Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 76 страниц)

Глава 3

Артём

В другом сервисе мужчина лет пятидесяти сказал, что чёрный «Крузер» у них действительно был, но целый, приехал менять масло. Потом вспомнил ещё одного, но тот оказался «восьмидесятка». Такие разговоры давали ровно столько надежды, чтобы через полчаса снова её отнять.

А ещё в одном месте сухощавый мужик в спецовке выслушал меня до конца, потом посмотрел куда‑то мне за плечо, прищурился и спросил:

– А вы, собственно, кто?

– Артём я. Её парень.

– Понятно.

Он вытер руки ветошью, бросил её на деревяху и несколько секунд молчал.

– Ничего не видели.

– Точно?

– Точно.

И ушёл в бокс.

Я постоял в воротах, посмотрел ему вслед, потом вышел на улицу. За спиной гудел компрессор, где‑то внутри металлически звякнул инструмент. Обычный рабочий день. Люди ремонтировали машины, меняли масло, ругались на запчасти и собирались домой.

Я сел в машину и записал адрес в блокнот, выделив жирно красным.

Может, он просто не любит, когда чужие ходят по территории и задают вопросы. В этом городе за такое не любят совершенно законно, и на его месте я бы, наверное, тоже сначала поинтересовался, кто я такой и какого чёрта пришёл к нему в бокс.

А может, и не просто. Может, он знает больше, чем говорит.

Доказательством его поведение и прищур не были. Даже намёком толком не были. Просто странная реакция, которую я не захотел забывать.

Отцу Лены я адрес отдал, как и отчёт о проделанной работе по всем остальным. Пусть с ним разговаривают люди, у которых есть удостоверение. У меня нет ни удостоверения, ни права устраивать допросы, а есть только машина, время между больницей и офисом и очень большое желание хоть что‑нибудь сделать руками.

Аркадий, кстати, в тот момент, когда я с ним делился результатом проведённой мной «инспекции» по кузовщикам, посмотрел на меня так…

Так…

По‑отечески…

* * *

В больницу привезли корзину цветов.

Здоровую, из белых и кремовых, в плетёной корзине, с оазисом, с лентой – такие делают не в киоске у остановки, а по заказу и с доставкой. Розы, какие‑то мелкие белые цветы между ними, зелень, уложенная так аккуратно, будто каждую веточку измеряли линейкой. От корзины пахло свежей водой, срезанными стеблями и чем‑то сладковатым, почти незаметным под больничным запахом.

Медсестра вынесла её из бокса в предбанник и поставила на подоконник, потому что в бокс цветы приносить нельзя. Там человек лежит под мониторами, вокруг аппаратура, трубки, стерильность, постоянные измерения, и ей эти цветы примерно как мне сейчас концерт Киркорова.

Мы с Аркадием, кстати, ничего не покупали пока. Ни он, ни я. Как‑то само собой было понятно, что цветы будут потом, когда будет кому смотреть.

В корзине лежала карточка. Плотная, кремовая, с типографским текстом и с одной строчкой от руки:

«Елене – скорейшего выздоровления. Держитесь. В. И. Тарханов».

И под карточкой, аккуратно вложенная, визитка. Новая, более дорогая по дизайну и материалу, чем предыдущая версия.

Я стоял с этой карточкой в руках минут двадцать и честно не мог решить, что это.

Версия первая: воспитание. Человек работает в этом городе, узнал из новостей, что у контрагента, с которым он полгода вёл переговоры, девушка в реанимации, – и прислал цветы. Так делают. Так делают именно те, кого учили, что в приличном обществе на несчастье реагируют жестом, а не молчанием. Он и в переговорах ни разу не хамил, ни разу не повысил голос и ни разу не сказал прямой гадости. Всегда был, в принципе, корректен и спокоен. Из тех людей, после разговора с которыми трудно вспомнить хоть одну конкретную фразу, на которую можно было бы обидеться. Если только не считать весь фон.

Версия вторая: напоминание.

«Мы про вас помним. Мы знаем, как её зовут. Мы знаем, где она лежит. Кстати, вот вам мой номер, разговор ведь не закончен».

Версия третья, плешивая и крайне неприятная: мы тут ни при чём.

«Возможно, вы думаете на нас и хотели бы нас повесить, но это не мы. Мы тут не при делах. Да и вообще – попробуй докажи!»

Я посмотрел на визитку ещё раз. Маленький прямоугольник плотного картона, имя, должность, телефон. Ничего угрожающего. Даже наоборот – всё очень прилично.

Никакой ясности. Что хочешь, то и думай. Это было поганое чувство…

Попробуй предъявить человеку за цветы. А вдруг он не имеет отношения к этому ДТП? Мезенцев для меня был относительно новым персонажем в жизни. Я не знал, где у него проходит красная линия… и есть ли она у него вообще. Не было пока чёткого представления ни про него, ни про Вершинину. Моя помощь следствию в числе прочего и помогала мне приблизиться к ответам на эти вопросы.

Я убрал карточку в карман, визитку тоже. Выбрасывать не стал.

Аркадий на корзину посмотрел, прочитал имя и повернулся ко мне.

– Это кто?

– Представитель екатеринбургского холдинга. Несколько месяцев настойчиво уговаривал меня продать долю в бизнесе. Типа «добродушный инвестор». Я отказал. Он не с того начал. Сначала показал себя с грязной стороны, думал, что я не узнаю. А потом прислал гонца с караваем. Вот этого, что подписался и чья визитка лежала. И получил от ворот поворот.

Он посмотрел на меня внимательно, потом снова на карточку.

– Они обиделись?

– Формально нет. Просто с августа у меня пожарные, трудовая, налоговая, аренда и оператор связи, который вдруг разучился протянуть линию. Давление через административный ресурс и коррупцию.

Аркадий кивнул. Медленно. Лицо у него осталось таким же спокойным, только взгляд стал жёстче.

– В целом – обычная ситуация. Я и сам с такими кренделями сталкивался. Если не считать тот факт, при каких обстоятельствах Лена получила эту корзину цветов. Артём, – строго сказал он. – Вы это следователю сказали? Про ваши трения с екатеринбургским бизнесменом, после которых последовала авария?

– Сказал. Он записал.

Я помолчал, глядя на корзину.

– Аркадий, я вам скажу честно, чтобы потом не было вопросов. Я про эту версию думаю каждый день. И каждый день я себя за неё бью по рукам. Потому что у меня, кроме злости, ничего нет. А когда у человека нет данных, но есть злость, он начинает строить красивые и удобные схемы и потом в них влюбляется.

Аркадий некоторое время молчал.

– Проходили?

– Да, Артём, проходил.

Он снова посмотрел на цветы. Белые лепестки, кремовые бутоны, аккуратная зелень. Очень мирная корзина.

– Правильно думаете, – сказал он наконец. – И думать не переставайте.

Я посмотрел на него.

– В смысле?

– В смысле, что злость вам сейчас мешать не должна. Но и голову выключать тоже не надо. Нужно стараться вспомнить любые детали, которые могут помочь расследованию. Хотя может оказаться и так, что это кто‑то, о ком мы бы совсем не подумали. Мы этого не знаем.

Он помолчал и добавил.

– Что касается меня, то у меня по бизнесу не было никаких недопониманий за последние годы. Насколько я помню…

За стеклом бокса тихо пищал монитор. В коридоре кто‑то прошёл, шурша бахилами, и дверь снова закрылась.

Я посмотрел на корзину.

Выглядела она очень красиво.

И от этого мне почему‑то стало ещё неприятнее.

* * *

А проверки, кстати, прекратились.

Вот так же, как начались, – разом.

В понедельник бухгалтер сказала, что из налоговой больше ничего не запрашивают. Причём без всяких объяснений. Ещё непродолжительное время назад она каждый день проверяла почту и нервно складывала документы в отдельную папку, а теперь просто закрыла её и убрала в шкаф. Я спросил, не приходило ли каких‑нибудь уведомлений или сообщений о завершении проверки. Ничего. Просто перестали задавать вопросы, словно мы им и нафиг не нужны были.

Во вторник арендодатель, который два месяца тонко намекал на пересмотр ставки, позвонил и вполне доброжелательно предложил подписать продление на прежних условиях. Мол, он хорошо подумал и передумал. Даже поинтересовался, как Лена.

Это было особенно странно. Ещё недавно он жаловался, находил тысячи оправданий для конского повышения. Ничего криминального в этом не было. Обычный разговор человека, который хочет поднять аренду, если не считать процент увеличения. Но теперь он вдруг сам отказался от этой идеи. Без торга, без попытки хотя бы немного увеличить ставку. Я поблагодарил его за «неслыханную щедрость».

В среду оператор связи сообщил Киту, что техническая возможность, оказывается, появилась, и они готовы протянуть линию хоть на следующей неделе. Причём та самая линия, которую до этого несколько месяцев не удавалось протянуть из‑за якобы отсутствия этой самой технической возможности. Кит сначала даже переспросил, точно ли речь идёт о нужном адресе.

– Точно, – ответили ему. – Заявку передали монтажникам.

Я попросил сохранить всю переписку и документы по заявке. Не потому, что собирался немедленно устраивать скандал. Просто привычка. Если что‑то несколько недель невозможно, а потом внезапно становится возможным, полезно иметь на руках исходную версию происходящего.

Меня перестали останавливать на дороге (чуть раньше перестали, но всё равно, это дополняло общую картину). Ни разу, при том что я мотался по городу по несколько раз в день. Дорога вдруг снова стала просто дорогой.

Все эти вещи по отдельности могли ничего не значить. Но когда несколько независимых неприятностей исчезают почти одновременно, списывать всё на совпадение становится сложнее.

У меня непроизвольно в голове на радостях почему‑то заиграла одна легендарная песня и всплыли в памяти те самые слова: «California knows how to party, California knows how to party, In the city of L. A., In the city of good ol» Watts. In the city, the city of Compton, We keep it rockin', we keep it rockin'…'

Интересно, как там в моей прошлой реальности, смогли ли уже найти, доказать и привлечь виновных в убийстве Тупака Шакура? Хмм… В этой реальности, в две тысячи шестом, а воз и ныне там.

Помню этот момент из моей прошлой жизни. Сентябрь тысяча девятьсот девяносто шестого года. А вы помните свой сентябрь девяносто шестого? Я помню…

Мы с пацанами переодеваемся в раздевалке после урока физкультуры и кто‑то такой внезапно говорит:

– Ребзя, а вы в курсе, что Тупака грохнули? Расстреляли прямо в машине.

Для части из нас это было шоком, так как часть из нас любила его песни, слушали каждый день. Я тогда шариковой ручкой накарябал заметку об этом на деревянной части вешалки в раздевалке.

Двадцать пять лет всего. Старше на два года был, чем я сейчас.

Да уж…

– Отстали, – сказал мне Кит, сидя у меня в кабинете. Мы обсуждали рабочие дела. – Понял, что тебя не сломать, и отстал Мезенцев.

– Возможно. А, возможно, и нет.

– Ты чего такой кислый? Хорошие же новости.

Я не знал, как объяснить ему, что от такого обилия «хорошего» мне стало откровенно не по себе.

Он смотрел на меня вполне искренне. Для него ситуация выглядела просто: нас прессовали, мы выдержали, теперь перестали. Значит, победили. Можно заниматься работой и не ждать следующей неприятности.

Мне тоже хотелось так думать.

Но слишком уж аккуратно всё закончилось.

Когда тебя давят, ты хотя бы понимаешь, что происходит. Есть входящий поток, есть ответ, есть работа. Когда давить перестают в один день, без причины, без переговоров и без единого звонка, – значит, что‑то изменилось. Либо задача снята. Либо решили, что дожимать сейчас неприлично, потому что у объекта девушка в реанимации и это будет слишком заметно даже для их вкуса. Либо задачу переформулировали, и я про новую формулировку узнаю позже. Либо, если причастны, пытаются отвести от себя подозрения «широкими жестами души».

Либо… никакой общей схемы вообще не существовало.

Я мог связать между собой события, которые на самом деле друг с другом никак не были связаны. Инспекции работали по своим основаниям. Арендодатель пересмотрел собственные планы. Связисты наконец нашли возможность. На дороге просто перестали останавливать. А я, находясь внутри всей этой истории, собирал разрозненные эпизоды в одну картину, потому что мозгу так проще.

Я специально держал эту мысль в голове. Но от этого в мыслях был только хаос.

Я всё‑таки объяснил почему я не прыгал от радости, коротко.

Кит подумал и сказал:

– Слушай, а может, они всё же относительно нормальные люди? И просто в рамках бизнес‑интересов чудят.

– Может.

– Но ты в это не веришь.

– Я в это не верю, – согласился я. – Но проверить не могу, так что живём дальше.

Марина

Планёрка, в десять.

Мы сидели вчетвером в переговорке. Вера – с новеньким блокнотом, в котором уже было исписано больше, чем нужно.

Прошли текучку у нас в издании. Потом поговорили о событиях в городе, которые заслуживают нашего пристального журналистского внимания. Потом дошли до Олеси.

– По Холодильной ничего, – сказала она. – Стоит пока дело.

– Совсем?

– Совсем, Марин. – Она почитала свои заметки. – Официально – «проводятся мероприятия». Мой знакомый в ГАИ говорит, что ищут крупный японский внедорожник, тёмный, с битым передом. Камер по маршруту нормальных нет. У одного магазина рядом с местом ДТП вообще муляж висел, представляешь? Свидетелей двое, и они путаются в цвете. Ориентировку по сервисам разослали, отклика ноль.

– Девушка?

– Жива. Лежит. Без сознания. Больше мне никто ничего не говорит, там семья закрылась наглухо, и я, честно, не лезу. – Олеся дёрнула плечом. – Не хочу быть той сволочью, которая звонит матери в реанимацию и просит комментарий.

– Да, это правильно. Согласна, – сказала я.

Света рисовала что‑то в углу страницы и молчала. Вера смотрела то на меня, то на Олесю.

– Что там по отцу? По его влиянию, я имею в виду, – спросила я.

– Макеев Аркадий? Давит. Мне сказали, что дело на контроле и что двое сверху уже звонили. Но данных всё равно нет, а из ничего дело не соберёшь.

– Понятно. Держи руку на пульсе. Не отпускай.

– Марин, ты по‑прежнему уверена, что нам это может быть полезно? – спросила вдруг Света. – Ну то есть… ну, что есть потенциал у этой криминальной хроники для формата нашего издания.

Я посмотрела на неё и ответила честно. Ровно настолько честно, насколько могла.

– Криминальная хроника – это «сбили девушку, водитель скрылся». Напоминаю всем, девочки, наш формат начинается там, где выясняется, кто сидел за рулём. Если это пьяный мужик с завода, мы пожмём плечами и пусть новостники смакуют. А если это заказ или чей‑то сын, чей‑то зять или человек, за которого уже кто‑то хлопочет, – тогда это наша тема, и мы будем первыми.

– А если так и не найдут?

– Посмотрим. Здесь замешаны большие возможности, ресурсы. У Лены отец – не последний человек в регионе. Так что шансы найти виновника – высоки. Понимаю, что «глухари» бывают и в более влиятельной среде, но… посмотрим. Будем следить за развитием событий. И у тебя, Олеся, в этом ответственная миссия.

Олеся записала себе что‑то и подчеркнула дважды.

Я говорила абсолютно правильные вещи. Любой преподаватель на журфаке кивнул бы и поставил мне пятёрку.

Просто я знала, что это не всё.

* * *

Вечером, когда все разошлись, я осталась в кабинете и минут сорок сидела с погашенным светом.

Есть мысль, которую я гоняла по кругу третий день и никак не могла ни принять, ни выбросить.

Имя водителя. Если оно всплывёт, мне нужно, чтобы оно всплыло у нас. Не через два дня после телевидения, не пересказом, а первыми и с документом. Это охваты, это цитирование, это тот случай, когда через полгода люди говорят «а помните, „Медиа72“ тогда написало первыми». Такие материалы делают репутацию издания на годы вперёд, и я умею их делать лучше всех в Тюменской области.

Это была первая причина, и она была профессиональная, чистая и понятная.

А вторая причина мне не нравилась.

Дорохов уверен, что та атака на мессенджер – моя. Он мне это сказал в трубку, с такой злостью, что я аж на мгновение растерялась, хотя и не подала виду. Он умный. Он считает. Он раскладывает мои комментарии по табличкам, я это знаю, потому что… сама на его месте делала бы то же самое.

А теперь простая арифметика с его стороны. Женщина, которая, по его убеждению, положила ему сервис и написала про него в публичном пространстве. Написала с умом, не придраться. Но кто понял, тот понял. Женщина, которая ведёт против него кампанию месяцами.

И вот девушка конкурента, его девушка, лежит в реанимации после того, как её сбил джип и уехал.

Он сложит. Обязательно сложит. Он ведь не знает, где проходит моя граница, потому что я ему её никогда не показывала. Может подумать, что я такая: «Так‑с, DDoS и заметки в медиа его не убедили. Дай‑ка я ещё и собью его девушку в качестве более весомого аргумента!»

И вот здесь у меня начинал ныть висок.

Стало даже несколько… страшновато…

Глава 4

Марина

Страшно.

Жутко.

Потому что доказать, что это не я, я не могу. Никак. Я же не стану делать заметку на «Медиа72», мол, «Не виноватая я, он сам пришёл!» Ровно тем же способом, каким он не может доказать, что атака – моя. Мы с ним в одинаковом положении, только он сидит в больничном коридоре, а я в тёплом кабинете с несколькими шикарными рекламными договорами.

Отвратительная симметрия.

Значит, имя водителя нужно мне ещё и для этого. Как только на свет вылезет живой человек с фамилией и с машиной, конструкция в голове Дорохова рассыплется сама, без моего участия. Мне даже оправдываться не придётся. Мне вообще ни разу в жизни не придётся с ним об этом разговаривать, и это будет отлично.

Но, блин, это с учётом того, что имя будет весомое, самостоятельное, а не какой‑нибудь ноунейм Олег Бздюхов. Ибо в этом случае он всё ещё может подумать, что я наняла исполнителя.

Я потёрла висок, потом второй. Не помогло.

Достала из ящика таблетки и «вьетнамскую звёздочку», запила таблетки водой из графина, намазала виски, помассировала и посидела ещё немного в темноте…

Вроде всё было под контролем, подстелила себе солому со всех сторон. А тут на тебе, случилось это проклятое ДТП.

* * *

Раздался звонок. Это был следователь Потапов.

Я его узнала по первым двум словам. У него манера начинать с фамилии и паузы, будто он не уверен, что попал туда.

– Вершинина? Потапов беспокоит.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Не отвлекаю?

– Отвлекаете, но говорите.

Он хмыкнул.

– Я по вашему делу, Марина. Вернее, по тому, что вокруг него.

– Слушаю.

– Двигается, – сказал он. – Медленно. Материалы собираем, часть операций уже подтвердили документами. Но там такая история… – он поискал слово. – У них адвокаты. Много. Дорогие. На каждый наш запрос прилетает три жалобы, и не мне, а надо мной. Плюс люди, которые за ними стоят, в области не последние.

– То есть быстро не будет.

– Быстро не будет. Я вам это подтверждаю прямо, как и раньше, чтобы вы не сидели и не ждали, что через месяц кого‑то возьмут. Не возьмут, судя по всему.

– Спасибо за честность.

– Пожалуйста. – Он помолчал. – Теперь второе. Не было ничего подозрительного за последнее время? Звонки, машины у подъезда, незнакомые люди, письма? Что могло бы помочь следствию.

Я честно подумала. Вспомнила ложный DDoS, который заказала сама, вспомнила Тарханова с его папкой, вспомнила Дорохова.

– Ничего, – сказала я. – Работаю, ссорюсь с конкурентами, публикую разоблачительные материалы, которые не нравятся тем, о ком пишу, но это обычные рабочие ссоры.

– Хорошо. И вот что. Вы про банк тот пока всё так же не пишите.

– Да, я помню, вы меня просили уже.

– Вот и хорошо, что помните, – повторил он ровно. – Я вам не запрещаю, я не имею права. Я вас прошу. Пока у нас нет обвинения, любая ваша публикация – это сигнал им предпринять новые меры воздействия. Мы уже с вами знаем, насколько они бывают убедительны. И не оставляют следов при этом.

Я взяла карандаш и начала им постукивать по столу.

– Как я вам тогда ещё сказала, я всё написала, что хотела. Пока нового от них ничего на горизонте не маячило.

– Если вдруг всё же решите написать, тогда мой вам совет – нанимайте охрану, – сказал Потапов. – Я серьёзно. Не могу я вас защитить, Марина. У меня нет ни людей, ни оснований выставлять кого‑то у вашего дома. Милиция приезжает после, а не до. Я в силах приехать, оформить и работать. Предотвратить я не в силах.

Он говорил это без театра, без нажима, тем же тоном, каким читал бы мне протокол.

Именно поэтому от его слов стало неуютно.

– Интересная мысль, кстати. Я подумаю, – сказала я.

– Подумайте. И, Марина Андреевна… не геройствуйте, пожалуйста. Я за годы своего опыта на этой работе насмотрелся на геройство… Один раз всё обошлось и мы с вами встретились в больнице. Не хотелось бы в следующий раз встречаться с вашей надгробной плитой на кладбище.

Он положил трубку.

И прозвучал он убедительно. Наверняка есть кто‑то, кто сейчас сокрушается: «Зря Вершинину не добили». Так может думать даже Дорохов!

* * *

К вопросу об охране я вернулась вечером, дома, с чаем и с Алисой на коленях.

Взяла лист. Я всё важное решаю на листе, это привычка из прошлой жизни, и она меня ни разу не подводила.

Слева написала то, что за.

Первое. Меня уже били по голове, и били именно за работу. Один раз это случилось, значит, вероятность не теоретическая.

Второе. Я стала заметнее. Рекламодатели, круглый стол у Дегтярёва, сделка с Ринатом. Я перестала быть девочкой с сайтом и стала владелицей двух активов, у которой есть деньги.

Третье. Врач в апреле сказал мне очень внятную вещь: второй такой удар по голове я могу не пережить. Не в смысле «будет тяжело». В смысле – не пережить.

Четвёртое. Стоит это, по моим прикидкам, тысяч тридцать в месяц, если брать нормального человека с лицензией, а не студента с газовым баллончиком. У меня эти тридцать есть.

Справа написала то, что против.

Первое, и оно перевешивало всё остальное: охранник видит. Он видит, куда я езжу, во сколько возвращаюсь и с кем. Он будет сидеть в машине, пока я в кофейне разговариваю с Герой о вещах, за которые дают срок. Он будет знать про Рината. Он будет знать, во сколько я уехала в тот вечер, когда лёг мой собственный форум.

То есть я меняю одну угрозу на другую и ещё сама плачу ей зарплату.

Второе. Человек, который ходит за мной, – это заявление. Город маленький, к четвергу все будут обсуждать, что Вершинина испугалась. Кому‑то это сигнал слабости, а кому‑то – наоборот, приглашение проверить, чего я так испугалась.

Третье. Мне нужно будет объяснять это Олесе, Свете, Вере, Маше и матери. Матери в первую очередь. Мама, у меня телохранитель, но ты не переживай, всё нормально.

Четвёртое. Я не смогу больше просто выйти вечером и пройтись до магазина одна. А я, как выяснилось за этот год, очень люблю ходить вечером одна.

Я посмотрела на лист.

Слева было страшнее. Справа было честнее.

Потом я представила эту картину целиком: мужчина в куртке стоит у прилавка, пока я выбираю творог, и терпеливо ждёт, когда я определюсь между пятипроцентным и девятипроцентным. И как я потом еду с ним домой и молчу, потому что о чём мне с ним разговаривать.

– Алиса, – сказала я, – как ты думаешь, нам нужен мужик в прихожей?

Кошка не ответила. Она перевернулась на спину и подставила живот, из чего я сделала вывод, что ей всё равно, лишь бы кормили.

Лист я не сожгла. Убрала в ящик стола.

Решение отложила. Не приняла и не отвергла, просто отложила, и в тот момент мне казалось, что у меня полно времени, чтобы к нему вернуться.

С одной стороны – я показала, что меня не сломить. Это отпугивает часть агрессоров. С другой стороны…

С другой стороны, даю себе обещание – ещё хоть один намёк на угрозу, сразу найму телохранителя. А про банк я и так пока не пишу. Нечего. Они ещё после той серии статей не оправились.

* * *

В четверг, в третьем часу, позвонила бабушка.

Я взяла трубку одной рукой, продолжая править чужой текст другой.

– Слушаю.

– Мариночка…

Голос был не её. То есть её, но такой, будто человека вынули изнутри и оставили одну оболочку, которая ещё умеет складывать слова. От былой лихой удали бабушки не было и следа.

Я положила карандаш.

– Ба? Что случилось?

На том конце несколько секунд было тихо. Не совсем тихо – я слышала слабое шипение в трубке, чей‑то голос на заднем плане и какое‑то движение, будто бабушка то ли ходила по комнате, то ли просто не могла усидеть на месте.

– Мариночка, тут это… папа утром…

Она не договорила. Я слышала, как она набирает воздух, слышала где‑то далеко голоса и стук, и ещё, кажется, пёселя, который заходился лаем во дворе.

– Что папа? Ба, скажи словами.

– Умер, – сказала она дрожащим голосом. – Умер утром, Мариночка. Танюшка не может подойти, она… не может она.

Я сначала даже не поняла, что именно она сказала. Слова были знакомые, простые, но почему‑то не складывались в смысл.

– Где он?

– Дома. Утром. Танюшка вызвала… Потом приехали. Врач сказал… Всё…

Она заплакала, тихо, почти беззвучно. Я слышала только обрывки дыхания.

– Ба, подожди. Не плачь. Скажи мне, что случилось.

Я никак не могла переварить то, что она сказала.

– Не знаю я, Мариночка. Ночью ещё нормально было. Он вставал, чай себе делал. Всё как обычно, никаких тревожных признаков. Утром Танюшка зашла, а он уже…

Она не закончила.

Я сидела с трубкой у уха и смотрела на календарь.

На настольный календарь напротив, где у меня отмечены тезисно важные рабочие моменты по дням.

Вот по работе на ближайшие недели я успела подумать. Всё. За несколько секунд, спокойно, по пунктам, как всегда.

Ещё подумала, что надо позвонить матери. Потом – что сначала нужно понять, где именно сейчас бабушка и одна ли она. Да дома наверное, у родителей, с чего бы ей быть сейчас одной.

Ни одна из этих мыслей не казалась странной, хотя часть из них была бредовой.

Я просто перебирала всё, что в голову приходило. Видимо, это был мыслительный сбой от крайне стрессовой новости, которая наложилась на суету рабочего процесса, плюсом ещё предостережения Потапова и советы о телохранителе (мол, всё настолько тревожно), жесточайшая конкуренция с Дороховым, и всё это вместе накладывалось на травму головы, которую я получила от нападавшего сразу после того, как покормила уличного котёнка.

Как там это называется научным термином? Острый стрессовый ответ? Когнитивная перегрузка? Вот, в общем, в тот момент я ощутила что‑то такое…

И потом я заметила, что карандаш, который, как мне казалось, я положила, лежит не на столе, а на полу, и что свободную руку у меня трясёт мелко и часто, и что я эту руку не чувствую.

Внезапно я ещё и вздрогнула, подскочив на кресле, потому что за окном мерзко, громко и протяжна залаяла уличная собака.

– Ба, – сказала я. – Как это – умер? Он же…

Артём

К Наталье Борисовне я поехал, взяв с собой Кита. Он всю дорогу не понимал, зачем его выдернули, и подозрительно молчал.

Наталья Борисовна разложила на столе бумаги в своём порядке, поправила очки на цепочке и сразу перешла к делу.

– Итак. Артём Сергеевич хочет закрепить за вами, Денис… – она заглянула в лист, – Денис Александрович, определённую часть бизнеса. Начну с сухого, формального. Для вас, Денис. Артём это уже знает. У индивидуального предпринимателя долей не существует. ИП – это гражданин. Нельзя оформить ему двадцать, тридцать или пятьдесят процентов бизнеса так, как это делается в обществе.

Кит открыл рот, но ничего не сказал.

– Учреждать общество сегодня, в спешке, только ради того, чтобы прямо сейчас записать вас в состав учредителей, я тоже не советую, – продолжила она. – Само ООО зарегистрировать не так сложно. Сложнее привести в порядок то, что потом должно в него перейти. Программа, права на неё, домены, товарный знак, если он зарегистрирован, договоры с клиентами и поставщиками, имущество. Часть вещей придётся передавать отдельно, часть – переоформлять. Там много нюансов, долго объяснять, но вкратце это так. И сначала нужно решить, что именно мы вообще передаём обществу, а что оставляем у Артёма Сергеевича.

– А если просто зарегистрировать ООО, а остальное потом? Просто вопрос в тему разговора. Я ни на чём не настаиваю. Любопытный я, – зачем‑то спросил Кит.

– Можно. Но тогда какое‑то время у вас будет существовать ООО, а бизнес фактически останется у индивидуального предпринимателя. Это лишняя путаница. Нам сейчас она совершенно ни к чему.

Она сделала короткую пометку на листе.

– Поэтому я предлагаю промежуточную конструкцию. Не идеальную, зато понятную и защищающую обе стороны.

Она подвинула нам два листа.

– Первый документ фиксирует обязательство Артёма Сергеевича при учреждении общества оформить вас учредителем с согласованным размером доли. Процент указываем цифрой. Не пишем расплывчатое «часть бизнеса» и не называем это уже существующей долей. Второе – до учреждения общества вы получаете оговорённое вознаграждение по отдельному договору. Его размер можно привязать к прибыли, но порядок расчёта должен быть расписан так, чтобы бухгалтер не гадал, что именно мы имели в виду.

Кит продолжил:

– То есть я уже сейчас получаю процент?

– Не процент в компании. Процентную величину вознаграждения. Это разные вещи.

– А потом?

– После учреждения общества – доля в уставном капитале, если всё будет сделано так, как мы сейчас договоримся.

Она перевернула страницу.

– И третье. Нужно предусмотреть, что происходит, если общество не учреждается в разумный срок. Например, Артём Сергеевич передумал, бизнес изменился, возникли обстоятельства, которые сейчас невозможно предусмотреть. Или, наоборот, обязательство нельзя исполнить по объективной причине.

– В смысле – по любой причине? – спросил Кит.

Наталья Борисовна посмотрела на него поверх очков.

– В смысле смерти или утраты дееспособности, Денис Андреевич. Простите… Александрович. Я обязана называть вещи своими именами, иначе моя работа теряет смысл.

Кит замолчал.

Я смотрел на него и видел, как постепенно до него доходит, что разговор вообще не про красивый жест начальника. Наталья Борисовна превращала моё решение в набор конкретных обязательств, которые можно будет предъявить на бумаге. Именно этого я от неё и хотел. А он вообще был в шоке от того, на какую свистопляску его позвали. Кит был простой как три копейки, надежный, верный. Что‑то типа противоположности схематознице Вершининой.

– И ещё один момент, – сказала она. – Не надо сейчас пытаться запихнуть в один документ весь будущий устав общества. Мы не знаем пока всех деталей. Определяем, что именно Артём Сергеевич обязуется сделать, в какие сроки и что получает Денис до этого момента. А само общество будем создавать нормально, когда будет возможность спокойно сесть и всё оформить.

Мы просидели у неё часа полтора. Она дважды переписывала пункт про порядок расчёта, потому что моя формулировка ей не нравилась, а нравилась ей только та, которую нельзя понять двумя способами.

* * *

В машине Кит держал папку на коленях и не открывал её.

Мы выехали на Республики и встали. Дворники ходили туда‑сюда, размазывая по стеклу мелкую водяную взвесь.

– Не буду я это подписывать, – сказал он наконец.