Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 76 страниц)

Аркадий ненадолго замолчал.

– Но Зыков этого не сделал. Такое ощущение, что даже не попытался. Подписка – и домой жевать мамины пирожки.

Он сказал это без нажима, скорее задумчиво, будто сам ещё не решил, насколько серьёзно стоит относиться к этому обстоятельству.

– Может, законных оснований для СИЗО ему показалось недостаточно, – сказал я.

– Может, – согласился Аркадий. – А может, причина в другом. Я пока ничего не утверждаю. Но когда следователь в такой ситуации выбирает самое мягкое из возможных решений, я начинаю задавать себе вопросы. И тебе стоило бы.

Мы завершили разговор. Я сидел в машине у обочины, смотрел на дворники, которые размазывали грязь по стеклу, которое я пытался отмыть незамерзайкой через жиклёры, и чувствовал, как во мне меняется температура.

Всё это время я был раздавленным. Это было горе, тупое и бесформенное, с ним ничего нельзя было делать, только терпеть.

А теперь у горя появилась фамилия, возраст и адрес обучения. И вместо ямы внутри у меня встала совершенно спокойная холодная злость.

Злость, с которой я умею работать.

* * *

Версию номер один семья Ивановых выкатила уже через два дня.

Она была красивая и почти трогательная. Машину повело. Неисправность рулевого управления либо тормозной системы, автомобиль стал неуправляем, вынесло на тротуар. Мальчик испугался, мальчик молодой, мальчик в шоке уехал, а потом сам пришёл, раскаялся, и вообще семья глубоко скорбит и готова оказать пострадавшей всю необходимую помощь.

Формулировка была рассчитана хорошо. В ней не было ни злого умысла, ни наглости, ни даже попытки оправдаться. Просто трагическое стечение обстоятельств. Железо подвело, молодой человек испугался, потом одумался. А семья готова помочь.

Я это услышал от Аркадия в палатном коридоре.

Он сидел на стуле у окна, держа в руках бумажный стаканчик с давно остывшим кофе. Говорил негромко, почти монотонно, будто пересказывал не чужую версию произошедшего, а содержимое какого‑то документа.

– Помощь… – сказал он.

Он произнёс это с очень злым выражением, и я подумал, что не хотел бы оказаться человеком, к которому он однажды придёт разговаривать «по фактам».

– Аркадий, у неисправности есть железо, – сказал я. – Железо не врёт. Тяга либо целая, либо нет. Шланг либо порван, либо нет.

Я говорил спокойно, но внутри меня уже начинало отпускать то тупое оцепенение, в котором я прожил последние дни. Когда человек не знает, что произошло, мозг цепляется за любую версию. Даже за такую, которая выглядит слишком удобной.

– Я примерно об этом же и подумал.

– Кто смотрел машину?

Аркадий усмехнулся одним уголком рта.

– В том‑то и дело. Смотрели «специалисты », которых нашла та сторона.

Саркастические кавычки в его голосе были слышнее самих слов.

– Тогда нужно смотреть заново. Официально.

Он посмотрел на меня.

– Уже, Артём. Я вчера съездил к дилеру. К официальному дилеру. Я, кстати, знаком с его исполнительным директором. Не закадычные друзья, но достаточно знакомы, чтобы он сразу подключился к решению проблемы. Тем более, это касалось не только моих интересов, но и его.

Дилерский центр «Тойоты» в городе был один, и им эта история очень не понравилась. Из‑за формулировки.

Когда по городу расползается слух, что большой дорогой японский внедорожник сам собой вылетел на тротуар и сбил девушку, потому что у него отказало рулевое или тормоза, – это перестаёт быть делом одной семьи. Это становится вопросом к марке.

Если у дилера завтра кто‑нибудь спросит, действительно ли у этой модели может отказать рулевое управление и машина сама уйти с дороги, ответить «нет» на фоне слухов будет безосновательно. Нужно посмотреть конкретный автомобиль и зафиксировать результат так, чтобы потом никто не мог сказать, будто сервис просто отмахнулся.

Экспертизу автомобиля они сделали. Бесплатно, официально, с фотофиксацией, с описанием узлов и с подписями двух инженеров. Если сказать точнее, это была не судебная экспертиза в процессуальном смысле, а официальная техническая проверка автомобиля дилерским центром. Но для первоначальной проверки версии этого было более чем достаточно.

Вывод занимал полстраницы, а сводился к одной фразе. Рулевое управление и тормозная система на момент осмотра исправны, следов эксплуатационных отказов, разрушений и свежих замен не обнаружено, характер скрытых повреждений передней части соответствует наезду на препятствие.

Самое важное здесь было «на момент осмотра». Машину не разбирали до последнего болта и не пытались установить всю историю её движения задним числом. Они зафиксировали состояние тех узлов, на которые ссылалась семья, и ничего, что могло бы подтвердить внезапный отказ рулевого или тормозов, не нашли. А что касается «скрытых повреждений» – это потому, что, естественно, внешний лоск автомобилю семья Ивановых за время, прошедшее с момента ДТП, уже давно навела.

Для красивой версии Ивановых заключения от «Тойоты» оказалось достаточно, чтобы она начала рассыпаться!

Глава 9

Артём

Заключение легло к Аркадию на стол. Затем дилер выложил его сам, без нас, на информационном стенде в клиентской зоне и разослал в две городские редакции. «Официальный дилер опроверг версию о технической неисправности автомобиля, участвовавшего в наезде на пешехода на улице Холодильной».

Это тоже было понятно. Дилеру не требовалось становиться участником чужого уголовного дела. Ему требовалось зафиксировать собственную позицию: конкретный автомобиль проверен, заявленная неисправность не подтверждена.

А параллельно, как мне потом рассказал Аркадий, юрист центра съездил к Ивановым и очень вежливо, но в то же время убедительно, объяснил, что распространение сведений о технической неисправности автомобиля, не подтверждённых заводской и дилерской проверкой, может нанести ущерб деловой репутации производителя и дилера. Говорил он, судя по всему, спокойно. Без угроз, без повышенного голоса. Просто перечислил возможные последствия, включая судебное требование об опровержении и возмещении доказанных убытков.

Слово «арбитраж » он тоже, кажется, произнёс. Не потому, что собирался немедленно тащить туда Ивановых, а потому, что любому юристу положено напомнить, что за публичными заявлениями иногда следуют вполне материальные последствия.

Версию про неисправность семья Ивановых после этого больше не произносила. Нигде и никогда. Вообще.

* * *

Версия номер два появилась ещё через неделю.

Парню стало плохо за рулём.

Внезапное ухудшение состояния, потеря контроля над транспортным средством, кратковременное нарушение сознания. Справка прилагается. Справка из хорошего учреждения, с печатью, с датой обращения – вот именно, с датой обращения, ага, ёпта. И с диагнозом, который я даже выговорить с первого раза не смог.

Аркадий положил передо мной копию на приборную панель в его авто, где мы спонтанно встретились. Я взял лист, пробежал глазами сверху вниз, потом вернулся к середине и прочитал ещё раз. На бумаге всё выглядело солидно. Название учреждения, реквизиты, печать, подписи. Даже диагноз выглядел убедительно – длинный, медицинский, такой, который сам по себе должен вызывать уважение и желание не задавать лишних вопросов.

Я прочитал и минуты полторы молчал.

– Отец – глава департамента здравоохранения области, – сказал я наконец.

– В том и суть.

– То есть человек, у которого в подчинении все медучреждения, выдающие справки в этой области.

– Да, Артём, – Аркадий забрал бумагу, – держат людей за тупое быдло. Увы, от этого никуда не деться.

Что интересно, с одной стороны придраться было не к чему. Иванову‑младшему могло стать плохо. Люди теряют сознание за рулём, это медицинский факт, и от этого бывают страшные аварии. Судя по одной только бумаге, вполне можно было построить правдоподобную картину: молодому человеку внезапно стало плохо, он потерял контроль, машина ушла с дороги, а дальше всё произошло за несколько секунд.

Вот только бумага появилась через неделю после предыдущей версии. И в ней почему‑то очень аккуратно присутствовала именно та часть истории, которой до этого не было вообще.

Только человек, которому стало плохо и который отключился, не выкручивает потом руль обратно на дорогу, не уезжает с места на ходу и не жонглирует хитрожопо с разными версиями с поддержкой элитного адвоката в надежде, что какая‑нибудь да сработает. Он либо остаётся лежать в машине, либо приходит в себя и вызывает скорую самому себе.

Если бы парню действительно стало плохо, он сказал бы об этом сразу. Это первое, что говорит человек: «Мне стало плохо».

Он сказал это лишь после дождичка в четверг.

Или в «четверьг», как говорила моя учительница химии в школе.

* * *

А Зыков тем временем работал.

Он именно что «работал», и в этом было самое поганое. Придраться формально было почти не к чему, каждое отдельное действие выглядело нормально и объяснимо.

Но со стороны, если присмотреться, это было похоже на тягомотину, затягивание дела. Перекладывание из пустого в порожнее. Дополнительные экспертизы, проверки, опросы, допросы. Потом дождались ответа. Потом решили проверить ещё одну версию. Бумаги двигались, люди что‑то делали, сроки шли, а дело при этом словно стояло на месте.

Аркадия держали в курсе дела косвенно, насколько это было возможно, а он – меня. Пару раз я и сам наведался к Зыкову, где он традиционно пил свой кофе с коньяком. Всё тот же стол. Те же аккуратно разложенные бумаги. Та же вежливость человека, которому совершенно некуда спешить.

Не знаю, то ли они реально так всегда работали. То ли…

И сверху всё это накрылось прекрасным. Зыков ушёл на больничный. На две недели. Материал в это время никому не передавали, оставили «до выхода основного сотрудника, у остальных и так своей работы хватает».

Формально тоже всё выглядело нормально. Человек заболел. Бывает. Следователь один, нагрузка большая, коллеги заняты своими делами.

Только у меня уже накопилась привычка смотреть не на отдельные обстоятельства, а на их последовательность.

Я сидел в машине у больницы, смотрел в свой ежедневник, где всё это было расписано по датам, и некоторые пометки были подчёркнуты по два раза, и понимал, что вижу знакомую конструкцию. Меня самого этим летом ровно так же ели. Не одним ударом, а множеством формально безупречных мелочей, каждая из которых по отдельности объясняется.

Тогда меня давили через инспекции и администрацию.

А теперь то же самое делали с делом, где у моей девушки в бедре стоит спица.

Странно всё это было. И вызывало вопросы.

Наталье Борисовне я позвонил в тот же вечер, из машины. Она выслушала и сказала, что уголовное дело – не её профиль, но пару вещей она мне скажет бесплатно.

– Первое. Собирайте копии всего. Каждое постановление, каждый ответ, каждую дату, каждое процессуальное решение. Потом это ляжет в жалобу.

Я уже представлял себе эту папку. Не ту, которую можно положить в стол и забыть, а такую, где каждая дата должна была иметь своё место.

– Понял. Второе?

Она немного помолчала.

– Артём, вы должны знать заранее, чтобы потом не было сюрприза. Просто на всякий случай. За оставление места происшествия у нас с две тысячи третьего года нет уголовной статьи. Её исключили из кодекса.

– Хмм…

– Да. Раньше была двести шестьдесят пятая, теперь её нет. Само по себе оставление места ДТП – административное нарушение. Лишение прав либо административный арест. Но только если в действиях водителя нет признаков уголовного преступления.

Я помолчал.

– А здесь у нас?

– А здесь есть сама двести шестьдесят четвёртая. Если доказано, что именно нарушение правил привело к тяжкому вреду, это уже уголовное дело. И оставление места происшествия само по себе его не отменяет.

Я держал трубку и смотрел на случайное окно со включенным светом.

Человек сбивает двадцатилетнюю девушку и уезжает. Она сутками лежит на аппарате. И вот именно за то, что он уехал и не остановился, отдельно от уголовного дела ему действительно может светить лишение прав.

А вот за сам тяжкий вред уже начинается совсем другая история. История, которую подозрительно затягивал подполковник Зыков.

– Спасибо, – сказал я. – Хорошо, что предупредили.

– Так что остаётся сама двести шестьдесят четвёртая, причинение тяжкого вреда. Она есть и она работает. Вот за неё и держитесь.

* * *

Лене я рассказывал по частям.

Не потому что решил её беречь как фарфоровую. Она сама после перевода в палату сказала мне очень чётко, глядя в глаза, что если я начну её оберегать и кормить сказками, она узнает всё от родителей, а на меня обидится.

Я её знал достаточно хорошо, чтобы не сомневаться. Это было сказано не для красного словца. Если бы я действительно начал скрывать от неё происходящее, она бы просто перестала мне доверять. А доверие сейчас было едва ли не важнее любой осторожно подобранной формулировки.

Поэтому я рассказывал. Мягко, деликатно, дозированно, чтобы поменьше переживала. Но рассказывал. Без подробностей, которые ничего не меняли, и без тех вещей, которые пока нельзя было подтвердить.

Что установлен человек за рулём. Что ему девятнадцать. Что он учится в медакадемии и что его семья, где отец высокопоставленный региональный чиновник, наняла адвоката.

Я следил за её лицом, пока говорил. Она слушала молча, иногда чуть хмурилась, но вопросов не задавала.

– Он сам пришёл в самый первый раз? – спросила она.

– Пришёл спустя недели после ДТП. С крутым адвокатом.

Лена лежала и смотрела в потолок. Тополя за окном к концу ноября облетели полностью, и в палате стало заметно светлее. Раньше густая листва почти закрывала окно, теперь между голыми ветками было видно серое небо.

– А семья их что‑то вразумительное говорит?

– Да, говорит. Отмазки лепят, пытаются откупиться, говоря, что могут помочь тебе в восстановлении.

Она немного помолчала, глядя куда‑то выше меня.

– Помощь оказывают незамедлительно, а не когда петух в задницу клюнул и сын может оказаться в определённых местах… То есть, он отсиживался дома сразу после происшествия, где он меня сбил и бросил. Много дней. А я…

Она не договорила.

Я не ответил. Ком в горле подкатил…

– Я в это время была в реанимации, – сказала она сама. – Я на аппарате была. Пока он дома чалился на чилле, на расслабоне…

В её голосе появилась злость, но она тут же сама себя остановила.

– Лен.

– Всё, я не буду накручиваться, – она чуть‑чуть двинула рукой. – Мне нельзя. Мне выздоравливать нужно.

Она помолчала, несколько раз медленно вдохнула, потом снова посмотрела на меня.

А потом сказала совершенно спокойно:

– Тём. Я просто хочу, чтобы он получил по закону. Не больше. Мне не надо, чтобы его кто‑то встретил в подъезде. Я потом сама себе противна буду.

В этой фразе было что‑то очень взрослое. Не доброта к нему и не попытка его простить. Просто чёткая граница, которую она для себя провела.

– Не переживай, никакой Антон Чигур его в подъезде не встретит, – сказал я. – Мы будем душными и законными. Мы его закопаем бумагами.

– Вот. Так мне нравится.

Я взял её за руку и подумал, что она куда более взрослый человек, чем я был в её годы.

Не без моего участия в становлении её зрелости, хех.

Про Зыкова и про его раздражающие методы расследования я сказал лишь минимально, вскользь.

* * *

Телефон зазвонил в кармане куртки поздним вечером.

Я как раз вышел из больницы, дошёл до машины и стоял, счищая жёсткой щёткой мокрый снег с лобового стекла, потому что дворники закоченели и скребли впустую. Снег был тяжёлый, липкий, ноябрьская каша. На стекле он тут же превращался в мутные разводы, и от этого хотелось не чистить машину, а просто сесть и уехать.

Номер городской, не из моей записной книжки и вообще незнакомый.

Я посмотрел на экран ещё секунду, прежде чем ответить.

– Слушаю.

Пауза. На том конце провода кто‑то дышал, и слышно было, как рядом проехала машина. Человек стоял на улице. В трубке на несколько секунд остался только шорох ветра и далёкий шум города. Наверняка звонили с городского таксофона

– Артём Сергеевич?

Голос молодой. Парень. Совсем молодой, лет двадцати, наверное.

– Да.

Он словно убедился, что попал именно туда, куда звонил, но легче от этого ему не стало.

– Вы меня не знаете, – быстро сказал он. – И я не буду по телефону говорить. Мне надо с вами встретиться. Вдвоём. Вечером и подальше от центра.

Я перестал возить оранжевой щёткой по стеклу и прижал трубку плотнее.

Слова были произнесены быстро, почти одним выдохом. Так обычно говорят люди, которые заранее несколько раз репетировали начало разговора, но до конца так и не придумали, как перейти к главному.

– По какому поводу встретиться?

Он опять помолчал, секунды три. Сопя в трубку.

Где‑то рядом хлопнула автомобильная дверь.

– Я про Кирилла хочу поговорить, – сказал он. – Про Иванова, про того, который вашу девушку сбил. О чём‑то важном для вас.

В этот момент я услышал, как он прошептал себе под нос: «Марина… блин…»

– Что? Что вы сказали? Какая ещё Марина? Это как‑то связано с тем, что вы хотите рассказать?

– Не важно…

Я посмотрел на больницу. За несколькими окнами горел свет, где‑то там лежала Лена, и от этой мысли разговор мгновенно перестал быть просто странным звонком от неизвестного парня.

«Марина»?..

Что за…

– Кто вы?

– При встрече скажу. Сейчас я просто… «друг»,

– Почему я должен вам верить, друг?

На том конце снова повисла короткая пауза.

– Не должны. Но если хотите знать, что там было на самом деле, лучше встретиться. Только один. Без друзей и без родителей девушки.

– Я понял.

– И никому пока не говорите, что я звонил.

Вот теперь внутри у меня что‑то окончательно переключилось.

Не страх. Скорее, любопытство вперемешку с недоумением и тревогой.

– Поверьте, вам будет интересно это услышать…

Марина

Водитель убавил печку, заметив, что я расстегнула пальто. Я поблагодарила и опять повернулась к окну.

За городом на обочинах лежал мокрый снег. Машину иногда потряхивало, и я придерживала женскую сумку коленями. Наличных туда набрала столько, что теперь боялась забыть её при выходе. Очень полезное занятие для головы. Можно проверять застёжку и несколько секунд думать про деньги. Потом снова проверять застёжку.

Дорога была серой, небо низким, почти таким же серым, как снег по краям трассы. Машины проходили мимо редкими группами, шины шуршали по мокрому асфальту.

Шурш… Шурш… Шурш…

Я смотрела на них и старалась не думать о том, куда еду.

Парня за рулём звали Вадим, он представился, когда забирал меня в семь утра. На вид ему было около тридцати, плечи едва помещались в куртке. Дорожную сумку у подъезда он забрал у меня из рук и сразу спросил, есть ли ещё вещи.

Спросил спокойно, без суеты. Я сказала, что нет, только вот небольшая сумка в руках он просто кивнул и открыл заднюю дверь. Убрал дорожную сумку в багажник.

Я посмотрела на его затылок и вспомнила Потапова, его тонкий совет про толстое обстоятельство.

Хмм…

Вообще, личный водитель с боевой подготовкой мне уже давно по карману. Довезёт и проводит до двери, заодно сможет объяснить подозрительным гражданам, почему ко мне подходить не стоит. Второго удара по голове мне, возможно, хватит окончательно.

А ещё удобно. Не надо ловить машину, стоять на морозе, объяснять водителю маршрут и потом слушать, как человек начинает рассуждать о пробках, погоде и собственной жизни, о том, что он так‑то деловой партнёр Романа Абрамовича, а таксует просто для души. Личный водитель знает, куда ехать, где остановиться и когда лучше промолчать. Знает наиболее комфортную для меня манеру езды.

Заодно перестану каждый раз объяснять диспетчеру, куда ехать. Человек будет знать мои адреса и половину личной жизни. Последний пункт всё ещё сильно портил привлекательность затеи… Зараза!

Хотя, если подумать, у меня и так уже было достаточно людей, которые знали обо мне больше, чем мне хотелось бы. Начиная с Рината, Олеси, Леши‑профессора.

А, не, Лёша уже не знает…

А самой учиться и сдавать на права пока не хотелось. Ну вот не было такой тяги. Наверное, потому, что люди тебя воспринимают с большим восторгом и воздыханиями, когда ты – важная деловая дама с водителем. Это выглядит очень статусно. Как чиновники и большие начальники. Они же сами мало водят, у них у всех водители.

К тому же, можно спокойно вести переговоры по дороге, что‑то записывать, читать.

Можно, конечно, машину для души, колесить по Тюмени не спеша в нерабочее время. Bentley голубоватого цвета. Но, не знаю. Потом.

Вадим посмотрел на меня в зеркало.

– Дальше дорога похуже. Если сильно трясти будет, скажите.

– Хорошо. Спасибо.

Он снова перевёл взгляд на дорогу.

Я хотела спросить, где он раньше работал, но представила собеседование по дороге на похороны отца и передумала.