Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 76 страниц)

В последний день прощального периода, вечером, приходит священник, происходит что‑то вроде отпевания. Присутствовать могут также все желающие.

На следующее утро после отпевания гроб выносят, устанавливают в катафалк, чтобы везти на кладбище для захоронения.

Причём эта церемония – тоже отдельная история.

Выдвигается катафалк и большая колонна родственников, друзей, соседей; со скоростью медленного шага все направляются по проезжей части, занимая всё её пространство, от дома до кладбища. Если полоса одна в их направлении движения – парализуется всё дорожное движение за колонной до тех пор, пока все не свернут на кладбище.

Потом непосредственно погребение и возвращение к повседневной рутине.

Так это происходит на Филиппинах.

Вспомнилось как‑то…

Артём

Первые сутки были эйфорией.

Я это слово потом сам себе и назначил, задним числом, когда стало можно называть вещи как есть. Я просто ходил по офису и улыбался людям, которые сначала не понимали, чему я улыбаюсь. Виолетта принесла мне бумаги на подпись, и я их подписал не глядя, чего со мной не случалось никогда. Кит спросил, всё ли нормально, и я сказал: очнулась. Он молча вышел из кабинета, а вернулся с двумя стаканами чая, поставил один передо мной и сказал: «Ну наконец‑то, блин».

Постепенно, все сотрудники, узнав об этой новости, подходили ко мне и выражали искренние слова поддержки и радости.

А потом началась правда. Правда о реабилитации после перенесённого.

Лена рассказала мне её сама, когда меня пустили уже надолго, и рассказала как есть, без смягчений, потому что она вообще не умеет врать.

Она попробовала сесть.

Мысль была самая обычная. Она проснулась, ей захотелось приподняться на локтях и посмотреть в окно, за которым что‑то шумело. Дальше выяснилось, что локти у неё есть, а вот всё, что между локтями и окном, работает через боль.

– Я даже не поняла сначала, – сипела она. – Я думаю, ну чего я как размазня. Ещё раз. И тут рёбра.

Несколько сломанных рёбер. Одно из них во время наезда пробило ей лёгкое. Его уже спасли, дренаж сняли, дыхание восстановилось, но каждый нормальный вдох всё ещё напоминал о том, что грудная клетка была сломана. Глубоко вдохнуть она не могла. Кашлять было ещё хуже.

После трубки в горле постоянно першило, хотелось прокашляться, но каждый кашель отдавал в бок так, что у неё темнело в глазах.

Она быстро уставала. Несколько минут разговора – и голос становился совсем тихим. Иногда посреди фразы она закрывала глаза и просто лежала, собираясь с силами. Ей приходилось просить медсестру поправить подушку, подать воду или подтянуть одеяло. Для человека, который ещё недавно сам ходил куда хотел, это оказалось отдельным унижением…

Нога лежала на вытяжении. Груз, тросик, рама. Повернуться на бок было нельзя. Пошевелить бедром было нельзя. Всё, что ей оставалось от свободы передвижения, – двадцать градусов поворота головы и рук.

– Я спросила у него, – сказала она.

– У кого?

– Ну у врача. Надолго ли это всё.

– И? Продолжай.

Она помолчала. По подбородку у неё прошла судорога, и она её задавила.

– Он сказал, вытяжение пока не уберут. Сначала надо, чтобы голова перестала их пугать. Потом операция… Потом кость должна срастаться… Потом костыли. Он сказал «месяцы», Тём. Он не сказал «два месяца» или «три». Он сказал «месяцы».

Я взял её за руку и стал думать, что тут отвечают.

В моей прошлой жизни у меня была отработанная схема на такие случаи. Ты берёшь чужую большую проблему, режешь на куски, каждому куску назначаешь срок и ответственного, и человеку становится легче, потому что вместо бесформенного ужаса у него появляется список. Я эту схему применял к людям лет двадцать. В психологии это, кажется, называется проблемно‑ориентированным совладанием, а на работе называлось проще: декомпозировать проблему и назначить ответственных. Я считал себя довольно‑таки умелым молодцом в этом.

Глава 7

Артём

И вот я сидел, держал её ладонь и очень отчётливо понимал, что если я сейчас начну раскладывать её сломанное бедро на этапы, это будет бред. Не то, что ей сейчас нужно.

Ей сейчас не нужен был хладнокровный план проекта. Ей было больно. Она только что вернулась в собственное тело и обнаружила, что это тело пока не слушается и ещё долго не будет слушаться.

– Слушай, Лен, – сказал я. – Это долго и это мерзко. Я не буду тебе говорить, что всё быстро заживёт, потому что такие вещи не происходят быстро.

– Спасибо, – она хмыкнула и тут же сморщилась от рёбер. – Мне очень приятна твоя поддержка…

– Зато у меня есть другое предложение. Я тут буду каждый день. Позитивные эмоции, понимание того, что тебя поддерживают со всем сторон действительно поможет тебе восстанавливаться быстрее, заглушая стресс от того, что с тобой произошло и в каком ты временно состоянии.

– Понимаю. Спасибо.

– Ага. К тому же, как я могу отказаться от вкуснейших бутербродов твоей мамы, которые она сюда носит. Хахаха!

Она засмеялась, схватилась за бок и обозвала меня чем‑то, чего я не разобрал.

* * *

Через день сообщили, что Лену переведут в общую палату. Аркадий договорился и её положили одноместную.

Как это делается, я опять не спрашивал. Просто утром я приехал, а на двери бокса висела чужая фамилия, и медсестра махнула рукой в конец коридора. Палата была в новом крыле. Одна кровать, отдельный пост в двух шагах, холодильник, стул для посетителей и окно во двор, за которым росли четыре старых тополя.

Лене там явно было лучше. Не потому, что стены были красивее или холодильник новее. Просто там не было постоянного больничного шума. В общей палате кто‑то бы разговаривал, кто‑то стонал, хлопали бы двери, заходили медсёстры. Здесь можно было закрыть дверь и хотя бы на какое‑то время остаться в тишине.

По утрам туда приходил физиотерапевт и делал с её здоровой ногой и руками что‑то, от чего Лена шипела, но послушно всё повторяла. Иногда она ругалась на него, иногда на собственную ногу, которая почему‑то решила совершенно не желать участвовать в процессе восстановления.

– Ещё раз, – говорил физиотерапевт.

– Вы мне не нравитесь.

– Это нормально. Я здесь не для того, чтобы вам нравиться, а для того, чтобы поставить вас на ноги.

– Шшсс.

И снова делала упражнение.

Когда‑то я сам это наблюдал со стороны, когда‑то она рассказывала.

Кормили её хорошо. Аркадий отдельно договорился насчёт эксклюзивного питания, и Катя сказала мне об этом с таким смущением, будто извинялась за роскошь.

Я сказал, что после всего, что Лена пережила, последняя вещь, за которую кому‑либо стоит извиняться, – это нормальная еда.

Катя улыбнулась и всё равно ещё раз объяснила, что они просто хотят, чтобы Лене было получше.

Я стоял у окна, смотрел на тополя и ловил себя на неприятной мысли.

Некоторое время назад в этом же городе одну молодую женщину ударили по голове у собственного подъезда. Она пролежала в коме две недели, потом очнулась, потом перевелась в отдельную палату, а потом выторговала себе досрочную выписку и врача на дом. Я это знал не из воздуха. Я это знал из её собственного портала, где вышла аккуратная заметка без подробностей, и из обсуждений на её же форуме, где люди подробностей добавили.

Теперь передо мной была почти та же последовательность: тяжёлая травма, реанимация, пробуждение, отдельная палата.

Совпадение было чисто бытовое. Отдельная палата, чтобы человеку было тише спать. У любого, у кого есть деньги, первая мысль ровно такая же.

Но мозг у меня устроен паскудно. Он складывает узоры даже там, где узора нет, и потом ещё требует за это медаль.

Я постоял у окна ещё немного и мысленно перебрал всё заново. Никакой связи. Ни одного факта, который позволял бы её провести. Просто два похожих случая, которые случайно легли рядом в моей голове.

Я эту мысль взял за шкирку и вынес за дверь.

К чёрту Вершинину. Здесь лежала Лена. Она постепенно возвращалась в нормальную жизнь, училась заново пользоваться собственным телом, злилась на физиотерапевта и иногда пыталась спорить с врачами. Вот это было реальным.

А всё остальное я пока оставлял за дверью.

В первую очередь – Марину Вершинину. У неё были свои тексты в изданиях, свои расчёты и своя война со мной. К Лене это не имело никакого отношения. Если только Вершинина это не устроила. И если это окажется так, я с ней буду говорить совершенно иначе и другими методами.

Я посмотрел на четыре тополя за окном и… просто улыбнулся.

* * *

Вскоре я привёз Лене её ноутбук.

Он всё это время лежал у меня дома, на тумбочке, потому что она оставила его там, когда последний раз перед ДТП была у меня. Между делом, присмотревшись к нему своим технически продвинутым взглядом ещё дома, я увидел: [Аккумулятор: ёмкость 43%. Ресурс выработан]. Спасибо, дорогой интерфейс.

Съездил, купил новую батарею для её девайса. Заодно купил новинку – USB‑модем с SIM‑картой – тогдашнюю «флешку с интернетом». Wi‑Fi в больничной палате в две тысячи шестом году, конечно, никто не раздавал, а сидеть там неделями без интернета Лене было бы совсем тоскливо. С модемом она хотя бы могла выходить в сеть прямо с кровати. Пусть и очень медленно.

А уже потом, да, привёз.

Dornet у неё стоял и на ноутбуке, и на телефоне. Естественно. Девушка владельца мессенджера сидит в мессенджере с самого начала, это не обсуждается.

Я поставил ноутбук на прикроватный складной столик, развернул экраном к ней и включил.

– Тём, я, наверное, не смогу печатать, – просипела Лена. – У меня в правой руке игла.

– Ты попробуй. В мессенджере мне напиши что‑нибудь.

Она попробовала. Медленно, одним пальцем.

«привет»

Я сидел в полуметре от неё, смотрел в свой экран телефона и ответил:

«привет. голосом не говори. болит же»

«ты рядом сидишь. это выглядит так смешно»

«ага. зато голосовые связки не болят, голова не напрягается»

Она посмотрела на меня, и я увидел, как у неё разгладился лоб.

Дальше мы переписывались почти час. Она печатала короткими кусками, отдыхала, потом печатала снова. А я отвечал ей голосом. Я узнал, что медсестра ночью с кем‑то ругалась по телефону, что за окном на ветке сидит наглая ворона, которая смотрит в палату, и что нового физиотерапевта зовут Оксана и она довольно непреклонная, но хорошая.

«ворона… знак» – написала она. – «мама тебе рассказывала про первый класс?»

– Рассказывала. Ты принесла ее домой с перебитым крылом. В портфеле. И говорила, что все учебники несла в руке, чтоб вороне было удобно.

«она меня клюнула в палец а потом улетела и не попрощалась»

– Неблагодарная птица.

«просто она была птицей, которая очень любила свободу. несистемная птица. прямо, как мы с тобой»

Через полчаса она уснула прямо так, с рукой на клавиатуре. Я осторожно вытащил ноутбук, закрыл крышку, сложил столик, поставил технику на тумбочку.

И подумал, что за всё время, пока я строил свою переписку для кнопочных телефонов и считал трафик в килобайтах, я ни разу не представлял её вот такой. Человек, которому больно говорить, пишет человеку, сидящему рядом, и от этого им обоим легче.

Ну хоть что‑то я в этой жизни сделал не зря.

* * *

Мы заговорили про паром.

Она уже могла держать разговор минут двадцать подряд, если не смеяться. Смеяться ей было запрещено рёбрами, и это оказалось самым тяжёлым ограничением из всех.

– Тём.

– М?

– Я тут лежу и думаю всякое.

– Это опасно.

– Не перебивай, я собиралась. – Она подышала. – Я про август. Про паром.

У меня внутри что‑то мягко провалилось вниз, как лифт на один этаж.

– И что про паром?

– Ты тогда сказал, что плохо переносишь большие суда. – Она смотрела в потолок. – Тём, я не глупая. У тебя были белые губы. У тебя пульс на запястье стучал так, что я его пальцами чувствовала. Люди, которые плохо переносят суда, зеленеют и идут блевать. В общем, они выглядят как‑то не так, как выглядел тогда ты.

Я сидел и молчал.

Вот он, момент. Я его сто раз проигрывал в голове. Девушка лежит с травмированной головой и сломанной ногой, ей нельзя волноваться, и она сама, первая, открывает мне «ту дверь». Заходи. Скажи хоть половину.

Я мог сказать лишь половину. Крупица правды, намазанная обильно слоем выдумки. Мог сказать, что якобы несколько лет назад попал в кораблекрушение и с тех пор с этим живу. Без даты, без конкретики, без две тысячи двадцать шестого, без iPhone 17 Pro Max. Без того, какими станут пропащими и деградирующими многие дамы в двадцать шестом и как их кумир Яночка будет учить «раскрывать ворота», держа горящую свечку прямо перед… собственно… воротами. Без того, как психологини и коучессы в Говнограме начнут массово скамить своих же «сестриц», впаривая «марафоны желаний» и прочее дерьмо в виде дорогостоящих курсов, подтверждая аксиому, что настоящий враг для женщины – это другая женщина.

Просто травма, просто прошлое, просто человек, который не любит рассказывать. Максимально абстрактно.

Это было бы враньём меньшего калибра, хотя и всё же враньём.

– Была одна история, – сказал я. – С водой. Давно. Я про неё не могу говорить, Лен. Не потому что не доверяю. Потому что не могу.

Она повернула голову. Медленно, на свои двадцать градусов.

– Я и не прошу рассказать.

– А что ты просишь?

– Чтобы ты не врал мне про плохую переносимость больших судов, – сказала Лена. – Скажи: не могу. Я приму. Мне двадцать лет, а не восемь. Я понимаю, что у тебя есть весомая причина не говорить. Я понимаю, что это скорее всего как‑то связано с тем, чтобы меня защитить. Не вопрос. Просто не выдумывай сказки в таких ситуациях, говори как есть, что не можешь. В душу лезть не буду, манипулировать и изображать из себя обиженную жертву тоже не буду. Главное, чтобы между нами была только честность.

Я кивнул.

– Окей. Договорились.

Она помолчала, и я думал, что тема закрыта. Она не была закрыта.

– Тогда и я скажу, – она набрала воздуха, сколько получилось. – Вы с папой говорили о том, почему они много о тебе не знали? Кто‑то из вас поднимал эту тему?

Я не поднимал. Аркадий сам мне это сказал в процессе общения в коридоре. «Она про вас мало говорила. Мы сначала думали, а не женатый ли вы…» – да‑да, помнил я про это.

– Было дело, от родителей инициатива этой темы пошла.

– Ну вот.

Она смотрела в потолок и говорила ровно, отдыхая после каждой фразы. Иногда закрывала глаза на несколько секунд, разговор по‑прежнему требовал от неё физических усилий.

– Я им и правда мало говорила. Мама два раза спрашивала прямо. Я отвечала: есть человек, у нас всё хорошо, не лезь. Не приставай с расспросами.

– Почему так?

– А ты не понимаешь?

– Не понимаю и в угадайку играть не люблю, – сказал я честно.

Она закрыла глаза.

– Потому что ты ни разу это не назвал… ну то, что у нас…

У меня в груди стало холодно и очень тихо.

Я вдруг вспомнил все наши разговоры за последние месяцы. Все случаи, когда можно было сказать что‑то простое и понятное. Когда мы оставались вдвоём, когда она сама подходила к этой теме, когда я видел по её лицу, что она ждёт от меня определённых слов. Я каждый раз находил другие.

Не потому, что не знал, что чувствую. С этим как раз проблем не было.

Проблема была в том, что одно короткое слово меняло слишком много вещей сразу. Да и я не сентиментальный, уже давно нет.

– Тём, ты чуткий, – продолжала она. – Ты приезжаешь, когда надо. Ты серьги, цепочку, кулон выбирал с душою. Ты пять минут стоял и вспоминал, какое я мороженое люблю, я видела. Всё это правда, я не жалуюсь. Но когда я тебе в Паттайе сказала, что люблю, ты мне ответил, что дорожишь мной.

– Я тебе тогда не соврал.

– Я знаю, что не соврал! – она попыталась сказать это громко, сорвалась в кашель и минуту потом лежала, вцепившись в простыню, пока боль в боку отпускала.

Я держал её за руку, ругая себя последними словами.

– Всё, молчи. Молчи, Лен.

Она несколько раз осторожно вдохнула.

– Не буду молчать, – просипела она. – Ещё одну мысль скажу и замолчу.

– Хорошо. Говори.

Она повернула голову ко мне.

– Я не могла их познакомить с человеком, который сам не сказал, кто он мне. Понимаешь? Мама бы спросила: и что у вас? А я что скажу? Ну он мужчина, который мной дорожит? И ладно бы тебе было лет сорок‑сорок пять, никаких вопросов не было бы к такой позиции, но тебе всего двадцать три. И они бы не поняли такого прикола. У меня свобода действий и личная ответственность за свою жизнь – это да. Но всё же, когда у меня есть кто‑то и всё серьезно, они должны об этом знать. Только я в замешательстве, что именно они должны знать…

Я промолчал.

Формально у меня действительно не было ответа. Не потому, что у меня к ней ничего не было. Как раз наоборот. Я просто оставил всё в каком‑то промежуточном состоянии, которое было удобно мне и постепенно стало неудобным ей.

Она посмотрела на меня. Никакого упрёка там не было. Была усталость и совершенно взрослое спокойствие.

– Я не требую. Ты не должен ничего говорить, пока не будешь уверен. Я записку папе написала как раз потому, что ты для меня всё равно был главный. Ну и хорошо, что написала, да?

– Это не просто хорошо, это отлично, что ты эту записку с моим номером написала, – сказал я.

Записка…

Я держал её ладонь и чувствовал себя человеком, у которого только что при нём разобрали стену и показали, что за ней всё это время скрывалось.

Она молчала, потому что я не назвал вслух то, что и так было понятно любому. А я молчал, потому что за моим молчанием стоял мужчина, утонувший в январе двадцать шестого года у острова Ко Лан.

– Лена.

– М?

– Ты со мной не первый день и знаешь, что я не особо склонен распыляться романтическими словами. Если у меня есть что‑то к девушке, я это проявляю в поступках, а не в словах. Ты говоришь, что тебе двадцать, а не восемь – это верно. И, как девушка, которой двадцать, как девушка, которая имела неприятный опыт за плечами, ты должна понимать, что поступки говорят громче слов. А слова – всему своё время. У тебя это быстрее, у меня это дольше. Мы ведь не клоны друг друга. Родителям ты можешь спокойно сказать, что мы серьёзно встречаемся, потому что это так и есть.

Она чуть сжала мои пальцы.

– Ладно, – сказала она. – Мне нравится твой ответ. Честный, прямой и по существу.

* * *

К Лене приехали из её ВУЗа.

Замдекана лично, при галстуке, с папкой. Женщина из деканата с ним, тоже при полном параде, с коробкой конфет, которую отдали Кате в коридоре. Я был там, Аркадий и Катя, все в сборе. Представители с архитектурно‑строительного универа (кстати, да, теперь это был уже университет) предупредили заранее о визите.

Он, замдекана, говорил с Аркадием минут пятнадцать. Академ не нужен, курс сохраняем, зачёты и экзамены сдаст по мере восстановления, в индивидуальном порядке, методички привезут, преподаватели войдут в положение. Если понадобится, кто‑то приедет принимать прямо сюда. Дистанционно готовы решать вопросы.

По некоторым фразам в их разговоре у меня закралось впечателение, что Аркадий был то ли закулисным спонсором ТюмГАСУ, то ли кем‑то типа того. Не в плане коррупции, а в самом светлом понимании термина «спонсор». Неуверен, правильно ли я понял, но уточнять и расспрашивать я, естественно не стал, это было бы хамством.

Аркадий благодарил ровно и с достоинством. Замдекана благодарности принимал и косился в сторону палаты.

Я стоял в стороне и наблюдал за механикой.

В той жизни у меня одна знакомая девочка сломала руку в конце ноября, и институт ей объяснил, что сессия – это сессия, а рука – это её личные обстоятельства. Никто к ней не приезжал с папкой и конфетами. Никто не сохранял ей курс индивидуальным порядком.

Разница между двумя историями была не в переломе, а в фамилии в зачетке. И, вероятно, в том самом статусе спонсора…

Я не буду делать вид, что мне это не понравилось. Мне это понравилось, и я был искренне рад, что Лена не потеряет год. Но отдельным холодным слоем во мне сидело понимание, как в этом городе устроено движение. Что, впрочем, для меня не было никаким сюрпризом.

К людям с важной фамилией приезжают на поклон.

К остальным приходит формализм и официальщина.

Глава 8

Артём

С милицией я решил познакомиться сам.

Позвонил, узнал фамилию, поехал. Дело вёл подполковник Зыков. Кабинет на втором этаже, в конце коридора, окно во двор с решёткой. Чисто. Стол пустой, если не считать канцелярского набора с подставкой для ручек, чёрной подкладкой прорезиненной с двумя дощечками по краям. Папки на полке стояли корешок к корешку, на подоконнике фикус в горшке, протёртый от пыли. А рядом кактус в горшке другого цвета.

Кресло руководителя, но бывалое, годов с девяностых, наверное. Обивка ещё держалась, механизм уже нет – при попытке откинуться спинка недовольно щёлкала и возвращалась обратно.

Сам он оказался мужчиной лет пятидесяти, гладко выбритым, с аккуратной стрижкой с зачёсом и лёгким запахом хорошего одеколона. Вежливый. Нарочито улыбчивый. Предложил присесть.

Затем открыл шкафчик, достал банку кофе, заварил себе, подлил туда коньяка. Спросил, буду ли я тоже. Я отказался.

Банка кофе стояла рядом с чайником и бутылкой коньяка. Хмм… Видимо, таким образом он подбухивал на рабочем месте. С аристократическими замашками, так сказать.

Впрочем, я не удивился вовсе. В те годы очень многие люди в погонах выпивали на своих местах. Кто‑то кофе с коньяком деликатно пил, кто‑то пиво в банках глушил. А кто‑то просто по старинке – водку из бутылки. Как сказала бы та тётка в очках из телека: «Это норма!»

Он спросил, кем я прихожусь потерпевшей, записал. Фамилию, имя, кем работаю, где живу. Несколько раз кивнул, делая вид, что внимательно слушает.

Я отвечал коротко.

Мне хватило минуты, чтобы понять, как будет выглядеть этот разговор.

Я в прошлой жизни, да уже и в этой, просидел за переговорными столами столько, что научился отличать человека, который хочет сделать работу, от человека, который хочет, чтобы работа его не трогала. Это видно даже не по словам. Это видно по тому, как он берёт бумагу.

Тот, кто работает, тянется к листу. Ему интересно, что ты принёс.

Зыков листа не взял. Он его подвинул к краю стола ладонью, потом поправил кончиками пальцев, будто освобождал себе место под чашку.

Потом сделал глоток кофе с коньяком, скорчился и посмотрел на меня поверх кружки.

– Так, Артём Сергеевич. – Он сложил руки на пустой столешнице. – Что вас интересует?

– Меня интересует ход дела.

– Ход дела нормальный. Работаем.

– Конкретнее можно?

Он вздохнул, как вздыхают, когда посетитель не понял с первого раза.

– Конкретнее пока рано. Версий несколько. – Он загнул палец. – Машина может быть иногородняя, проездом. У нас через город трасса, вы понимаете. Вторая версия – угон. Машину угнали, покатались, сбили человека, бросили. Такое сплошь и рядом.

– Заявления об угоне такой машины есть?

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Заявления проверяются.

– Есть или нет?

Зыков не ответил сразу. Поставил кружку на стол, медленно покрутил её за ручку.

– Артём Сергеевич, вы хотите получить сейчас полный расклад по оперативной работе?

– Я хочу понять, ищете вы владельца машины или нет.

– Дерзко… Ищем.

– По номеру?

– По номеру, по особым приметам, по базам. По всему, что есть.

– Тогда заявление об угоне должно находиться первым.

Он слегка улыбнулся.

– Вы, я вижу, человек деятельный.

– Я человек ответственный. У меня девушка только с реанимации.

Улыбка у него осталась, но стала заметно меньше. Видимо, этот кофейный алкаш Зыков привык считать себя царьком и что люди боятся ему вопросы задавать, потому что он – представитель власти в мундире. Со мной такие номера не прокатывали, свои права я знал. А ещё знал, что на крайний случай есть вполне себе официальный канал воздействия на ленивого мента – заявление в прокуратуру. Прокуратура для них – надзорный орган и они ох как не любят получать пенделей оттуда.

– Я понимаю.

– Тогда давайте без общих слов.

Он откинулся в кресле, которое снова щёлкнуло.

– Проверяем. Пока машина числится… скажем так, без установленного владельца в связи с обстоятельствами её обнаружения. Нужно время.

– А если она не угнанная?

– Тогда будем устанавливать, кто на ней приехал.

– А если владелец найден?

– С ним поговорим.

– И водитель?

– Если установим, кто был за рулём, разумеется.

Я посмотрел на его кружку.

Кофе с коньяком пах слишком мощно, на весь кабинет…

– Артём Сергеевич, – он улыбнулся мне ровно, как улыбаются в приёмной у стоматолога. – Вы молодой и энергичный. Это хорошо. Но следствие – процесс не быстрый. Тут нужно набраться терпения. Экспертизы, запросы, ответы. Я вам могу пообещать одно: дело в производстве и лежать без движения не будет.

– Обещания, обещания… А что насчёт записей с камер видеонаблюдения? По пути следования транспортного средства, например, до и от места происшествия.

Он напрягся. Похоже, не ожидая увидеть от молодого парня такой напористости и осведомленности в вопросе порядка розыска.

– Записи изымаются.

– Изымаются или изъяты?

Улыбка у него стала ещё на полтона холоднее.

– Изымаются.

Я вышел от него на улицу, постоял на крыльце и минуты три просто дышал ноябрьским воздухом, в котором висела мокрая крупа.

Могу ошибаться. Я себе это честно сказал, вслух, стоя на ступеньках, как дурак. Человек может быть уставшим, может быть заваленным делами, может просто не любить, когда к нему приходят родственники и учат его работать.

Но фикус на подоконнике был протёрт от пыли, а стол был пустой. У человека, который тонет в работе, стол не бывает пустым. У него бумаги лежат стопками и он в них живёт. А Заков, похоже, привык решать все вопросы болтологией и перекладыванием ответственности. Таким много бумаг на столе не нужно. Непонятно только, как это скажется на деле по ДТП!

Аркадию я рассказал, позвонив на сотовый.

Он выслушал, не перебивая.

– Понял вас. Я у него был намедни, – сказал он. – Вышел злой от него. Мне он то же самое пел, только с добавкой про то, что понимает моё горе. И ещё постоянно хлебал кофе с коньяком. Фонило на весь кабинет.

«Намедни», – подумал я… Я это слово слышал крайне редко в своей жизни и ассоциация с этим словом была у меня только одна – Леонид Парфёнов. Интересно, это у меня одного так или нет? Хмм…

– Вы его знаете? Алкаша этого кофейного?

– Я его не знаю. И начальника его не знаю, что хуже. – Аркадий призадумался на пару секунд, судя по паузе. – Ладно. Значит, будем добывать сами. Я уже над этим работаю.

* * *

«Сами» получилось примерно за сутки.

Аркадий позвонил мне через день в начале девятого утра, я как раз выезжал с парковки у дома.

– Артём. Доброе утро. Записывайте.

По его голосу я сразу понял, что он не собирается рассказывать всё подряд. Значит, либо уже что‑то нашёл, либо получил информацию, которую сначала нужно было аккуратно уложить в голове.

Я съехал к обочине и достал ежедневник.

– Иванов Кирилл Валерьевич. Девятнадцать лет. Студент медакадемии, второй курс. Которая ТюмГМА, – он говорил ровно и медленно, и от этой ровности у меня немного похолодели пальцы. – Машина «Лэнд Крузер», сотка, чёрная. Оформлена на мать. Отец – Иванов Валерий Николаевич, директор областного департамента здравоохранения.

Я записал и посмотрел на собственный почерк. Буквы плясали.

Не от волнения даже. Просто до этого у меня «в разработке» была машина без водителя, а теперь появился человек. Конкретный. С именем, фамилией, возрастом и родителями.

– Достоверность?

– Высокая. Мне это сказали два человека, которые друг с другом не общаются.

– Аркадий, а по этому парню что‑то ещё есть?

– Есть. – В трубке зашуршало, он перекладывал бумагу. – Штрафы. Больше сотни за последний год. Превышение, езда где не положено, одна остановка ночью с признаками, которую почему‑то оформили как беседу. Мальчик, короче, катается по городу давно и с чувством. А по‑простому – беспределит мажор и плевать ему на ПДД и законы.

Я молчал и смотрел в лобовое стекло, на белую какашку от голубя в правом верхнем углу…

Больше сотни штрафов за год – это уже не случайность и не пара эпизодов. Это образ жизни. Человек регулярно нарушал правила, регулярно попадался и при этом каким‑то образом продолжал ездить дальше. С таким отцом – оно и понятно; системный чинуша, если что, отмажет.

– И что с ним сейчас?

Аркадий помолчал.

– А сейчас, Артём, начинается самое интересное. Он явился сам. Вчера. Ты же позавчера был у Зыкова, а он приходил вчера.

Я машинально посмотрел на часы, хотя времени с момента разговора с Зыковым прошло достаточно, чтобы это уже не имело никакого значения.

Как рассказал Аркадий, он пришёл с адвокатом, и написал объяснение о том, что был участником дорожно‑транспортного происшествия. А почему уехал – потому что испугался, мол, маленький, несмышленый, и покинул место. Под дурачка закосил.

Формулировка была почти детская. Испугался. Растерялся. Уехал.

Только человек, который способен после аварии оставить лежать на дороге девушку, а потом первые сутки (да и последующие) заниматься тем, чтобы его не нашли, вряд ли настолько плохо понимает происходящее.

Освидетельствования по горячим следам, естественно, нет. Там следы уже давно охладели до температуры кубиков льда в морозилке. Ни крови, ни выдоха, ни осмотра врачом в приёмном покое. Эта возможность была безвозвратно утеряна.

Доказать состояние нечем. Никак. Вообще.

Можно было предполагать. Можно было строить версии, вспоминать его предыдущие нарушения и пытаться понять, зачем он наехал и зачем уехал. Но предположение не превращается в доказательство только потому, что оно хорошо ложится на картину. Меня ничего не связывало с той семьёй.

– Ему кто‑то очень грамотно объяснил, что делать. Например, адвокат, – сказал Аркадий. – Первые сутки он был занят тем, что не был найден.

– Аркадий, вы назвали фамилию и я вам скажу, что меня с этой семьёй вообще ничего не связывает. А вас?

– Тоже ничего общего. Кроме, может, общих знакомых с Ивановым‑старшим. У Кати тоже нет никаких связей с ними.

– Значит, это не может быть заказухой, чтобы насолить вам или мне. Тогда что это вообще было?

Я был в замешательстве.

– Артём, я не следователь, не могу сказать наверняка. Но, по логике вещей, это могла быть частичная неисправность автомобиля. Каким‑то образом он всё‑таки уехал. Может обдолбанный был, или пьяный. Либо он как‑то раньше пересекался с Леной и месть за что‑то. Либо…

– Либо он хладнокровный психопат, который решил выйти на охоту? Как Тед Банди?

– Типа того.

Повисла секундная пауза…

– Кстати, Артём, чтобы ты знал, Кириллу Иванову, избрали подписку о невыезде. На два месяца, – сказал Аркадий. – И знаешь, меня немного смутило, как всё это прошло.

– Почему?

– Зыков мог ходатайствовать о заключении под стражу. У него основания были. ДТП с тяжёлыми последствиями, оставление места происшествия, несколько недель фактического отсутствия. Плюс парень за последний год больше сотни раз попадался на нарушениях ПДД. Не единичные штрафы, а постоянная история.