку через админку. И один человек спрашивал, что будет, если кто‑нибудь украдёт базу.

– Что ответила?

– На первый вопрос сама не стала отвечать. Переслала Паше. Да и со вторым вопросом та же история.

– И что Паша ответил?

– Так… На первый он написал: «Сотрудники технической поддержки не имеют доступа к содержимому личной переписки пользователей. Административный доступ используется для обслуживания учётных записей и работы сервиса. Доступ к содержимому сообщений не входит в обычные административные функции».

– Хорошо. А про базу?

– «В случае компрометации базы злоумышленник не получит пользовательские пароли в открытом виде: они хранятся в виде односторонних хэшей. Доступ к самой базе ограничен, резервные копии хранятся отдельно. Подробности внутренней архитектуры и защиты мы не раскрываем».

Я кивнул.

– Нормально. Если человек спрашивает технически, пусть получает технический ответ. То, что можно сказать, говорим. То, что касается внутренней защиты, оставляем внутри.

Кэт снова посмотрела на список.

– Паша ещё написал, что если пользователь подозревает взлом аккаунта, ему нужно обратиться в поддержку, а не пытаться самому выяснять, кто туда заходил.

Я придвинулся ближе к её экрану и сам пробежал глазами «по диагонали». Большинство вопросов действительно были бытовыми. Людей интересовало, почему не приходит письмо, куда делся пароль, можно ли удалить аккаунт. Один человек боялся, что администрация читает его переписку. Другой хотел знать, может ли злоумышленник узнать его пароль. Третий просто спрашивал, почему Dornet вообще просит номер телефона.

Рутина.

Газетная статья звучала так, будто после неё половина города должна была броситься проверять, где лежит база и кто имеет к ней доступ. На деле люди продолжали жить своей жизнью.

Я посмотрел на цифры регистраций ещё раз, график снова пошёл вверх.

Единичные переживания в тему атаки и последовавших набросов на вентилятор и колонки от паскуды в юбке. При том, что газета выходит тиражом в несколько тысяч и лежит в каждом киоске.

* * *

Дальше я полез уже из своего кабинета на городские форумы, куда обычно и стекается всё, что в этом городе думают. Ветку про колонку нашёл быстро, на втором по счёту.

Двадцать шесть сообщений.

Первые три – пересказ статьи и ссылка. Дальше пошло веселее.

«Botanik72: ну а чо она написала не так? форумы падали, дорнет падал. факт есть факт»

«dimon_v: факт в том что дорнет подняли за сутки а мурзилкин форум лежал 4 дня и админ пил»

«Мурзилка: иди в задницу, я не пил я в отпуске был»

«dimon_v: ну да ну да»

«kater: смешно что про дорнет пишет тётка у которой свой форум. типа независимое мнение ага, верим, ёптить»

«Anna_S: а я не поняла в чем претензия. её сервис тоже в интернете лежит, чем он надёжнее»

«Botanik72: тем что про него в газете не пишут))»

«k_ozero: надули, нас просто надули!»

Дальше ещё сообщения примерно в том же духе, из которых половина – спор про то, кто где хранит пароли, и один человек посреди всего этого спросил, где скачать драйвер на принтер. Ему кто‑то ответил, что там же, где и драйвер для кулера с водой.

Я откинулся в кресле и потёр глаза.

В целом, люди оказались умнее, чем она рассчитывала. Не все, конечно… Но городской форум – место, где любую подачу разбирают на запчасти в течение суток, просто из природной вредности. И то, что колонку написала владелица конкурирующей площадки, заметили без моей помощи довольно быстро.

Значит, отвечать не надо.

Точнее, отвечать надо, но с умом и не в газете.

Я взял блокнот и написал три пункта. Первый – снять на канал ролик про то, как вообще устроены пароли и почему нельзя ставить один и тот же везде. Не про Dornet, а вообще, для людей. Кибербезопасность для чайников – что‑то вроде этого. Нужно будет ещё обмозговать содержание, чтобы было максимально полезно и, вместе с тем, не заумно. Второй – проследить, чтобы в итоговом варианте Центра Помощи обязательно присутствовала информация о том, где развернуты наши серверы, кто имеет доступ и что мы делаем с резервными копиями. Без раскрытия лишней информации, разумеется. Человеческим языком, без «в целях обеспечения». Третий пункт я написал и обвёл в рамку.

Юрист.

Да. Именно юрист!

Не для того, чтобы судиться прямо сейчас, бежать, аж волосы назад. Говоря о колонке Вершининой про мой мессенджер, судиться там реально не с чем при данном раскладе, а если и есть с чем, то мне это обойдётся дороже любого возможного результата. Юрист был нужен для другого. У меня накопился список вещей, которые я тащил на честном слове и на своём понимании, а понимание у меня инженерное. Пока система работает, легко считать, что с документами разберёмся потом. Потом обычно наступает тогда, когда уже поздно что‑либо спокойно исправлять.

Права на код. Договор с Пашей. Режим коммерческой тайны, которого у меня, как выяснилось, вообще нет. Договоры с моими абонентами, написанные по шаблону позапрошлого века из интернета. Хмм… действительно, нужно было юридически разобраться, кому принадлежат результаты работы программистов, как оформлен доступ сотрудников к внутренней информации, какие обязательства у нас перед пользователями и какие формулировки в договорах могут однажды выстрелить. Отдельно хотелось проверить всё, что касалось пользовательских данных. Я прекрасно понимал, как устроена база и кто технически может до неё добраться. Это не означало, что я так же хорошо понимал, как эта ситуация должна быть оформлена на бумаге.

И теперь ещё вот это, газетное, которое сегодня безобидное, а через полгода может стать не безобидным.

Глава 9

Артём

Наталья Борисовна взяла трубку после третьего гудка.

– Слушаю.

– Наталья Борисовна, добрый день. Это Артём Дорохов, я был у вас по инвестиционному соглашению.

Пауза.

– Молодой человек с обществом и партнёром.

– Пока ещё всё так же – ИПшник, но, да, он самый.

– Подписали?

– Отказался. Мне это сразу подсказал здравый смысл. А консультация с вами дополнительно убедила меня, что я на верном пути.

Теперь пауза была другая, короче.

– Надо же, – сказала она с нотками радости в голосе. – Приятно ошибиться. Что у вас?

– У меня к вам предложение о работе. Не разовое.

– Я не иду в штат, Артём. Форматированная работа в «Матрице» с просиживанием в чьем‑то чужеродном офисе по графику – не для меня. Я работаю в комфортном для себя ритме и месте. Вы видели мою обитель. Иногда и дома.

– Я понимаю. Я и не зову в штат. – Мне нужен человек, юрист, профессионал своего дела, к которому я прихожу с задачей, он её делает и выставляет счёт. Без абонентской платы, без «мы вас обслуживаем». По факту.

– По факту у меня дороже.

– Знаю. Меня это устраивает больше, чем платить каждый месяц за то, что вы, может быть, мне не понадобитесь. Пока, на данный момент, у меня нет полной загрузки для работы юриста.

Она помолчала.

– Разумно, – сказала она наконец. – Список задач есть?

– Есть. Права на программу и договор с программистами. Режим коммерческой тайны, вы же про него и говорили. Типовой договор с клиентами, у меня их больше сотни, по шаблону, который я сам когда‑то склеил из чужих. Древний он, а законодательство меняется быстро. И ещё одна вещь, которую я хочу вам показать лично.

– Что за вещь?

– Газетная статья. Про меня.

– Плохая?

– Неоднозначная. Коварная. Скорее да, чем нет.

Наталья Борисовна коротко хмыкнула в трубку.

– Приезжайте завтра к четырём. И статью привезите не распечатку, а газету целиком.

– Зачем целиком?

– Затем, что важно, на какой странице она стоит, что стоит рядом и как её анонсировали. Вы читали текст. А мне надо посмотреть на подачу.

Я записал в блокнот: «раздобыть газету».

– Наталья Борисовна.

– Да?

– Ещё вопрос. Если человек в статье не врёт, но выстраивает всё так, чтобы читатель сделал плохой вывод, это как‑то называется?

– Называется… – вздохнула она. – Это называется журналистикой, Артём.

И положила трубку.

Я сидел с телефоном в руке и смеялся секунд десять, один в своём рабочем кабинете, взахлёб. Вот что‑то пробило меня. Как в той классической песне: «Я катался по земле и как придурок хохотал…»

* * *

Домой я поехал поздно вечером. Жара ещё не спала, асфальт отдавал накопленное, и в машине пахло нагретым пластиком, пока кондиционер не разогнался.

По дороге я думал про Каримова.

Мужик отказал Мезенцеву, и к нему пришли вскоре. Я отказал – и ко мне пока не пришёл никто. Разница между нами в том, что у Каримова студия, восемь человек в штате и скромный бумажный документооборот, а у меня сервис, мессенджер и тьма договоров. Меня можно ковырять другими инструментами. Меня можно ковырять через хостинг, через клиентов, через сотрудников, через ту же самую газету, где теперь периодически выходит колонка…

И вот тут я поймал себя на неприятной мысли.

Я весь день думал про Вершинину и Мезенцева как про две отдельные проблемы. Она – конкурентка со своими счётами ко мне. Он – покупатель, которому я сказал «нет». Разные люди, разные интересы, разные города.

Только Тарханов ходил и к ней тоже. Она его прогнала. Причем, грубо, не церемонилась так, как это сделал я, в более деловой форме. Я это знаю от Кита, слухи по городу расходятся быстрее бубонной чумы. Он предлагал ей мешок золота за её онлайн активы. Она отказалась.

Значит, ей это не интересно, как и мне. Значит, у нас с ней один и тот же противник.

Я остановился на светофоре у перекрёстка и посмотрел на свои руки на руле.

Занятно получается, Артём. Женщина, которая положила твой сервис и вылила на тебя ведро вежливой газетной грязи, сидит ровно в такой же луже, что и ты. И, судя по всему, даже не подозревает, что мы с ней в этой луже вдвоём. Или подозревает, но ей от этого ни тепло, ни холодно. Лишь делает то, что умеет лучше всего. Гадит мне исподтишка.

Загорелся зелёный. Сзади мне посигналили, потому что… так принято, тебе сигналят через полсекунды после переключения, независимо от обстоятельств.

Я тронулся.

Мириться я с ней не собирался. Прощать тоже. Человек, который заказывает атаку на чужой проект, а потом пишет колонку про ненадёжность чужих проектов, вообще‑то заслуживает большего, чем мой телефонный гнев. Но… и воевать с ней открыто, пока по нам обоим ездит екатеринбургский каток, было бы редкой глупостью. Нужно действовать по уму.

У подъезда меня перехватила соседка с четвёртого, женщина лет шестидесяти, чтобы задать вопрос.

– Артёмчик, ты же в компьютерах вроде?

– Ага. В них.

– У меня внук приезжает в августе, во второй половине, ему нужен интернет. Дорого?

Я объяснил ей, что подключиться можно по‑разному: через телефонную линию с модемом или через отдельное подключение. В первом случае телефон будет занят, пока внук сидит в сети и медленно вдобавок. Заодно предупредил, что сам интернет не продаю и цены лучше узнать у провайдеров.

Она слушала внимательно и всё равно услышала своё.

– То есть телефон будет занят?

– Если через модем – будет.

– Ну и хорошо, – сказала она с явным облегчением. – А то мне эти звонки с предложениями уже вот где.

Я поднялся к себе, разделся. Лена была у себя. Я пошёл в ванную, включил свет, открыл воду, чтобы она пробежала и была горячей. Присел на край ванны и минут пять просто сидел и смотрел на текущую воду, словно пребывая в трансе… соображая, зачем вообще я здесь.

Потом вспомнил, чтобы жить.

Марина

Хмм… Оказалось, что это не в условном чистом поле с разбитым сараем, в котором одинокий столик с початой бутылкой портвешка. А вполне себе солидный фуршет, как и было заявлено. Не развод.

Зал я прочитала за первую минуту.

И заплатила за эту минуту сразу.

От входа я обвела взглядом человек десять – по касательной, не вглядываясь, но метки всё равно вспыхнули. [Скука: сытая да пресная] над мужчиной у колонны. [Расчёт: желание закрыть хотелки за счёт мужчин] сразу над двумя женщинами у окна, синхронно. [Тревога: напряжённая] над официантом, который явно кого‑то потерял из виду. Через полминуты за левым глазом коротко и остро дёрнуло, как будто туда воткнули и провернули. Налог. После травмы головы он стал жаднее: раньше первая небольшая часть лиц, при использовании, проходила почти бесплатно, теперь я расплачивалась сразу.

Я перестала смотреть на всех с подключением тегов. Это была самая важная дисциплина вечера: не читать зал целиком, а выбирать. Как патроны. На случайного человека у гардероба метку тратить нельзя – он вошь. Метку тратить только на того, кто в этом зале что‑то решает.

Хотя, если честно, механику зала я поняла и без тегов, по одежде, по тому, кто к кому подходит первым, кто кого дослушивает, а кого перебивает. Здесь были деньги – их выдавала расслабленность. Здесь был доступ – его выдавала, наоборот, собранность: люди, которые сами по себе никто, но открывают двери, всегда чуть напряжены, потому что дверь – это всё, что у них есть. И здесь была мебель – большинство. Пришли постоять рядом.

Я быстро научилась отделять тех, кто действительно был кому‑то нужен потому что имел вес, от тех, кто просто очень хотел таким казаться. Первые не суетились. Они могли десять минут стоять в стороне, разговаривать о пустяках, а потом к ним нетерпеливо подходил человек, кланялся, что‑то говорил о своих интересах. А потом его сменял другой. Там чуть ли не очередь выстраивалась. Вторые сами ходили по залу, здоровались, представлялись, цеплялись за разговоры и слишком часто поглядывали по сторонам, выискивая глазами…

Были и те, кто пришёл для одной конкретной встречи. Это определялось проще всего. Такой человек почти не слушал разговор, не скакал от одного «весомого» к другому, а просто ждал, пока нужная фигура не появлялась в поле зрения. Потом менялась осанка, исчезал скучающий взгляд, появлялась улыбка. Человек сразу становился занят для всех.

Я смотрела, кто кому наливает, кто кого представляет, кто позволяет себе перебить собеседника, а кто ждёт, пока ему дадут договорить. Все эти вербальные и невербальные тонкости. Смотрела на реакцию окружающих, старалась уловить фамилии присутствующих или хотя бы их должности с именами.

Мне налили. Я взяла бокал для шарма, но не пила.

Разговор, к которому меня прибило, шёл вялый и важный одновременно – так говорят люди, которым нечего сказать, но статус обязывает говорить солидно. Речь зашла про рекламу. Про то, что рекламные бюджеты в городе «стагнируют», что «телевидение своё отживает», что газеты «уже не те», «и вообще – будущее за интернетом».

– Газеты не «не те», – сказала я, когда пауза стала неприличной. – Газеты просто перестали быть тем местом, где человек ищет. Раньше он открывал газету, чтобы узнать. Новости, объявления, вакансии, цены, адреса. Газета сама решала, какую информацию положить ему перед глазами. Теперь человек всё чаще начинает с другого конца: ему что‑то нужно, и он сам идёт это искать.

Я покрутила бокал в пальцах. Бросив одномоментный взгляд на него, на бокал этот, а потом продолжая вглядываться уверенно в глаза окружающих меня воротил, продолжила:

– Реклама всегда следует за вниманием. Она идёт туда, где человек уже находится и куда он уже смотрит. Поэтому вопрос не в том, какая рекламная площадка сегодня лучше – газета, радио или телевидение. Вопрос в другом: где через несколько лет человек будет проводить большую часть времени и где он будет искать то, что ему нужно.

На меня посмотрели. По‑разному. Сомнение. Удивление. Даже усмешка.

– И куда же они переместятся, по‑вашему? – спросил полный мужчина с перстнем. Спросил снисходительно, как спрашивают у ребёнка, сколько будет дважды два, заранее готовясь умилиться.

– В телефон, – сказала я.

Кто‑то снова усмехнулся.

– Смеётесь? Кто вам будет рекламу на телефоне смотреть?

– Все. – Я поставила бокал. – Не потому, что люди вдруг полюбят рекламу. Просто телефон постепенно перестанет быть только телефоном. Через несколько лет человек будет держать в руке экран, через который он читает почту и новости, ищет информацию, покупает вещи, общается, смотрит карты, узнаёт погоду, знакомится, платит за покупки. Он будет обращаться к этому экрану каждый раз, когда ему что‑то понадобится. Это же очевидно, если посидеть в тишине и тщательно проанализировать куда всё движется.

Я говорила уже медленнее.

– А там, где человек постоянно ищет информацию, появляется самая ценная для рекламодателя вещь – понимание его намерения. Газета знает, что её читают. Телевидение знает, что его смотрят. А интернет со временем сможет понять, что именно человек ищет прямо сейчас. Это совершенно другой уровень рекламы. Вы показываете объявление не просто человеку определённого возраста или пола. Вы показываете его человеку, который только что сам продемонстрировал интерес к этому товару. Я просто смотрю, как уже работает «Яндекс. Директ». Сейчас он умеет связывать рекламу с поисковым запросом. Дальше вопрос только в том, сколько информации о человеке научатся собирать и обрабатывать…

Кто‑то перестал улыбаться.

– Поэтому реклама будет всё меньше похожа на объявление, которое нужно протолкнуть в глаза миллионам людей, и всё больше – на предложение, которое появляется в нужный момент перед нужным человеком. И когда научатся собирать и анализировать достаточно данных, стоимость такого внимания станет огромной.

Я отвела по‑философски взгляд в сторону.

– И самая дорогая рекламная площадка в стране будет не канал и не газета, а…

Я осеклась.

На полсекунды, но осеклась. Потому что чуть не назвала имя. Не название – имя того, чего здесь ещё нет и не будет несколько лет. Я стояла и слышала собственную интонацию – интонацию человека, который не предполагает, а помнит. А, значит, привлекает такой «памятью» ненужное внимание, что мне совершенно не было нужно.

Никто, кажется, не заметил заминки как заминки. Все были заняты тем, чтобы решить, безумный фрик я или дерзкая, или связана с секретными разработками.

– … а тот, кто соберёт эти глаза у экранов первым, – закончила я ровно. – Кто бы это ни был.

Несколько человек легонько мне зааплодировали.

– Смело, – сказал кто‑то.

– Реалистично, – поправила я.

Пауза. И в паузе я поняла, что зал сместился. Ко мне стали разворачиваться корпусом. Я оказалась тем человеком за столом, который единственный уверенно понимает то, о чём робко шушукаются все остальные, – а это в любом зале самое дорогое место, дороже денег и доступа. Деньги в зале есть у многих. Понимание – редкость.

Деньги ведь глупо держать под подушкой, они должны работать. А чтобы деньги работали, нужно понимать, где им самое правильное место.

Скучающий с перстнем больше не умилялся. И не скучал. Над ним теперь стояло [Раздражение: уязвлённое], и это было приятно и почти не больно.

Вот тогда и подошёл Мансуров.

Он подошёл не сразу и не первым. Он подошёл на готовое – когда вокруг меня уже собралось внимание, и подошёл именно поэтому, я это сразу поняла. Мужчины такого сорта не тратят себя на пустой угол. Они идут туда, где уже горит.

– Ринат Мансуров, – представился он. – Нефтесервис. Звучит скучно. Зато честно.

И засмеялся.

Примерно сорок три или сорок пять. Хорошо сложен, хорошо одет, без единого признака того, что он старался. На запястье… ммм… ну да, точно, Breitling, дорогой, но без показного блеска. Часы повёрнуты циферблатом внутрь. Он смотрел на меня прямо, с интересом, и интерес был не тот, к которому я привыкла на подобных мероприятиях. Обычно статусный молодой мужчина около сорока смотрит на женщину так, будто прикидывает цену. Этот смотрел так, будто ему просто любопытно, что я скажу дальше.

Я потратила на него метку.

Голова отозвалась сразу, но я потратила: этот человек в зале решал, по всей видимости. Значит, стоил.

Над ним стояло [Расчёт: холодный].

Я нахмурилась. Не наружу – внутрь.

Потому что человек, над которым висит холодный расчёт, так не смеётся. А он смеялся – легко, коротко, по делу, над собственной шуткой про скучный нефтесервис. Расчётливые люди не подставляются первыми под смех. Они держат лицо и ждут, пока подставишься ты.

Помехи, решила я. Тег после травмы до сих пор иногда врёт. Верить ему на сто процентов по‑прежнему нельзя. Или… никогда уже нельзя. Я списала расхождение на битую голову и вернулась к человеку.

А человек был хорош.

– Вы сейчас половине зала испортили вечер, – сказал он. – Они пришли сюда быть умными. А умной оказались вы. Им теперь до утра переваривать, а потом ещё неделю советоваться со своими финансистами.