Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 76 страниц)

Тег #Кризис

Глава 1

Марина

– А уходит сколько, Марин? – спросил Ринат.

– Из тех, кто зарегистрировался в августе, например, через два месяца заходят примерно четверо из десяти. Из сентябрьских пока чуть больше. Знаешь, Ринат… там рано делать окончательные выводы.

Он повертел в пальцах карандаш.

– Мало.

– Много, – сказала я. – Ринат, им идти некуда, но они и приходить не обязаны. Форум – это не бензин, без него живут. Четыре из десяти через два месяца для молодой площадки – хороший показатель. Особенно если учесть, что мы продолжаем набирать новых пользователей, а не сидим на одной и той же базе.

– Сколько новых за последний месяц?

Я назвала цифру.

Он помолчал.

– И прирост, говоришь, дешевеет?

– Абсолютли, – почему‑то сказала я, ненароком вспомнив Александра Невского. – Пока дешевле, чем месяц назад. Если ничего резко не менять, должно продолжить снижаться.

– Должно?

– Я не гадалка. Рекламный канал можно выжать, аудитория может начать насыщаться, разные факторы могут повлиять. Поэтому я смотрю не только на стоимость привлечения, но и на то, откуда люди приходят и сколько из них остаётся.

– Вот это уже правильный разговор.

Я ещё убеждала его минут двадцать. Объясняла, почему мне сейчас выгоднее покупать дополнительный охват, даже если форум ещё не окупает рекламу, почему первые рекламодатели меняют экономику площадки и почему я не хочу резко сокращать продвижение только потому, что расходы пока выше доходов. Это были мои деньги, в его карман я не лезла. Но я прекрасно понимала, как работает беседа с инвестором, поэтому старательно объясняла ему всю кухню, чтобы он понимал процесс и не дёргался. К тому же, речь шла не о чём‑то привычном для него, а о новом слове в коммуникации – развивающейся социальной сети.

Он слушал, задавал короткие вопросы и периодически делал для себя записи.

– Ладно, я понял. Меня устраивает. Делай как эффективнее, держи меня в курсе.

– Ага.

– И найми себе человека на рекламу, Марина! Время пришло. Конкретного человека, который будет созваниваться с серьёзными организациями и ходить туда ножками, чтобы убеждать их размещаться на форуме. Первые три сами к тебе пришли – это чудесно. Но так бывает не всегда. Нужна работа в обе стороны.

Он был прав, и мне это слегка испортило настроение, потому что я собиралась додуматься до этого сама, но чуть позже. Метка над ним, конечно, висела прежняя: [Расчёт: холодный]. Как приклеенная. Я на неё уже почти не смотрела, а когда смотрела, каждый раз получала свой укол в висок и ничего нового.

Битая голова или битый инструмент. Или человек сложнее, чем два слова. Третий вариант мне нравился меньше всех, потому что если человек сложнее двух слов, то у меня внезапно становится гораздо больше работы.

Что ни говори, мне в нём нравилось то, что у него был мужской стержень. Несмотря на наши закулисные взаимоотношения, он не «поплыл». Ринат чётко разделял личную жизнь и бизнес‑интересы. Постель после винишка – это одно, а спрашивал он меня по показателям и стратегии «Вместе» полноценно, со всей скрупулёзностью.

Он не пытался купить себе право ничего не понимать только потому, что спал со мной. Не стремился увидеть красивые цифры вместо настоящих, чтобы на душе было спокойнее. Не говорил «ну ты же лучше знаешь, делай как хочешь», когда речь шла о его деньгах. Наоборот, ему было важно разобраться хотя бы настолько, чтобы понимать, где я экспериментирую, где уже вижу результат, а где просто надеюсь, что результат появится.

Хех…

Такой, как Лёша из моего прошлого, уже давно «поплыл» бы и выдал с сияющими глазками что‑то вроде: «Я доверяю тебе, любимка. Не буду ничего проверять. Целиком полагаюсь на тебя».

И ведь звучит сначала приятно. Женщина рядом, мужчина ей доверяет, никаких вопросов, никаких лишних разговоров. Можно даже на минуту почувствовать себя королевой. А потом открываешь бухгалтерию и обнаруживаешь, что королева почему‑то распоряжается деньгами без контроля.

Хотя… О чём это я? Такой терпила, каким был Лёша, который ставит женщину в центр своей жизни, миллионером, как правило, не становится. Таков парадокс. Мы всеми фибрами хотим быть центром вселенной для мужчины. Но, когда это происходит… мужчину этого мы больше не хотим. Хаха!

Артём

Бар был так себе. Тёмное дерево, музыка в потолке, четверо мужиков у стойки и телевизор с футболом без звука. На экране кто‑то бежал по зелёному полю, мужики у стойки время от времени смотрели туда, но разговаривали о своём. За стойкой бармен протирал стаканы и явно не собирался интересоваться моей биографией, что меня вполне устраивало.

Я сел в углу, спиной к стене, и заказал виски, причём не рандомный, а Johnnie Walker Blue Label. Почему? Потому что выпивал я, как и прежде, крайне редко. И потому что пиво в тот вечер казалось мне несерьёзным. Хотелось чего‑нибудь крепкого, чтобы не растягивать этот процесс на полночи.

Несмотря на то, что не пиво, тарелку фисташек я всё равно заказал.

Первый стакан я выпил почти сразу. Не залпом, конечно, но без обычного удовольствия от вкуса. Просто сделал несколько глотков и поставил стакан обратно.

Никакой философии, никакого катарсиса. Я просто сидел и пил, глядя в стол.

На столе была круглая влажная отметина от стакана. Я несколько минут смотрел на неё, потом обнаружил, что уже рассматриваю мелкие царапины и щербинки на лаке. Одна шла от края почти до середины, другая пересекала её под углом. Можно было подумать, что это важно. Я даже некоторое время думал.

Щербатый стол… прямо такой же, как и моя щербатая жизнь!

Бар жил своей жизнью. У стойки кто‑то засмеялся. Бармен включил звук телевизора погромче, но вскоре убавил, потому что один из мужиков ворчливо попросил потише. За окном проехала машина, шины прошуршали по мокрому асфальту.

А у меня в голове всё равно продолжался рабочий процесс.

Первая мысль была вполне рабочая: у меня всегда был «план X». Найти в Тюмени и Екатеринбурге человека, который положит форум «Вместе» так, что он не встанет трое суток, – это вопрос денег и трёх звонков. Чтобы я сам вообще никак физически был к этому не причастен. У меня есть деньги. У меня есть понимание, как это устроено технически (для контроля и координации), причём понимание из времени, до которого местным ребятам ещё расти и расти. Я могу сделать так, что она будет разгребать это до Нового года.

Я сделал ещё глоток и мысленно прокрутил эту схему до конца.

Ничего сложного. Найти исполнителя. Передать задачу через посредника. Деньги. Несколько часов ожидания. Потом у Вершининой начинается весёлый период, а у меня появляется прекрасная возможность сидеть с невинным лицом, как у Людвига Аристарховича, и говорить, что понятия не имею, почему её ресурс внезапно лёг, сокрушаясь: «А кто это сделал⁈»

Мысль была неприятной именно своей простотой.

Я мог это сделать.

И, что хуже, мне даже не пришлось бы особенно напрягаться.

Второй стакан оказался легче первого. Тепло разошлось по груди, плечи немного отпустило. На несколько минут я действительно перестал думать о больнице. Потом вспомнил её снова.

Лена.

Белая простыня. Монитор. Повязка на голове. Нога. Трубки.

Я поставил стакан и потёр лицо ладонями.

Вторая мысль пришла позже, ближе к третьему стакану, и была она куда противнее.

Что вот… я сижу тут пьяный, а Лена лежит в боксе…. И что я сейчас всерьёз обдумываю, как отомстить паскудной бабе за газетную статью, вместо того чтобы обдумывать хоть что‑нибудь полезное.

Это досаждало, да. Очень сильно. Вершинина досаждала. Кто‑то бы, наверное, воскликнул: «Артём, да дай ты уже ей ответку, чтобы она охренела!»

Нет.

Возмездие – это блюдо, которое подаётся холодным, как сказал Джейсон Стэйтем. Я не импульсивный, как Вершинина. Такие вещи нужно делать с умом.

Я допил и какое‑то время сидел, держа пустой стакан в руке. Потом поймал себя на том, что уже не хочу ни третьего, ни четвёртого. Голова стала тяжёлой, мысли потеряли прежнюю резкость, а вместе с ней исчезло и желание что‑то решать. Из меня тот ещё колдырь. Ага.

За стойкой засмеялись. На телевизоре без звука футболист упал в штрафной, и вся четвёрка мужиков одновременно повернула головы к экрану.

Я посмотрел на них и вдруг почувствовал зависть. Такую, на минималках, не лютую.

У них сейчас был просто футбол.

Никто из них не думал о больничном коридоре, о человеке за рулём джипа, который уехал, о газетной колонке, о серверах, проверках и людях, которым завтра нужно дать распоряжения. Они просто сидели, пили и смотрели матч.

Хорошо им.

Я оставил на столе деньги, вышел на улицу и минут десять стоял под моросью, проветриваясь. Потом пошёл домой не спеша. Воздух был холодный, мокрый, и от него немного прояснялась голова. По дороге я несколько раз машинально доставал телефон, проверял экран и убирал обратно. Никаких новых звонков и сообщений.

Дома лёг не раздеваясь и вырубился впервые за неделю по‑настоящему.

Глава 2

Марина

Круглый стол у Дегтярёва был в пятницу, в областной администрации, в зале с длинным столом и графинами. Называлось это «Информационная открытость власти и региональные средства массовой информации ». Название такое, что от него засыпает даже стенографистка…

Я приехала за десять минут, села ближе к середине и посчитала людей. Двадцать два человека. Четыре телекомпании, шесть газет, радио, три сетевых издания, включая нас, остальные – пресс‑службы. Из тех, кто действительно что‑то решает, было пятеро, и все пятеро сидели с одной стороны стола. Остальные в основном пришли послушать, записать пару фраз и потом пересказать их у себя в редакции как важные новости региональной журналистики.

На столе стояли одинаковые стеклянные графины с водой и стаканы на тонких ножках. Вода была тёплая, как бывает в учреждениях, где графин поставили утром и забыли о нём до самого вечера. Рядом лежали блокноты, ручки, несколько папок с гербами и распечатанные программы мероприятия. Всё выглядело солидно и немного сонно.

Первые сорок минут говорили о том, как важно взаимодействие. Селиванов, главный редактор областной, говорил про ответственность прессы и сорвал вежливые кивки. Дама из пресс‑службы департамента рассказала, что они готовы предоставлять информацию по запросу в течение семи дней, и в зале кто‑то тихо хмыкнул. Причём настолько тихо, что формально никто ничего не услышал, зато услышали все.

Я записывала отдельные фразы, которые могли пригодиться, и мысленно вычёркивала остальные. В таких мероприятиях девяносто процентов слов существуют только для того, чтобы остальные десять выглядели официально.

Дегтярёв вёл всё это спокойно, без нажима. Он вообще умеет так сидеть, что кажется, будто он тут случайно, а на самом деле обсуждают всё то, о чём он договорился до начала. Не перебивал, не спорил по мелочам, иногда задавал уточняющий вопрос, иногда улыбался. Люди постепенно начинали говорить больше, чем собирались, и я подозревала, что именно ради этого он и молчал.

– Марина Андреевна, – сказал он, когда прошёл уже примерно час мероприятия. – У вас, я знаю, есть претензии к семидневному сроку.

– Есть, – сказала я. – Через семь дней новость превращается в справку. Я не прошу отвечать за час. Я прошу разделить: если у ведомства спрашивают, сколько стоил контракт, отвечать надо в течение семи дней. Если спрашивают, почему на улице второй день прорвало трубу, отвечать надо сегодня. Иначе к вечеру город сам придумает объяснение, и оно вам не понравится. Я про прорыв трубы и испорченные сосиски не пишу, если только за этим не стоит нечто более глобальное, как, например, коррупция, но мы же тут все едины в нашем стремлении доносить до людей своевременно качественную информацию. Поэтому, да, мои претензии таковы.

За столом стало чуть тише. Даже те, кто до этого листал бумаги, перестали листать.

– Хмм… Город сам придумает объяснение, – задумчиво повторил Дегтярёв. – Справедливо.

Он улыбнулся и записал.

Я заметила, что он действительно записал, а не просто сделал вид для приличия. Ручка остановилась на секунду, он перечитал написанное и поставил рядом короткую пометку. Мелочь. Но мелочи говорят о человеке больше, чем его выступление. А в отношении депутата лучше сказать – дьявол кроется в деталях.

Дальше разговор пошёл живее. Кто‑то предложил сделать единый телефон для запросов редакций, кто‑то пожаловался на пресс‑службы, которые отвечают письмом через неделю после выхода материала, а один седой мужчина из районной газеты долго объяснял, почему без официального комментария они вообще ничего не могут публиковать. Дегтярёв выслушал всех и почти ничего не обещал. Зато несколько раз уточнил, кто именно отвечает за проблему.

К концу встречи у меня уже сложилось впечатление, что практической пользы здесь будет немного. Такие круглые столы обычно заканчиваются папкой с предложениями, которая потом отправляется в шкаф, где благополучно переживает несколько начальников.

После заседания он поймал меня у гардероба.

– Мы формируем рабочую группу. По информационной политике, с участием практиков. Четыре человека от прессы. Я бы хотел видеть вас.

– Что она делает?

– Готовит предложения. Что‑то из них дойдёт до регламента, что‑то нет.

– А что даёт?

Он чуть улыбнулся.

– Доступ.

Слово прозвучало настолько просто, будто речь шла о пропуске в соседний кабинет.

– Какой именно?

– Вы будете знать о решениях за две недели до того, как о них узнают разного рода Селивановы. Например.

Вот теперь мне стало интересно. Не из‑за красивого названия рабочей группы и не из‑за возможности посидеть рядом с чиновниками ещё несколько вечеров, быть в гуще событий, развить нужные знакомства. Информация до того, как она становится информацией для всех остальных, имеет вполне конкретную стоимость.

– А что берёт?

– Время. Пока – только время, Марина Андреевна.

Слово «пока» он произнёс совершенно ровно, и именно поэтому я его запомнила.

Он не стал дожимать меня. Просто попрощался, забрал пальто и ушёл. Хороший признак. Человек, который умеет предложить выгодную вещь и спокойно оставить её на столе, обычно понимает цену собственному предложению.

Я взяла паузу до понедельника. Метку над ним читать не стала. Не из деликатности, а потому, что за последние две недели голова у меня болела уже трижды, и я решила приберечь ресурс для тех случаев, когда от него будет реальный толк.

Артём

Утром я встал рано. Выпил стакан воды, принял душ, сварил кофе и… ещё раз перечитал колонку Вершининой. Публикацию я всё‑таки в последний момент бросил в машину. Вот, сходил, взял, принёс.

Вчерашнее раздражение никуда не делось, просто стало немного холоднее.

Закончив все утренние процедуры, включавшие и завтрак, я захватил с собой публикацию и поехал к Наталье Борисовне, в её простенький офис. Нормальный рабочий офис человека, который зарабатывает деньги не интерьером.

– Артём, здравствуйте.

– Здравствуйте, Наталья Борисовна.

Я сел напротив и положил перед ней материал.

– Вот публикация Вершининой из «Медиа72». Там обо мне, но очень витиевато, хитро и главное подло. Мне нужно понять, что с ней можно сделать. Можно ли что‑то или пока успокоиться.

Она взяла разворот, пробежала глазами заголовок, потом начала читать. Дошла до середины, вернулась к первому абзацу и снова пошла дальше. Дочитала, сняла очки и положила их рядом с публикацией.

– Хорошо. Это всё?

– Да. Всё.

– Оставьте.

– Конечно.

– Бегло я поняла общий смысл, но я ещё посмотрю спокойно, вдумчиво, слово за словом. Сегодня вечером или завтра вам позвоню.

– Хорошо.

Я уже поднялся, когда она спросила:

– Как Лена?

– Сознания пока нет. Состояние стабильное. Врачи говорят, что динамика есть…

Она кивнула.

– Тогда будем надеяться на хорошую динамику. Переживаю за неё, молодая девчонка ведь…

– Да, будем надеяться. Спасибо.

Я вышел.

Позвонила она на следующий рабочий день, в первой половине дня. Я был в офисе, сидел за столом.

– Разобрала, – сказала Наталья Борисовна. – С публикацией всё довольно аккуратно. Она понимает, как делать гадости так, чтобы не схватили за задницу.

– Подробнее?

– Юридически она написана грамотно. Иск о защите деловой репутации здесь будет слабым. Для него нужны конкретные сведения о фактах, которые можно проверить и признать недостоверными. А Вершинина большую часть неприятных для вас вещей подаёт через вопросы, предположения и разного рода сомнения.

– Она пишет, что под моими роликами люди массово жалуются на качество услуг.

– И такие комментарии там действительно есть.

– Они накручены. Спам это.

– Возможно. Но пока у нас нет доказательств, что их заказали. Верно? Или я чего‑то не знаю?

– Железобетонных для суда, видимо, нет…

– Ну вот. А она этого и не утверждает. Она пишет, что прочитала комментарии и не знает, кто за ними стоит. С этой стороны она себя прикрыла.

Я посмотрел в окно.

– Дальше.

– Дальше она связывает это с вашим мессенджером. Опять же через вопрос. Не говорит: «Дорохов ненадёжен и представляет угрозу для переписки». Она спрашивает, сколько у человека рук и хватает ли их на то, чего пользователи не видят. Читатель сам достраивает смысл.

– Да, я тоже подумал о том, что она выступает в роли направляющей. Очень удобно.

– Очень. Я даже удивилась, Артём. Насколько я знаю, Марина Вершинина молодая, примерно ваша ровесница. Но у неё такие хитросплетения в словесных оборотах, словно она прожженная женщина лет пятидесяти, которая изрядно пороху понюхала.

О чём и речь, даже юрист со стороны это подметила, не подозревая, насколько она близка к правде.

Она сделала короткую паузу.

– И ещё один момент. Вы сами публичная фигура в достаточно узком городском масштабе. Продвигаете свои продукты, выступаете, ведёте канал. Поэтому критика в ваш адрес может быть довольно жёсткой. Здесь она пока остаётся в пределах допустимого.

– То есть в суд идти бессмысленно.

– По этой публикации – да.

Я откинулся на спинку кресла.

– Что тогда делать?

– Хранить. Помнить.

– Газету?

– Всё, что относится к этому эпизоду. Я уже подшила публикацию к материалам, которые у меня есть.

– К каким материалам?

– К вашим предыдущим историям, которыми вы со мной делились. По поводу Вершининой. Атака, комментарии, заметки, всё остальное. По отдельности это пока набор неприятных эпизодов с очень слабой доказательной базой, которую её адвокаты в суде разрушат в пух и прах одним щелчком пальца. Если подобное продолжится, появится последовательность. Тогда уже будет что анализировать, что можно раскрутить.

– То есть вы собираете досье.

– Типа того. Но всё же я бы уточнила, что собираю документы, – сказала она. – Следы её провокаций.

Я хмыкнул.

– Хорошо. Документы так документы.

– И ещё, Артём Сергеевич.

– Да?

– Если она перейдёт от вопросов к конкретным обвинениям, сразу присылайте мне публикацию. Не через неделю. Вы должны следить за этим.

– Договорились.

Мы попрощались.

Я положил телефон на стол и пошёл заварить себе вкусный смородиновый чай.

* * *

Первые крохи по машине дал Аркадий, вечером в очередное больничное дежурство, в коридоре у бокса.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и разгладил его на колене. Бумага была помята по сгибам, один угол загнулся, будто он уже несколько раз доставал её и перечитывал по дороге.

– Собрали с места, – сказал он. – Осколки рассеивателя фары и кусок молдинга, отлетел с крыла. Отдали на экспертизу, сегодня пришло заключение. Крупный внедорожник «Тойота ». Скорее всего, «Ленд Крузер», сотая серия.

– Значит, свидетели не ошиблись…

– Не ошиблись.

Я взял лист и прочитал. Сухие строчки про типоразмер, характер излома и каталожные соответствия. От этих строчек мне стало почти хорошо, потому что появилось хоть что‑то, что можно осязать. Не слух, не предположение, не чья‑то размытая память «под дождём », а кусок чужой машины, оставленный на месте и беспощадная экспертиза по нему.

– Цвет? Именно от эксперта, чтобы железно.

– По осколкам цвет не определяют. Молдинг чёрный, но он у них у всех чёрный.

– То есть машина уже сузилась до конкретной модели, но всё равно их может быть дофига.

– Да.

Я ещё раз посмотрел на лист.

– А камеры?

Аркадий поморщился.

– Да уж… Камеры… Это отдельная песня, Артём! У сберкассы есть запись, там кусок дороги в углу кадра. Видно, как что‑то тёмное проезжает. Кусок капота, кусок крыла. Номера нет, потому что номера в кадр не влезли вообще. У автомойки камера смотрит на въезд, но краем ловит проезжую часть. Там качество такое, что специалист смотрел час и сказал: тёмный крупный внедорожник, похож на «Крузер», больше ничего сказать не могу.

– А магазин? Там же камера над входом висит.

– Муляж, – сказал Аркадий.

Я даже не сразу нашёлся.

– Чего? В смысле – муляж?

– В прямом. Корпус, лампочка мигает от батареек, провода в стену уходят и заканчиваются в двадцати сантиметрах. Директор объяснил, что настоящую поставить дорого, а воры и от такой шарахаются.

Аркадий говорил спокойно, но по последней фразе было понятно, что он сам уже успел несколько раз мысленно послать этого директора куда подальше.

Вот тут меня накрыло профессиональным бешенством.

Я вообще спокойно отношусь к тому, что в две тысячи шестом в городе почти нет камер. Это нормально, это эпоха, они дорогие, их надо ставить, тянуть кабель, где‑то хранить записи, обслуживать всё это хозяйство. И писать их надо на видеомагнитофон или на накопитель. Нормальная система видеонаблюдения стоит совсем не копейки. Претензий ноль.

Но муляж.

Люди сознательно вешают на фасад коробку с мигающей лампочкой, чтобы всем казалось, что тут ведётся наблюдение. Причём делают это именно там, где камера нужна в первую очередь. Не ради защиты имущества в каком‑то абстрактном будущем, а чтобы человек, увидевший эту чёрную коробку над дверью, решил: здесь смотрят, здесь записывают, здесь лучше не чудить.

А потом выясняется, что всё это действительно просто коробка… И девушка, которую сбили как кеглю на тротуаре в двадцати метрах от этой коробки, попала бы в кадр целиком.

Досада!

Я снова посмотрел на Аркадия.

А он – на меня.

Я мысленно представил себе эту мигающую лампочку, которая продолжала делать свою работу. Успокаивать посетителей, отпугивать мелких воришек, создавать ощущение порядка. И всё это прекрасно работало до того момента, когда понадобилось узнать, кто только что сбил человека.

– Хрень какая, – сказал я вслух.

– Согласен полностью, – сказал Аркадий.

– По пути его смотрели?

– Смотрят. Собирают всё, что есть по возможному маршруту. Там дальше в основном частный сектор и заборы, писать нечем. Пока ничего.

Он забрал лист, сложил и убрал обратно.

– Не остывает дело, Артём, – сказал он. – Я слежу. Мне обещали, и обещали не пустое, я такие обещания различаю. Только вы поймите правильно: даже когда я нажимаю сверху, снизу всё равно должны быть данные. Из воздуха их никто не сделает.

– Да‑да, Аркадий. Я понимаю.

* * *

Ещё три дня я объезжал сервисы.

Идея была примитивная, но, в общем‑то, единственная разумная. Машина после такого удара обязана иметь сильно битый передок. Фару меняли точно, крыло скорее всего, бампер почти наверняка. Если удар был достаточно сильным, могли пострадать крепления, решётка, капот. Значит, где‑то в городе или в области кто‑то в эти дни привёз чёрный «сотый» и попросил сделать быстро и без вопросов.

Официалов я отмёл сразу – туда с таким не поедут. Там заказ‑наряд, документы, нормальная приёмка, фотографии повреждений. А если машина действительно скрывается от милиции, владельцу меньше всего захочется оставлять лишний бумажный след.

Значит, гаражные и полугаражные конторы, которых по Тюмени десятки. Боксы на промзонах, небольшие мастерские во дворах, кузовщики Серёги, которые работают сами на себя и знают полгорода по именам.

Я взял список, сел в машину и поехал. Восемь адресов за три дня, в окно между офисом и больницей. Перекусывал и то в машине – хот‑доги с баварскими сосисками и минералка. Иногда успевал поговорить с мастером, иногда попадал на закрытые ворота и возвращался позже. В одном месте мне вообще сказали, что кузовщик будет только вечером, и я оставил номер.

Разговаривал я честно, без легенд. Здравствуйте, ищу машину, сбили девушку, водитель скрылся, чёрный «Крузер » сотый, битый передок. Если что‑то видели – вот телефон, вознаграждение будет.

Люди реагировали по‑разному. Кто‑то сразу становился серьёзнее, кто‑то начинал задавать вопросы. Когда я говорил про девушку в реанимации, разговор обычно становился короче.

Три раза мне вежливо сказали, что не видели. Один мастер даже посочувствовал, покрутил в руках мою визитку (с моей IT‑компании, они всегда при мне) и сказал:

– Слушай, а ты в Антипино съезди, там кузовной есть, они как раз таких любят.

Я записал адрес…