Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 76 страниц)

– Почему?

– Ну потому что. – Он поёрзал. – Артём, ты мне год с лишним назад сказал: будет доля. Я тебе поверил. Мне этого хватило и хватает. А сейчас мы что делаем? Мы садимся с юристом и начинаем прописывать, что будет, если ты меня кинешь. Я тебе и так верю. Ты ж знаешь, я простой, открытый. Во мне нет закулисья.

– Я знаю, что ты веришь и что открытый.

– Ну и всё тогда.

– Не всё, дружище. – Я посмотрел на него. – Бумага не про доверие, Кит. Бумага вообще не про то, хороший я человек или свинья. Бумага про случай.

– Какой случай?

– Такой, как сейчас.

Он замолчал.

– Лена шла по тротуару, – продолжил я. – До обеда, насколько я помню. Обычный день. Всё должно было быть как всегда. Никого не трогала. У неё в тот день были дела по учёбе и вечером автошкола. Сейчас она лежит в боксе в больнице, и московский профессор говорит, что вероятность обнадёживающая, но числа он мне не назовёт.

Дворники сходили туда‑обратно.

– Меня тоже может сбить машина. Или в мою машину врежется автобус с детьми, у которого на полной скорости отказали тормоза. Или у меня завтра оторвётся тромб, или возникнет спонтанная спорадическая форма прионов, или «питерская сосуля» с крыши на голову упадёт. И вот тогда наступит очень интересный момент. Наследники у меня, родня, про тебя знают ровно ничего. Приходит нотариус, смотрит документы и видит, что у покойного было ИП, оборудование, клиенты, которые приносят кучу денег ежемесячно. Работа отлажена. И всё. Ты в этой картине никто. Только технический директор по трудовой, а не совладелец. Ты им объяснишь, что я тебе обещал? М?

Кит смотрел прямо перед собой. Одновременно растерянно и задумчиво.

– Сечёшь, о чём я?

Глава 5

Артем

– И это ещё хороший вариант, – добавил я. – Плохой вариант – это когда я живой, но лежу и не разговариваю. Тогда бизнесом надо кому‑то рулить. И этот кто‑то должен иметь бумагу, а не воспоминания о каком‑то разговоре.

Он полистал документы.

– Слушай, а ты чего это всё именно сейчас‑то? – спросил он тихо. – Раньше не горело, а тут вдруг. Вот прям из‑за случая с Леной?

– Да. Раньше я думал, что у меня в каком‑то смысле много времени.

– А теперь?

– А теперь я знаю, что времени у человека столько, сколько ему осталось, и никто заранее не говорит сколько.

Кит немного помолчал, потом посмотрел на папку.

Я тоже помолчал, подбирая слова.

– Поэтому я и решил закрыть этот вопрос сейчас. Пока могу сам поставить подпись и объяснить, что именно хочу сделать.

Кит взял ручку из кармана. Подписал оба экземпляра, убрал потом и долго вытирал ладонь о джинсы.

– Ну и настроение ты мне создал, – сказал он.

– Извини. Уж как есть.

– Да ладно.

Мы проехали ещё квартал.

– Артём, – он повернулся ко мне. – Ты чё, думаешь, это они её? Мезенцев? Или Вершинина?

Я не ответил сразу, потому что вопрос был не тот, на который отвечают с ходу.

– Я много чего думаю, – сказал я. – У меня в голове с той среды крутится всё подряд. Что чёрных «сотых» в городе не так уж много, и половина из них ездит с очень определёнными людьми. Что по мне два месяца ездили катком, а потом резко перестали. Что вчера прислали цветы с подписью. Что пытаются очернить мой мессенджер и канал, всю мою работу. Мысли есть, Кит, и они мне самому не нравятся.

– Ну так и?

– Ну и всё.

Я перестроился и пропустил «Газель».

– Ты пойми разницу. Одно дело, когда тебе в маршрутке наступили на белый кроссовок. Тут можно обернуться и сказать, что ты думаешь про человека и его родню. А тут уголовное преступление, тяжкое, с тюремным сроком. И если я сейчас ткну пальцем в фамилию, потому что мне так удобнее объяснить себе мир, – я не найду того, кто это сделал. Я найду того, кого мне хотелось назвать.

– То есть сидим и ждём.

– Не сидим. Работаем. Аркадий давит сверху, у него связи и характер. Экспертиза уже дала машину. Я объехал сервисы, дал информацию с адресами отцу Лены.

Кит подумал.

– А если найдут и это окажется просто пьяный мужик? Блатной дебил, но пьяный, без злого умысла.

– Тогда это будет просто пьяный мужик, – сказал я. – И я, честно тебе скажу, буду этому даже рад. Потому что пьяного или обдолбанного мужика сажают, и на этом всё заканчивается, как это было с Еф… не важно. Как это бывает. А если там окажется что‑то другое, то оно может не заканчиваться очень долго.

* * *

Телефон рванул в начале четвёртого утра. Я спал одетый, поверх покрывала, и подскочил раньше, чем понял, что происходит, – рука сама нашла трубку на тумбочке.

Незнакомый городской номер.

– Артём Дорохов? – Женский голос, незнакомый. – Это вторая областная, отделение…

– Да. Что?

– Это по поводу Елены Макеевой. Вы подъезжайте.

– Что случилось?

– Вы подъезжайте, – повторила она.

И положила трубку.

Ну спасибо. Спасибо огромное за информативность.

Я несколько секунд сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту. Мозг уже проснулся окончательно, хотя тело ещё не успело.

Я не помню, как оделся. Помню, что вылетел из подъезда в незашнурованных ботинках и что на лестнице чуть не навернулся. Помню, как долго не заводилась машина, – секунды три, наверное, но мне хватило. Не заводилась потому что я дважды крутанул стартер по совсем чуть‑чуть.

В голове за эти три секунды успело промелькнуть всё, что я старательно не позволял себе представлять последние дни…

Мельникайте в четыре утра пустая. Я шёл под сотню, где‑то и больше, светофоры мигали жёлтым, и на перекрёстке у меня в голове очень отчётливо, холодно и подробно построилась вся конструкция.

Ночью не звонят с хорошими новостями. Да? Ночью звонят, когда у человека остановилось сердце и надо, чтобы родные успели. Ночью говорят «вы подъезжайте», потому что по телефону такое не говорят.

Я ехал, накручивал себя и заранее думал, как буду общаться с родителями Лены там, на месте. И это было настолько мерзкое занятие, что я включил магнитолу, но тут же выключил.

Что вообще можно сказать родителям, если их дочь умерла ночью?

В голове возникали какие‑то готовые фразы, и каждая звучала настолько пусто, что хотелось разбить торпеду кулаком.

Стоянка. Приёмный. Лестница, сбитое дыхание от того, что запыхался от бега, потому что лифт я ждать не мог.

Я помню только отдельные куски: запах больницы, слишком яркий свет у входа, металлический звук двери, мои шаги по лестнице. Всё остальное будто осталось где‑то между машиной и этажом, где находилось отделение интенсивной терапии.

Свет в коридоре горел весь, и лампа, которую я поменял, так и светила ровно.

Я почему‑то сразу на неё посмотрел. Совершенно странная мысль – лампа работает. Значит, хоть что‑то сегодня работает так, как должно.

У бокса стоял Аркадий. В свитере, без пальто, волосы торчали. Рядом стояла и Катя.

Они стояли и смотрели на меня, и лица у них были такие, что я на секунду остановился посреди коридора.

Потому что они улыбались.

Не той вежливой улыбкой, которой люди встречают знакомых. Они улыбались совершенно открыто, почти по‑детски, и глаза у них были мокрые.

– Артём, – сказал Аркадий. – Она открыла глаза. Даже не верится!

Я не сразу понял смысл этих слов.

Потом понял.

Воздух как будто вернулся в лёгкие, которые работали в режиме максимальной загрузки от моего тревожного бега.

– Чего?..

– Она открыла глаза.

Я дошёл до него, и он поймал меня за плечо.

– Час назад, – говорил он быстро, глотая. – Врач сказал, реакция есть, разговаривает. Слабо, но разговаривает. Она там… Заходите. Врач сказал – по одному и недолго. Мы уже были.

Я кивнул.

Кажется, я даже что‑то ответил, но не помню что.

Халат я надевал одной рукой, шапочку натянул криво, бахилы вообще, кажется, не до конца.

В боксе приглушённо горел ночник над кроватью, как и положено для людей, перенесших ЧМТ. Медсестра что‑то отмечала в листе и вышла, коротко на меня глянув.

Лена лежала на подушке и смотрела на дверь.

Глаза открыты. Живые. Мутные, но живые, и они нашли меня и остановились.

Я сел на табурет и понял, что не могу выговорить ни слова. У меня свело челюсть.

Я вообще настраивался на худшее по дороге в больницу… Да и все слова, которые я мысленно произносил к такой встрече последние дни, вдруг оказались ненужными.

Я взял её за руку, и пальцы очень слабо, но шевельнулись у меня в ладони.

Этого движения хватило, чтобы у меня внутри всё окончательно поплыло.

И тут во мне включился долбаный аналитик, которого я ненавижу и который меня столько раз спасал.

Потому что я помнил, что было с Вершининой после её травмы. Я это читал у неё на портале, там была заметка, аккуратная и без подробностей, и ещё на «Вместе» люди обсуждали слив, и в тех обсуждениях фигурировало слово «амнезия». Человек не узнавал родственников и близких. Не помнил собственного имени.

Я вдруг понял, чего боюсь больше всего.

Не того, что Лена не заговорит.

А того, что заговорит и не узнает меня. Не будет помнить нашу тонкую связь…

– Ты меня слышишь? – спросил я хрипло.

Она моргнула.

Я наклонился ближе.

– Скажи, как тебя зовут.

Пауза. Долгая, секунд пять, и за эти пять секунд я успел «умереть» примерно четыре раза.

Я смотрел на её лицо и не дышал.

– Лена, – сказала она. Тихо, шершаво и как‑то с трудом. – Макеева Лена я, Аркадиевна.

Я почувствовал, как пальцы сами сильнее сжали её ладонь, но тут же ослабил хватку.

– А год какой сейчас?

Она нахмурилась. Будто вопрос был слишком сложным и требовал сосредоточиться.

– Две тысячи шестой, если ничего не изменилось за последние минуты… Ты же не первый уже ко мне заходишь. Все эти вопросы задавали, я отвечала. Медперсонал, родители. Просто говорить что‑то трудно, вязко…

Я закрыл глаза.

Несколько секунд просто сидел так, не двигаясь.

– Тём.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня. Смотрела внимательно, снизу вверх (насколько позволял обзор в её неподвижном состоянии), с этим своим выражением, которое я знаю наизусть, – когда она что‑то заметила и сейчас скажет.

Я даже не успел ничего придумать.

– Ты чего такой страшный, блин? Выглядишь как‑то плачевно, – сказала Лена.

Я засмеялся. Вслух, в голос, ближе к пяти утра, в реанимационном боксе, держа её за руку, и тут же почувствовал, что по лицу у меня течёт слеза, и вытирать это было нечем, потому что обе руки были заняты.

Лена смотрела на меня и чуть заметно улыбалась.

А я сидел рядом и впервые за несколько дней позволил себе поверить, что она действительно останется.

За стеклом стояли Аркадий, Катя и делали вид, что смотрят в другую сторону.

* * *

У меня отпустило где‑то в районе солнечного сплетения, и я понял, что последние трое суток там был камень размером с кулак.

Она вспомнила институт и то, что у неё висит какой‑то типовой расчёт, вспомнила Таиланд, балкон и вентилятор, который скрипел на второй скорости. Вспомнила геккона Кешу, который квакал по ночам из угла, и сказала про него совершенно отдельным голосом, почти нормальным, будто на секунду вылезла из этой кровати обратно в август.

Она помнила мелочи. Какие‑то совершенно бесполезные, на первый взгляд, вещи, которые сейчас казались мне доказательствами того, что Лена вернулась.

Она уточнила, сколько время. Потом вдруг нахмурилась и сказала, что ей бы скорее к учёбе вернуться, к парам, чтобы ничего нужного не пропустить и не погрязнуть в долгах.

Я объяснил, что с парами потом разберёмся.

Не помнила она одного – как её сбили.

– Я шла, – сказала Лена и немного задумалась, собираясь с мыслями. – Я шла и думала, что опаздываю в автошколу. А, не, какая нафиг автошкола! Она вечером. Дело ж было до обеда. Я направлялась в ГАСУ. И всё. Дальше свет яркий, прям как в фильмах, и всё. Вы тут.

Она попыталась ещё что‑то вспомнить, прикрыла глаза, но через несколько секунд устало отвернулась.

Я не стал её мучить вопросами…

– Так и должно быть, – сказал врач позже, в коридоре, застёгивая на ходу халат. – Амнезия на момент травмы. При тяжёлой черепно‑мозговой такое бывает. Она может помнить события до аварии и не помнить сам момент или некоторый период непосредственно перед ним. Насколько память восстановится, сейчас сказать нельзя.

– Совсем никогда?

– Может не восстановиться. Может частично вернуться со временем. Тут заранее никто не скажет.

Он говорил спокойно, без попытки меня успокоить любой ценой.

– И ещё… Она его и не видела, – добавил он. – По крайней мере, судя по тому, что рассказывает. Машина шла сзади. Возможно, сознание уже было нарушено в момент удара. Если мозг не успел нормально сформировать воспоминание о событии, извлечь его потом просто неоткуда.

Я кивнул. Логично, чёрт возьми. Аргумент технически безупречный и абсолютно бесполезный, потому что единственный свидетель, который был к событию ближе всех, теперь вычеркнут из дела навсегда.

Хотя формально она была жива, разговаривала и помнила собственное имя, институт, Таиланд и даже идиотского геккона Кешу. Но именно нескольких секунд, которые были нужны следствию больше всего, в её памяти не оказалось. То есть… Раз машина наехала сзади, Лена не могла разглядеть ни её, ни её номер при всём желании. Но, возможно, в момент наезда из машины могли крикнуть что‑то вроде: «Привет тебе из Екатеринбурга!» или «Это тебе за то, что лезете со своим Dornet повсюду!», – но нет, даже с этим не получится. Пустота…

– Главное сейчас, что она вас узнаёт, ориентируется и отвечает по существу, – сказал врач. – Дальше будем смотреть по динамике. После такой травмы память и внимание ещё могут какое‑то время работать нестабильно. Ей нужен покой.

Я снова кивнул.

Катя разговаривала с Аркадием о чём‑то своём, семейном. Оба смотрели в сторону бокса. Я не вмешивался.

– Всё, – сказал врач. – На сегодня хватит. Ей нужен покой, нужно спать, и вам всем – тоже.

Марина

Я не знала, что он же…

Хмм…

Он же сидел во главе стола. Он же чинил в доме всё, до чего дотягивался. Он же молча подкладывал мне лучший кусок и звал маму Танькой, и мне каждый раз от этого делалось тепло и неловко одновременно, потому что тепло было чужое, доставшееся мне вместе с телом.

Тепло… которое я никогда не заслуживала.

Но ко мне оно за полтора года как‑то приросло. Я даже не заметила, когда именно.

– Не знаю я, – заплакала бабушка. – Ничего я не знаю, Мариночка. Приезжай. Ты нужна здесь.

– Да, конечно. Приеду как можно скорее.

– Вот и приезжай…

Я положила трубку, посидела, потом наклонилась и подняла карандаш с пола.

В прошлой жизни у меня был отец. Формально. Он ушёл, в раннем возрасте, и после этого появлялся дважды: на моё восемнадцатилетие с конвертом и через двенадцать лет с просьбой помочь деньгами. Я помогла, потому что было проще помочь, чем разговаривать. Ни на одних похоронах я не была, а о его смерти узнала из чужого разговора, месяца через три после того, как он умер.

И у меня по этому поводу тогда не дрожали руки.

Кстати, мать с детства культивировала у меня… эмм… ну да, по сути мужененавистничество. Что «все мужики – козлы», «вот отец и ушёл потому, что тебя не любит, не нужна ты ему была, Вероника», «он безответственный, как и все мужики, только я у тебя есть, только мама тебя любит», «мужчины годны только для того, чтобы их использовать как ресурс для реализации собственных целей».

Ага, в гробу я видала такую «любовь». Уже в сильно взрослом возрасте, анализируя ситуацию с безотцовщиной, урывками откапывая воспоминания из своей головы о детстве, я, пусть и с неохотой, но призналась себе… Призналась в том, что отец не «не любил меня», а любил, как раз‑то. А ушёл он от того, что его достала мать, невозможно ему стало жить с такой курвой. Ушёл, а она от злости и мстительности стала использовать меня как инструмент для манипуляций и монетизации, стала всем знакомым поливать грязью отца, говоря, какой он хреновый. Как начать серьёзные отношения и родить от него ребёнка – он был самый лучший на планете. А как не получилось сделать из него послушного раба своей тирании – сразу же стал плохой.

Отец и умер‑то относительно рано, потому что подбухивал. А делал он это от разлуки со мной, его дочкой…

Я всё это поняла только со временем. Беда только в том, что поняла я это чисто технически, без глубочайших сопереживаний, потому что нечем было сопереживать. Психика уже была дааавно убита.

Не знаю, как много дочерей прошли и проходят через то же самое… Но я прошла.

И вот сейчас руки мои дрожали. Из‑за мужчины, которого я знала полтора года и которому за всё это время сказала, наверное, слов двести‑триста.

* * *

Планёрку я собрала через десять минут, в перговорке.

Все четверо сели за стол, и по лицам было видно, что они уже что‑то поняли, потому что внеплановые планёрки у нас бывают не так уж часто.

– У меня умер отец, – сказала я. – Сейчас бубушка сообщила. Я уезжаю завтра в посёлок и не знаю, на сколько.

Тишина. Маша прижала ладонь ко рту. Вера, которая знала меня всего ничего, уставилась в стол, потому что ей было положено что‑то сделать, а что – непонятно.

Света встала, сделала шаг ко мне и остановилась.

– Марина…

– Сядь, Свет. Спасибо, но сядь. Я сейчас скажу по работе, а потом можно будет.

Олеся смотрела на меня прямо и молчала.

– Олеся остаётся за старшую. Все вопросы к ней, все решения её. Приказ я сделаю задним числом, по факту, посчитаем дни и оформим доплату. Сейчас на бумаге ничего нет, потому что я не знаю, неделя это или три.

Я раздала задания девушкам, на что нужно сделать упор в ближайшее время.

– Марина, а ты… – Света запнулась. – А как же ты там одна?

– Я не одна. Там мама, бабушка и брат.

Слово «брат» я произнесла и услышала его будто со стороны. Сашка…

– Я буду на связи, – сказала я. – Мобильный со мной. Звоните по делу. Мелочи решайте сами.

– Марин, – сказала Олеся. – Мы всё сделаем. Ты вообще про «Медиа72» не переживай. Процесс будет идти как и шёл. Ты только переговори с Герой, чтобы он позаботился о «Вместе».

Я кивнула и вышла из переговорки первой, потому что если бы я осталась, Олеся всё‑таки встала бы и обняла меня, а я не хотела сейчас слёз и сентиментальностей.

* * *

Гера приехал через час, я его вызвала. Что бывало большой редкостью, но иногда случалось.

Он вошёл в кабинет, посмотрел на меня и сразу сел, ничего не сказав. Всё‑таки он неглупый человек, что бы я про него ни думала в раздражённые минуты.

– У меня умер отец, – сказала я. – Уезжаю завтра в посёлок, вернусь не знаю когда.

Он помолчал секунд пять.

– Соболезную.

– Спасибо.

Он ещё помолчал, а потом сказал негромко, глядя куда‑то на угол стола:

– Мне бы, конечно, промолчать. Но я не промолчу. Мы с тобой в последние месяцы сделали столько всего… ну ты понимаешь. И вот такие вещи потом иногда возвращаются. Карма – она…

И тут, после слов Геры я вспомнила, как смеялась, когда писала колонку про засранный моим спамом в комментариях канал Дорохова и подумала про тон текста, что он как бы невинный и: «Ой, не знаю. Я ни на что не намекаю, но у меня отец от такого умер».

Твою ж мать! Не может быть…

Глава 6

Марина

Дав себе мистификационную слабину, я тут же встрепенулась.

– Гера!

Он поднял глаза.

– Я не верю в карму, – сказала я. – Ни в карму, ни в высшие силы, ни в воображаемых друзей, ни в то, что вселенная ведёт бухгалтерию по моим поступкам. Мой отец умер утром в посёлке под Тюменью, а моя кампания п вытеснению конкурента к этому не имеет ни малейшего отношения. Если ты ещё раз соединишь эти две вещи вслух, я начну ругаться. Громко.

Он выдержал мой взгляд. Над ним встало [Упрямство: Спокойное], [Чувство справедливости: Тревожное] и тут же кольнуло в висок, и я метки убрала.

– Понял, – сказал он. – Больше не буду. Это не потому, что ты меня напугала, а потому, что тебе сейчас и без меня хреново.

– Спасибо и на том. Теперь по делу.

Я взяла лист и набросала ему актуальные задачи на ближайшее время.

– Ясно, Марина.

– По Дорохову что?

Гера пожал плечами.

– Всё то же самое. Комментарии идут, объёмы держим, под каждым роликом набирается. Он новых роликов почти не выкладывает, там уже недели полторы тишина, так что мы работаем по старому. Кто‑то у него начал чистить, довольно шустро, кстати. Часть снимают в течение дня. Учитывая события в его жизни и предполагаемую гиперзанятость – может, модератора взял.

– Верная мысль. Значит, посадил человека.

– Ага. Значит, посадил.

– Ладно. – Я постучала карандашом. – Продолжаем как есть.

Гера не сразу ответил. Посмотрел на меня, потом на лист в моих руках.

– Паузу не хочешь? Ты уезжаешь, я один, если что‑то пойдёт не так, тебя не будет рядом.

– Не хочу. Я же не на дно Марианской впадины спускаться еду в батискафе. Буду на связи. Если какой кипиш – звони.

Он поднял ладони.

– Как скажешь. Это твои деньги.

Он ушёл, а я осталась сидеть и думать о том, что вообще‑то он предложил разумную вещь и что нормальный руководитель на паузу согласился бы. Можно было хотя бы несколько дней ничего не трогать. Ничего бы от этого я не потеряла.

Но я не согласилась.

Я не согласилась ровно по одной причине: если я сейчас останавливаю кампанию в тот самый день, когда узнала про отца, я тем самым признаю, что связь между этими вещами существует.

А связи нет. Я в неё не верю.

И раз не верю, то и останавливать нечего.

К тому же, недопустимо, чтобы подчинённые, Гера тот же, видели во мне суеверную слабачку.

* * *

Домой я приехала в начале восьмого.

Разделась, поставила чайник, потом… выключила его, потому что чай мне был не нужен. Села на кухне и набрала Рината.

Он ответил после третьего гудка.

– Да. Слушаю.

– Это я. У меня умер отец. Завтра уезжаю в посёлок, выпаду на какое‑то время. Форум остаётся в надёжных руках моих айтишников, я буду на связи в случае чего критического.

Пауза.

– Марина.

– Что?

– Что с отцом случилось?

– Утром. Дома. Умер. Мне сказала бабушка, подробностей я не знаю.

Ещё пауза, короче.

– Куда ехать? Я выделю тебе из нашего парка машину с водителем, нормальную, не эту твою тюменскую самодеятельность с такси. И до посёлка, и обратно, и сколько надо там.

– Не нужно…

– Чтобы надёжнее.

– Ринат. Не нужно.

– Деньги? На похороны уходит больше, чем люди рассчитывают, я знаю, о чём говорю.

– У меня есть деньги. Ты ж сделал меня рублёвым мультимиллионером. И свои имеются. У меня всё есть.

Он замолчал, и я слышала, как он дышит.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Если понадобится – просто набери. В любое время суток.

– Хорошо. Спасибо.

– И, Марина…

– Я справлюсь.

– Ладно, я понял, – сказал он.

Он положил трубку первым, и я осталась сидеть с телефоном в руке.

Я ещё какое‑то время смотрела на экран, хотя там уже ничего не было. Ринат не стал расспрашивать дальше, не начал утешать, не полез с советами. Просто предложил решить то, что можно решить деньгами и организацией процесса. Наверное, поэтому я и согласилась на его помощь мысленно, хотя вслух отказалась. Согласилась в том плане, что если что‑то и правда нужно будет, пока я там – я позвоню. Но постараюсь справиться сама.

Алиса возилась под столом с игрушечной мышкой. Той самой драной, с оторванным хвостом, которая ей нравится больше всех купленных. Подбросила её, потеряла, нашла, снова подбросила и погналась за ней в коридор, разъезжаясь лапами на повороте.

Я смотрела на неё несколько минут.

Просто сидела и смотрела, как кошка гоняет по полу тряпичную мышь.

Всё вокруг продолжало существовать совершенно нормально. Холодильник гудел. За окном кто‑то ходил по двору, громко разговаривая, хлопнула дверь подъезда. Алиса возилась со своей мышью и вообще не подозревала, что сегодня утром у меня умер отец. Котейка ж, у неё свои кошачьи заботы.

А потом меня накрыло.

* * *

Я закрыла лицо руками и заревела так, как не ревела ни в этой жизни, ни, кажется, в прошлой.

Взахлёб, с подвыванием, некрасиво, с текущим носом и трясущимися плечами. Меня выгибало от этого рёва, я хватала ртом воздух и снова начинала. Я пыталась остановиться, вдохнуть нормально, взять себя в руки, но тело будто решило, что сегодня оно само разберётся со всем тем, что я несколько часов держала внутри.

И самое мерзкое – я ничего не могла с этим сделать.

Я привыкла держать себя в руках. Разобраться, разложить, принять решение, перейти к следующему пункту. Даже когда больно, даже когда страшно, даже когда хочется послать всё к чёрту – сначала понять, что делать, а потом делать.

А тут делать было нечего.

Оставалось только плакать.

Я плакала о человеке, с которым за последнее время виделась совсем ничего. Он ведь и в больницу ко мне тогда не смог приехать, только по телефону общались… У каждого свои дела, своя работа, свои заботы. Но я помнила его голос, его привычку сначала выслушать, а потом спокойно сказать то, что действительно думает. Помнила, как он спрашивал, как я, как работа, что у меня получается, что не получается – особенно наша задушевная беседа на Новый год. Его советы я сначала мысленно отправляла куда подальше, а потом… обнаруживала, что он был прав.

Он никогда не пытался меня переделать. Он и Марину Вершинину так воспитывал, очевидно. Просто разговаривал со мной как со взрослым человеком, которому есть что сказать и который сам решит, что с этим делать.

И почему‑то именно это теперь оказалось самым страшным.

Я плакала о человеке, которого почти не было рядом.

О мужчине, который был мне не отец. Но был тем, который занимал в моей жизни не менее ценное место.

Я не хотела признавать эту простую вещь. Она была неудобной, неправильной, какой‑то слишком сентиментальной. Гораздо проще было считать его просто хорошим человеком из моей фоновой жизни, что досталась мне от настоящей Марины.

И вот сейчас он умер.

И выяснилось, что вместе с ним умерло что‑то ещё. Какая‑то возможность услышать знакомый голос, адекватно подискутировать о чём‑то насущном, получить очередной совет и сделать вид, что я и без него всё знаю. Пусть это и случалось редко…

Этой возможности больше не было.

Алиса пришла на звук, потопталась и запрыгнула ко мне на колени. Я вцепилась в неё обеими руками и продолжила реветь ей в загривок, а она терпела и даже урчала, зараза мохнатая. Я уткнулась лицом в её тёплую шерсть…

Кошка просто лежала у меня на коленях, урчала и никуда не собиралась уходить.

Минут через двадцать отпустило.

Не прошло, конечно. Просто закончилась первая волна, после которой уже можно было дышать, не захлёбываясь. Я ещё какое‑то время сидела неподвижно, чувствуя неприятную пустоту внутри и тяжесть в голове.

Потом встала, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Опухшие веки, красный нос, тушь под глазами.

Мудрая утончённая женщина, видавшая в жизни немало рыдала навзрыд. Сама от себя такого не ожидала.

Я постояла перед зеркалом ещё несколько секунд, потом вытерла лицо полотенцем.

Ну и хрен с ним. Этого никто не видит. А кошка никому не расскажет.

* * *

Я достала из шкафа сумку и начала собираться. Чёрное платье, чёрный свитер, тёплые вещи, потому что в доме печка и по ночам холодно. Это посёлок – температура ниже, чем в крупном городе. Обувь попроще и практичную. Деньги наличными, сколько было дома, и завтра с утра ещё сниму.

Потом позвонила в диспетчерскую и заказала машину на семь утра.

– Куда ехать? – спросили меня.

Я назвала посёлок. Мой родной Зажопинск, как я его про себя ласково называла первые месяцы, пока не поняла, что это единственное место на земле, где меня ждут просто так.

– Приняла, – сказал диспетчер. – Дорога, правда, после дождей…

– Я знаю, какая там дорога. Семь утра.

Легла я в двенадцатом часу и, разумеется, не сразу заснула.

Лежала, слушала, как по карнизу капает, и думала о том, что завтра надо будет войти в дом, где больше нет живого отца, и посмотреть в глаза матери, брату, бабушке. Для них он был вообще центром мира…

В этот момент мне вспомнилось кое‑какое знание из моей прошлой жизни. Знание про Филиппины. Бывала там на отдыхе, на Боракае, например. И однажды довелось там через местных знакомых столкнуться с ситуацией…

Так вот, там похоронные мероприятия в корне отличаются от тех, к которым я привыкла в своих обеих жизнях. Смерть взрослого человека там тоже явление грустное, но не конец света. Никто не падает и в истерике не бьётся об пол. Никто потом на месяцы и годы не уходит в депрессию. Думаю, там смерть воспринимается с более простым подходом – как неотъемлемая и неизбежная часть цикла жизни человека, что ли. Отмерено столько лет? Ну, значит, столько. Человек там умирает – грусть, сдержанные слёзы, тоска. А потом сразу же семья начинает готовиться к многодневному прощальному… не знаю, как это назвать. Застолью. Пусть будет – прощальное застолье.

Готовят комнату, обустраивают там что‑то вроде поминального уголка. Тем временем умершего увозят в морг, там подтверждают факт смерти, бальзамируют тело в несколько этапов, надевают верхнюю одежду, привезённую родственниками. А потом укладывают в гроб.

Но гроб специальный – по форме он такой же, как и везде, но умершего накрывает прочное стекло, а сверху уже крышка. То есть тело лежит в герметичном пространстве со стеклянной поверхностью.

Затем, через несколько часов приготовлений и бальзамирования, гроб увозят в дом родственников, заносят в ту самую подготовленную комнату. Устанавливают на подставки, позади стоят канделябры с толстыми свечами, которые по мере догорания постоянно нужно менять на новые. Открывают крышку.

И всё. Любой желающий может подойти, посмотреть на умершего, поцеловать стекло, что‑то сказать, попрощаться, сделать фото или видео, чтобы выложить в сторис.

Да. Сделать фото или видео, чтобы выложить в сторис.

И с этого момента происходит своего рода открытие круглосуточного прощального застолья, ориентировочно на одиннадцать‑четырнадцать дней.

В это время дом семьи, где стоит гроб, превращается в проходной двор, открытый двадцать четыре на семь. Со столами во дворе и за двором, если двор небольшой, под навесами или крышами на случай дождей. Все члены семьи, все родственники, кто живёт рядом и кто смог добраться, все дети, все соседи. Одним словом – все желающие, кто знал умершего или хотя бы кого‑то из членов семьи.

Пиво Red Horse льётся рекой – это что‑то вроде российского пива «Охота крепкое». Бесконечные кофе в пакетиках и газировки. В дневное время готовятся большие чаны с едой – там же, во дворе. В ночное время только пиво и снеки. Семья умершего оплачивает все расходы по двухнедельному застолью. Не все пришедшие едят и пьют в полной мере, но тем не менее, бюджет у такого мероприятия получается ощутимый.

Чем занимаются люди две недели? Сидят за столами, играют в карты или в домино, пьют, курят, шумно веселятся, обсуждают дела насущные. Дети бегают по территории и играют, либо сидят рядом с гробом и играют, залипают в смартфонах, танцуют ТикТок‑танцы.

Самое тихое время суток – ближе к утру. Несколько детей кемарит рядом с гробом в комнате, взрослые уже разошлись по домам и своим кроватям, чтобы хоть пару часов вздремнуть перед работой.