Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 76 страниц)

Он развлекал публику, проводил конкурсы. И конкурсы, надо отметить, были относительно приличные. Никто за пачку сухариков догола на сцене не раздевался, никому там же за мороженку не лизали пятки. Видимо, сказывался статус заведения.

И вот, начался отсчёт, бой курантов по большому экрану, конфетти посыпалось с потолка, с пола повалил белый густой ароматный дым. Кит откупорил аккуратно бутылку шампанского, налил в бокалы. Мы чокнулись. Лена засмеялась, поцеловала меня. Настя прижалась к Киту. Парень аж порозовел.

Романтика, ёпта.

Наступил две тысячи шестой год!

А потом вышел Benny Benassi, и зал сошёл с ума…

Глава 16

Артём

Зал нереально взревел и затопал ногами. Охрана на всякий случай навострилась, но не мешала – парни стояли возле стен по периметру. В ритм музыки сверху замерцал мощный стробоскоп и практически весь остальной свет погас. Из‑за этого создался эффект, что мы все присутствующие двигались словно ранние версии роботов Boston Dynamics… Мы тоже пошли в пляс, будучи на веселе (ага – непьющий я…).

Я колбасился, слушал «Satisfaction» вживую, смотрел на Benny Benassi, Пола и Виолетту, которые отрабатывали своё шоу на все сто, и ловил странное чувство. Я ведь помнил этот трек из своей реальности. О да, ещё как помнил. Но тогда, в зрелой жизни это было для меня уже ностальгией… А тут! Сейчас! Мать вашу! Он гремел свежий, новый, на пике, и десятки человек вокруг проживали его впервые. И я среди них, признаюсь честно. Мне тогда не посчастливилось побывать на их живом выступлении. Двадцать два года, скоро – двадцать три, чужое тело, чужое имя, и музыка, которая для всех – настоящее, а для меня – возвращение в любимую ностальгию. Возвращение, о котором миллиарды людей могут лишь только мечтать…

Мозг от этого слегка коротило. Привычно уже коротило, я и не такое переваривал.

Мы с Китом подошли к нашему столику – накатили, закусили и снова в расколбас.

В какой‑то момент ведущий объявил розыгрыш призов. По номерам билетов, раскручивая барабан с корешками билетов и вытягивая их в случайном порядке. Стандартная клубная замануха (думал я) – бутылка шампанского, сертификат куда‑то, ещё что‑то. Я слушал вполуха, потягивал морс. Кого‑то выдергивали на сцену, давая что‑то вроде «утешительных призов» за пятое место, четвёртое. За третье уже был посолиднее подарок.

МС Ржавый Гной продолжал крутить барабан, вытянул очередной номер, назвал цифры.

– Погоди… Глянь‑ка номер, – толкнула меня Лена. – Это не твой ли случайно билет? Ну, вдруг.

Я достал билет лениво, скорее чтобы её порадовать, чтобы отцепилась девчуля. Ведущий повторно выкрикнул цифры в микрофон.

И…

Охренеть!

А номер‑то мой! Причем, я попал в тройку топовых призов – мой билет разыгрывался для второго места.

– Да ладно… – удивлённо промычал я.

Я.

Я – человек, который никогда не слыл везунчиком и всего в жизни добивался через острый ум, пот и кровь!

Лена посмотрела на билет и на меня с не меньшим удивлением, чем я на неё.

– Это твой! Артём, это твой номер! – Лена аж подпрыгнула, выхватила у меня билет, замахала им. – Сюда! Вот, у нас!

К нам ловко подскочил МС Ржавый Гной с микрофоном в руке, сверил номер на моём билете с номером на корешке и потащил меня к сцене под аплодисменты и свист. Я шёл и думал, что вселенная имеет специфическое чувство юмора. Второй по главенству приз, который мне вручили под рёв толпы, оказался ящиком пива. Да не какой‑то шляпы, разлитой за углом. Дорогого, импортного. Мексиканского. Corona Extra. Целый ящик.

Малопьющему человеку. На Новый год. Ну спасибо, конечно.

Хотя, подарок реально шикарный, дорогой. От души.

И в тот момент, глядя на пиво, мне кое‑то вспомнилось… Что‑то с непередаваемой мексиканской атмосферой…

Легендарная музыка в стиле Mariachi? Нет…

Всё вокруг в тёмно‑жёлтых тонах? Тоже нет…

Картели? Снова нет…

Буррито? Начос? Кесадилья? Мимо…

Местные деревенские шаманы, знахари, лекари, которые используют Кока Колу в качестве святой воды, «лечат» ей всё, что только можно, в том числе и диабет, тем самым помогая значительно ускорить уход в мир иной? Нет… Но не полностью.

Ладно, так уж и быть, хах. Вспомнилось мне вот что. Как‑то увидел в новостном ролике на YouTube, незадолго до моего… «перемещения» такую дичь, что даже у меня, видавшего виды, волосы по всему телу дыбом встали.

Оказалось, что в США медленно, но верно начал набирать оборот тренд среди мужчин, что они не хотят брать девушек… скажем так… «с большим пробегом» в серьёзные отношения и, тем более, в брак. Самим парням такое не надо, и маме такую избранницу стыдно показать – мамы сыновей не дадут соврать. На раз – можно. Для чего‑то большего – пошла тенденция на отказ. И, казалось бы, девушки, видя это, могли начать остепеняться, задуматься о чистоте. Старшие к младшим, а младшие между собой могли бы начать советовать друг другу ценность долгосрочных отношений и верность одному условному Джонни – как выбрала по молодости, так и живешь с ним, сохраняя семью. То есть, вот это вот всё из семейных ценностей.

Но, не тут‑то было!

Кто‑то из дам, в ответ на мужской тренд и на раздражающие их вопросы от мужчин «Сколько у тебя было?», запустил и начал продвигать ответный тренд. Суть которого заключалась в «обнулении счетчика пробега».

Как, спросите вы? Гименопластика? О, нет… Нет, нет и нет. Они придумали способ лучше. Нужно поехать в Мексику к тем самым местным шаманам и совершить специальный ритуальный обряд омовения (видимо, Колой), по завершении которого счётчик скидывается до нуля. Да, они в это верили! Или, как минимум, хотели верить.

То есть, есть условная американская Мелисса двадцати пяти лет. Со старшей школы скакала, словно стрекоза, то тут, то там. Наскакала сто пятьдесят партнёров, включая тех, что за гаражами по пьянке, в туалетах, аниматоры в курортных территориях. А потом такая: «Так, хочу замуж. Мексика, встречай меня!» Поехала в Мексику, сделала всё, как старшие подруги советовали, вернулась в США. Познакомилась с условным Винсентом, работящим, порядочным, доверчивым парнем лет тридцати двух. Хорошим парнем, который всю дорогу был сфокусирован на построении успешной карьеры и не сильно представлял, что происходило в середине двадцатых на рынке отношений.

На вопрос: «И сколько у тебя было, Мелисса?», получил ответ: «Ноль, милый, я невинна. Хранила себя для брака».

И всё. Аркан сработал. Парень уже бежит радостный покупать кольца… попутно цепляясь оленьими рогами за ветки деревьев. Но он этого не замечает, потому что он встретил «ту самую»…

В этом моменте, наверное, очень к месту бы вспомнился легендарный мем с Дэниелом Дэй‑Льюисом «Да что ты, чёрт побери, такое несёшь?»

И я бы рад был сказать, что это была новогодняя шутка. Своего рода тонкий мексиканский юмор.

Да вот только… Нет. Это была печальная правда об идиотизме высшего порядка. Я лишь надеюсь, что это было лишь единичными случаями и не стало массовым явлением в две тысячи двадцать шестом.

Хотя… кого я обманываю?

Интересно, а если потанцевать с бубнами и полить из ковшика Колой капот машины – пробег тоже скрутится до нуля? Хмм… Ни разу не пробовал.

В общем, я гордо вернулся к столику с ящиком мексиканского пива, поставил его на пол, развёл руками.

– Поздравляю, – сказал Кит, ухмыляясь. – Практически самый трезвый человек в клубе выиграл пиво.

– Ирония судьбы, – согласился я. – Денис, забирай половину.

– Не‑не, – он замотал головой. – Это твой выигрыш. Сам пей. Домой забери. Разве что., возьму сейчас бутылочку для дегустации.

И тут меня и подвело.

Не знаю, что щёлкнуло. То ли Benny Benassi в ушах, то ли конфетти за шиворотом, то ли просто молодое тело, которое весь год держали условно на овсянке и дисциплине, взбунтовалось и потребовало своего. Но я подумал: а, чёрт с ним. Один раз. Новый год же. Когда я ещё так посижу – двадцать два года, друзья, девушка, звезда мировая на сцене.

– А давай я тоже продегустирую с тобой, – сказал я и открыл первую бутылку. Полируя пивом коньяк и шампанское до этого…

* * *

Дальнейшее я помню кусками.

Срамота!

Помню, как мы с Китом орали друг другу что‑то в ухо, перекрикивая музыку, и оба ржали, хотя ни черта не слышали. Помню, как танцевал с Леной, и она смеялась, и мне было хорошо, по‑настоящему хорошо, без задней мысли, без стратегии, без просчёта на три хода вперёд. Помню вкус холодного пива и то, как оно за год отвыкшему организму ударило в голову куда быстрее, чем я рассчитывал.

Год трезвости (практически), оказывается, сильно опускает планку.

Помню, что я доплатил администратору сверху, и вроде как немало, уже плохо соображая, но мысль была ясная и правильная – чтобы организовали совместное фото. Нас четверых с Бенни, Полом и Виолеттой. После их выступления, в подсобке или где там у них гримёрка. Уже не помнил, что это было за помещение. Звёзды оказались нормальными ребятами, уставшими, но улыбчивыми, привыкшими к такому. Виолетта что‑то сказала с лёгким румынским акцентом на английском, Лена ответила, тоже по‑английски, все смеялись. Вспышка. Щелчок. Фотография, которая теперь будет жить вечно – четверо счастливых и три заезжих знаменитости мирового уровня.

А дальше – темнота. Провал. Занавес.

* * *

Очнулся я первого января две тысячи шестого года ближе к обеду.

Сначала пришёл звук – ровное гудение где‑то в черепе, как трансформаторная будка. Потом свет, режущий даже сквозь закрытые веки. Потом понимание, что я лежу дома, на своём уголке комфортного дивана, и что голова у меня – чугунная сковорода, в которой кто‑то жарит мои мозги с добавлением прионов в качестве приправы.

Я приоткрыл один глаз.

Рядом, свернувшись калачиком, спала Лена. Тихо, спокойно, во сне чуть улыбаясь. Кто‑то – явно она – укрыл меня одеялом, поставила на тумбочку стакан минеральной воды и упаковку аспирина. Заботливо. Почему минеральной? Потому что с похмелья у меня открылись магические способности. Я стал видеть их… я преисполнился в понимании воды…

Если бы. На самом деле всё просто – бутылка минералки стояла рядом.

Я полежал, разглядывая потолок и оценивая масштаб бедствия.

Бедствие в голове было полное.

Я не помнил, как мы доехали. Не помнил, как разделись, как легли. Не помнил последний час (или больше) клуба вообще. В сорок с лишним лет я бы за такое возненавидел себя на неделю вперёд. Но молодое тело, при всём похмелье, восстанавливалось куда бодрее, и где‑то под чугунной сковородой уже шевелилась мысль, что вечером я буду почти человеком.

Я аккуратно встал, чтобы не потревожить спящую заботливую девушку, бахнул таблетку аспирина, запил водой, выпив стакан залпом. Доплёлся до кухни, цепляясь за стены руками.

На кухне меня встретил он. Ящик Corona Extra. Точнее, половина ящика. Куда делась вторая половина – история умалчивала. Я смотрел на бутылки и пытался реконструировать события методом инженерной дедукции. Получалось плохо.

Видимо, часть мы уговорили в клубе. Причём, зная себя добряка, вероятно не только сами, а, возможно, кто‑то танцевал рядом и я крикнул что‑то вроде: «Угощайся, брат!» На меня это было бы очень похоже. И оставшуюся часть, видимо, прихватила Лена сама или Кит ей помог, или его девушка. Даже представил сцену мысленно… та самая баба, что и коня на скаку остановит, и мужика с ящиком пива из огня вытащит.

Романтика.

Помню, в прошлой жизни был у меня продолжительное время хороший друг – Антон. И когда он вырвался из родительского гнезда, поступив в ВУЗ в региональном центре, он начал калдырить как не в себя весь первый курс. Тогда же и там же он повстречал свою будущую жену. Так вот Антон, он был, в принципе, жилистый, но очень высокий, под два метра. А вот девушка его, напротив, была очень низенькой, чуть больше полутора метров. Он её ласково называл «ватрушка». Это было еще задолго до того, как слово ватрушка приобрело другое значение, народное. Так вот Антоха рассказывал, что он нередко на первом курсе напивался до беспамятства, а его миниатюрная «ватрушка» потом как‑то умудрялась таскать его из комнаты друзей в свою.

Вот и у меня Лена – заботливая, выносливая. Хехе.

– Ну ты, конечно, гений, Артём, – сказал я сипло пустой кухне. – Держался, как кремень. А сдулся на ящике халявного пива. Правильно говорят – на халяву и плавиковая кислота сладкая.

Кухня промолчала. Кухни вообще почему‑то неразговорчивые.

Я открыл холодильник, приметил большую банку магазинных маринованных помидоров. Взял. Отхлебнул. Подождал. Отхлебнул еще. Поставил обратно. Поставил чайник.

– Доброе утро, – раздалось сзади.

От неожиданности я дёрнулся. Лена стояла в дверях, в моей футболке и трусиках, своих, заспанная, с растрёпанными волосами. И улыбалась.

Я кивнул.

– Ты живой, Артём?

– Спорный вопрос. Процентов на сорок.

Она засмеялась, подошла, обняла меня за пояс, прижалась щекой к лопатке.

– Ты вчера был такой счастливый. Я тебя таким ещё не видела.

– Я вчера был такой пьяный, – поправил я. – Лен, прости. Я обычно не…

– Да я поняла, что не обычно. Не первый день тебя знаю – Она отстранилась, заглянула в лицо. – Всё нормально. Я не пила и пилить тебя не собираюсь. Ты весь год пашешь как проклятый. Имеешь право расколбаситься. Тем более в клубе с таким названием.

Я хмыкнул. Болезненно – даже хмыкать было больно.

– Кит с Настей доехали?

– Доехали, я Насте звонила. Мы раздельно поехали по домам. Они тоже хороши. Особенно Кит. Хахаха. Это же Настя помогала мне затащить ящик с пивом в машину. Ты и так был на автопилоте, а когда приехали домой, ещё бутылку пива выпил и… потерялся.

Лена налила себе воды в стакан из бутылки минералки, которую взяла с собой из комнаты.

– Спасибо тебе за вчера, Артём. Правда. Это был лучший Новый год в моей жизни.

И вот тут меня кольнуло.

Потому что она это сказала просто, без нажима, без расчёта выбить ответную реакцию. Она прям светилась вся; казалось, что я видел и осязал её ауру, которая расплывалась ровным тёплым цветом без единой червоточины. А я стоял и понимал, что для неё это – лучший Новый год, а для меня – приятный вечер, который я наполовину не помнил. Но это не важно, потому что мы отожгли знатно! Даже, учитывая, что я чего‑то не помнил, я знал, что это Новый год был крутым. Первый в моей новой жизни в качестве Артёма Дорохова.

* * *

Фотографию я забрал через день – клуб отдал отпечатанный снимок в рамке, с автографом и поздравлением от арт‑директора. Известный чел в клубной индустрии Тюмени с богатым клубным прошлым. Автографов звёд не было, они уехали сразу же после новогодней ночи. Гастроли, приглашения, строгий график. На фото мы вчетвером, разгорячённые, счастливые, и трое звёзд с нами. Кит позже, когда увидел, долго молчал, разглядывая.

– Это же… мы реально с Бенни сфоткались, – сказал он наконец. – Слушай. Спасибо тебе. Я серьёзно. Такое раз в жизни бывает.

– Да брось, Денис. Пожалуйста.

– Не брось. – Он посмотрел на меня прямо, без своего прищура. – Ты нормальный парень, Артём. Я не всегда тебя понимаю, ты иногда как с другой планеты. Но чувак нормальный, чёткий.

Я отмахнулся, но внутри было приятно. С другой планеты. Если бы он только знал, насколько он недалёк от истины.

* * *

Фотографию забрал. Шли праздники.

В стране, как водится, всё встало. Особенно, в первые два дня. Офисы закрыты, конторы спят, народ отъедается оливье и отсыпается. Но специфика моей работы была такая, что совсем выпасть из эфира я не мог. Серверы не знают, что у людей каникулы. База может лечь и первого, и седьмого. Сеть может отвалиться в любой момент, и где‑то найдётся клиент, у которого именно в праздники горит. Объекты разные были, в том числе и с круглосуточным функционированием.

Поэтому я составил график дежурств до десятого января. По‑честному, как нормальный работодатель – не свалил всё на подчинённых, а поставил и себя на один из дней. Быть на связи, при форс‑мажоре выехать и починить. Ребята отнеслись с пониманием – платил я хорошо, и дежурный день оплачивался отдельно и по повышенной ставке, так что желающих даже хватало. Виктор, продажник, отдыхал в полный рост – клиентов в праздники никто не продаёт. Лена, секретарь, тоже гуляла спокойно, я её дёргать и в мыслях не держал.

Мой дежурный день, к слову, прошёл скучно и хорошо. Один звонок от магазина с лежащей базой, который я разрулил удалённо за двадцать минут, не вставая с дивана. Остальное время мы с Леной валялись дома. Сумку с инструментами из офиса я предусмотрительно принёс домой на дежурный день.

Глава 17

Артём

Честно говоря, дома мы эти праздники с Леной, считай, и прожили по большей части.

Лена тусовалась у меня практически постоянно. К себе на квартиру – ту самую, что ей купили родители, – заскакивала набегами пару раз, взять что‑то новое из одежды. А так – стиралась тоже у меня.

Я у неё за всё время situationship был пару раз, эпизодически. А она у меня прижилась легко и ненавязчиво, и это было удобно. Никаких разговоров «куда катятся наши отношения», никаких выяснений, кто кому кто. Просто два человека, которым хорошо рядом.

Шутка ли, но периодически ей пописывала Марина. Да‑да! Та самая, что с ГАСЫ, которая «верно» ждёт своего будущего мужа Мишу для свадьбы. Звала Лену потусоваться вместе на праздниках. Но Лена вежливо отказывалась по понятным причинам.

Лена, кстати, сказала, по секрету, что Марина не сильно горевала после той нашей ночи, на которой всё началось и тут же закончилось. У неё уже был новый временный парень, какой‑то Димон, разгильдяй, тусовщик, которого вообще не парило, что у Марины кто‑то есть в армейке, кого она ждёт.

Я рекомендательно намекнул, что таких подруг нужно исключать из круга общения, на что Лена полностью согласилась, даже не пытаясь как‑то отстоять Марину. Я, к слову, заметил в ней, анализируя ее круг общения, взгляды, что она не верила в женскую дружбу. Но зато она верила, что очень легко быть засосанной в болото женской желчи и зависти, если чуть зазевалась. «Женская дружба – это серпентарий», – говорила она и смеялась. Поэтому, предпочитала общаться с девушками лишь дежурно, по необходимости – по учёбе, например. Без фанатизма. И уж тем более, без полного доверия.

* * *

Мы гуляли по морозному городу, хрустя снегом, заходили в кафе греться. Много болтали на абсолютно разные темы. Сходили в кино, потом ещё раз в кино. Один раз даже в драмтеатр – я начал входить во вкус, оказывается. Но большую часть времени тупили дома перед большим экраном.

Я выкатил Лене новогоднюю классику – всю трилогию «Властелина колец», подряд, как положено, с перерывами на чай и еду, которую постоянно готовила мне Лена. Да так вкусно! Пальчики оближешь!

Она сначала, кстати, ворчала, что фэнтези не любит, а к середине «Двух крепостей» уже переживала за Фродо и ругала Голлума. Под расширенные режиссерские версии мы благополучно провалялись пару долгих вечеров.

Потом я добрал чем‑то спокойным для души. «Звонок» – тот самый, с Дэйви Чейз, который я в прошлой жизни пересматривал раз десять и каждый раз находил новую деталь. Лена в моменте с лошадью на пароме вцепилась мне в руку так, что остались следы. И следы были очень похожи на те, что оставляла Самара во сне… Жуть…

Ещё посмотрели «Фредди против Джейсона» – уже чисто поумиляться, без претензий, под чуточку мексиканского пива из остатков выигранного ящика. Лена пила, я в этот раз держался гранатового сока. Один Новый год в году – это норма. Два срыва за неделю – это уже диагноз.

* * *

И вот в один из тёмных вечеров, когда Лена убежала к себе за вещами и ей надо было кое‑что проверить по учёбе, я поймал себя на странном.

Мне хотелось сделать ей что‑то приятное, запоминающееся.

Без повода.

Не из расчёта, не для поддержания нужной температуры отношений – а просто так. Потому что человек хороший и заслуживает. Она всё время, что мы знакомы – давала мне тепло, ничего не требуя взамен, не закатывала сцен, не лезла в душу с расспросами, заботилась тихо и ненавязчиво. Дотащила меня домой первого января после клуба. Радовалась простым вещам.

Я цветов девушкам в этой жизни ещё не покупал. Ни разу.

И, если честно, в прошлой тоже последние годы как‑то не до того было – бизнес, бесконечная грызня. Хотя, Вике же покупал, да, несколько раз.

Короче говоря, вот вдруг захотелось. Позыв из души.

Я зашёл в цветочный, относительно недалеко от дома. Девушка‑продавщица посмотрела на меня с готовностью втюхать что подороже.

– Букет ищете? На какой повод?

– Просто так. Девушке.

– О, тогда могу предложить двадцать пять роз, очень эффектно, прям…

– Нет, – перебил я. – Это моветон. Без вот этого. Без пафоса, без вёдер с розами.

Я терпеть не мог эти охапки в тысячу и одну розу, которыми в десятых и двадцатых меряли любовь на килограммы. Дёшево по сути, как бы дорого ни стоило. Стильно – это не про количество, а про качество.

– Соберите мне пять голландских роз. Хороших. Семидесятки. С зеленью, аккуратно. Чтобы со вкусом, а не чтобы человека за букетом не видно было.

Продавщица почему‑то слегка удивилась, но собрала. Получилось красиво – пять крупных бордовых роз, немного зелени, прозрачная обёртка с белым рисунком, простая лента. Сдержанно и дорого ровно в том смысле, в каком дорого выглядела сама Лена.

Я пошёл с букетом домой, как и полагается зимой – он был обёрнут в плотную бумагу. Но по очертаниям всё равно было слишком очевидно – букет. Как вдруг, на одном из темных пустынных переулков (путь через него был короче) я услышал рядом с собой:

– Не шутя! Зырь, лошара насмотрелся романтических фильмов, ёба, и королевне своей цветы понёс, хаха!

Я насторожился. Давненько в своей памяти я не слышал подобных «разговорчиков» в подобных переулках.

* * *

– Лысый, погодь, а ты уверен, что королевне?

– А кому еще? Башка ты тупая! Не жирафу же, ёба!

– Да ясно‑понятно, что не слону! Я к тому, что может, и не бабе вовсе. Может, он из этих, заднеприводных. Сечёшь, о чем я? Смотри, дятел какой‑то, выглядит уе*ански. Да полюбас пи*ор!

– Так давай и выясним это. Эй, слышь ты, Валера! Х*епутало с цветами! Куда намылился?

Я приостановился, повернулся в сторону, из которой исходили те самые помойные звуки. Из тёмного угла в мою сторону направились две тени. Тот, что шёл первым, что‑то крутил в руках. Что‑то, издававшее металлический звук, но было непонятно издалека, что именно.

Обернулся по сторонам – пустынно.

Бежать? Да, можно было. Но в доли секунды я поймал себя на мысли, что Лена – это, конечно, по‑доброму и приятно, но с момента перемещения в две тысячи пятый год, в марте, шаг за шагом с самого первого дня во мне накапливался какой‑то дичайший стресс, который я усиленно скрывал, но он копился, копился.

Не тот меланхоличный стресс, переходящий в депрессию со слезами, как у подростков, «от неразделённой любви» под ванильные песни, а нечто другое. Скорее похожее на ярость, злость. Что‑то глобальное произошло в моей жизни против моей воли, выдернув меня из моей комфортной устоявшейся жизни в две тысячи двадцать шестом году. Что‑то несправедливое. То, что не должно было случиться. Ещё эти всякие Рустамы с Тагирами.

И это какой‑то отдельной веткой, отдельной назойливой линией потихоньку разъедало меня изнутри. Хотя я это и постоянно скрывал. Скрывал даже от самого себя…

И что, если, сейчас был мой шанс? Шанс «слить» этот стресс по справедливости? Да, я не был Джейсоном Стэйтемом.

Но…

Я был тем, у кого была мотивация. Тем, у кого адреналин бахнул в глаза. Тем, кому внезапно захотелось попросту начистить рожи эти двум порожнякам, которых, очевидно, никто не учил хорошим манерам.

Я увидел рядом с собой закрытый крышкой большой пластиковый мусорный бак – вроде как у чёрного входа в какой‑то общепит. Молниеносно снял с себя верхнюю одежду, бросил на крышку бака, а сверху бережно положил букет цветов.

Там же рядом в кучке мусора на земле я заметил кусок толстого металлического прута, с полметра длиной. Я одним движением схватил его и повернулся в состоянии «на изготовке» к гопникам.

С момента вопроса отребья ко мне прошло буквально несколько секунд.

– Ну давай, иди расскажу куда я намылился. Заодно и проясним кто из нас кто, – сказал я уверенно, с контролируемой яростью.

Теперь я их видел отчетливо. Тот, что что‑то крутил в руке, худощавый, в спортивке, кепке. А в руке он крутил бабочку, как оказалось.

И второй, пухлый, тоже в спортивке. Только с кулаками в боевом арсенале.

– Слышь, Лысый! – обратился жиробас к тощему. – Ни*уя чё чепушила базарит. Полюбасу не вкуривает че ща будет!

– Ну‑ну, удачи вам, – крикнул я оскалившись. Перекинул прут из одной руки в другую и обратно. Переминаясь в стойке с одной ноги на другую.

– Ты чё, сучара! – крикнул тощий, побежав в мою сторону, прыгнул на меня с расправленным ножом‑бабочкой.

Для всего происходящего дальше, если бы можно было включить музыку на заднем плане, лучше всего бы подошло что‑то вроде Andrea Vanzo – Valzer d'Inverno.

Идеально.

Я махнул прутом с неистовой яростью, но промахнулся и из‑за тяжести куска металла в моей руке меня занесло на пол‑оборота. Но стойку я удержал.

Тощий тоже промахнулся.

Но тут в моё бедро прилетел мощный лоу‑кик от «свиного сала». Я подкосился от боли, но удержался. Махнул прутом в обратном направлении. ударив со всей дури по плечу жиробасу. Тот взвыл и схватился за плечо.

В это время тощий снова подпрыгнул ко мне с криком «Сука е*аная!» и махнул ножом. Я что‑то почувствовал в левом плече, какой‑то жар. Бросил взгляд – кровь, зацепил, гнида. Я улыбнулся, махнул прутом сверху вниз круговым движением, ударив с такой силой по ноге, по голени, что сбил тощего, тот упал, хватаясь за ногу. Он выл от боли.

Что самое интересное – никто так и не появился на горизонте. Ни гражданских, ни сотрудников ППС. На импровизированной арене Колизея были только мы одни.

В это время я получил мощный удар в затылок и что‑то тяжёлое повалило меня на землю. Это был жиробас, налетевший сзади. Прут вылетел из руки, упал рядом. Сало осыпало меня ударами кулаков по затылку снова и снова. Я кое‑как успевал закрываться руками. Чуть‑чуть помогала смягчать силу ударов моя вязаная шапочка. Потом он встал, обошёл спереди и стал пинать меня, пытаясь достать до головы, но его удары смазывались мне в живот.

Больно, но… да, сука! Да!!!

Увидев в прорезь между пальцев, которыми я закрывал голову, что он замедляется и у него появляется одышка, я схватил его ногу и с силой дернул на себя. Он поскользнулся на наледи и с грохотом бахнулся на спину. Судя по страдающему выражению его лица, ему было очень больно. И у него перехватывало дыхание.

Я встал, подняв прут, крепко сжав его в руке. Наклонил голову в сторону тощего, посмотрел на него. Тот, превозмогая боль в ноге от моего удара, пытался встать с бабочкой в руке. Он злобно скалился и что‑то шипел.

Я наклонил голову в другую сторону, мне под ноги, туда, где лежал жиробас и корчился от боли в спине. Я посмотрел на него, а он на меня.

От взгляда в мои глаза, где, видимо, был только мрак и яркое пламя в центре, его глаза округлились. Его лицо исказила гримаса первобытного страха.

– Нет. нет, нет… – взмолилось свиное сало.

– Да… – тихо прошептал, улыбнувшись ему. Но эта была та улыбка, которую человек хочет увидеть меньше всего.

Я замахнулся прутом и начал бить его со всей дури, по всему телу. Я бил его и бил, без остановки. По ногам, по его жирному туловищу, по рукам. Не трогая лишь голову, чтобы не убить. Он корчился от боли, я слышал хруст его костей.

Поняв, что жирный мне больше не угроза, я перекинул прут с одной руки в другую и обратно, обернувшись к тощему. Тот уже стоял, одна его нога была полусогнута. Он всё ещё держал в руке нож, но в его глазах считывался дикий ужас.

Я в пару скачков подлетел к нему, дал кулаком руки, в которой держал прут наотмашь в рыло, схватив его за правую руку с ножом и сделав подсечку. Он упал на землю и его рука была в моей руке. Я выбил нож. Оглянулся, увидел бордюр. Подтащил его за руку к бордюру, шмякнул пару раз со всей силы по нему прутом – по телу и ногам. Положил его руку, той, которой он нападал на меня с бабочкой на бордюр, придавил её свободной рукой.

Его глаза налились слезами.

– Не, не, дружище… Не делай это. Мы просто попутали, обознались.

– Уже дружище? Уже нет рвения пообщаться?

– Не‑не! Попутали мы. Пощади, в натуре.

Я посмотрел в его глаза, а он в мои. По выражению его лица стало понятно, что ничего хорошего он в моих глазах не увидел.

– Но теперь я побазарю с тобой, порожняк. Полезный базар будет. О том, что нельзя прыгать на людей с ножом.

И после этих слов я нанёс три мощных удара по его руке, лежащей на бордюре – один по плечу и два по предплечью в двух разных местах. Его рука неестественно погнулась, кости были сломаны. Он взвыл бессвязно.

– Скажи спасибо, что это рука, а не твой пустой череп, – сказал я.

Встал, расстегнул свою тёплую рубашку снизу, обернул ею прут, протёр по всей длине от отпечатков, бросил на землю, пнул в сторону. Посмотрел на себя. Грязный, на левой руке подсачивалась кровь от пореза. Не сильно. Нормально. Заживёт. Оторвал, отгрыз снизу кусок рубахи, замотал рану.

Срочно домой для дезинфекции.

Цветы, ох. Букет хоть и завернут в бумагу, но могут и подмёрзнуть, если на улице слишком долго.

Всё тело болело от пинков и тумаков жирного, но адреналин продолжал «хлестать». Поэтому, через боль, я решительно подошёл к своим пожиткам, приподнял аккуратно букет, взял верхнюю одежду, надел, взял букет, пошел окольными путями домой.

* * *

Я принёс букет домой, подрезал цветы в воде и сразу же поставил в воду. В кувшин. Поставил предварительно на кухонный стол так, чтобы сразу было видно от двери. Шикарно. Думаю, ей понравится.

Влюблён ли я был? Нет. Я честно прислушивался к себе и честно отвечал – нет. Не ёкало, не замирало, не сходил с ума. Мне было приятно с ней, спокойно, тепло. Но это было не то чувство, от которого теряешь голову, и я слишком хорошо знал разницу, чтобы себя обманывать.

А вот Лена, кажется, чувствовала больше. Я это видел – по взглядам, по тому, как она затихала иногда, глядя на меня, по тому, что лучший Новый год в жизни. Но она не докучала, не давила, не требовала ответных слов. И за эту деликатность я был ей благодарен едва ли не больше, чем за всё остальное.

* * *

Ладно, о цветах и Лене позаботился. Что обо мне?

Рубашка – в утиль. А жаль, хорошая была, брендовая. Ладно, новую куплю. Порез на левой руке я тщательно промыл, продезинфицировал.

Хмм… Стафилококки? Стрептококки? Надеюсь, что нет. Надо завтра сходить в частную клинику, где не будут задавать лишние вопросы и бахнуть за деньги прививку от столбняка. А через несколько недель – сдать кровь на гепатит B, C и ВИЧ – чтобы спать спокойно.