Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 76 страниц)

– Ты меня внимательно слушаешь? – прищурилась она.

– Ага. Слушаю внимательно. Преподавательница вредная, не любит девушек, студенток. Возможно, была замужем за преподавателем и его увела молодая студентка. Ты стараешься, выполняешь всё по учёбе для её предметах, но боишься, что это не имеет никакого значения, так как ты – девушка прежде всего. Да, такое случается иногда. И ты её ничем не задобришь целенаправленно. Просто делай то, что должна делать – учись хорошо, всё выполняй на высоком уровне по её предметам. Не давай её повода к тебе придраться и гнобить тебя. Учёба в универе – это лишь короткий отрезок в жизни. Нужно взять волю в кулак и пройти его с достоинством. Тем более, ты ж отличница или типа того – с твоим умом и усидчивостью это не тк сложно осуществить, Лена.

– Профессор, блин, – беззлобно сказала Лена. – Всё‑то ты знаешь. Реально, не по годам развит.

Знала бы ты, девочуля, как много я знаю, подумал я про себя, но вслух, конечно, ничего не сказал. Улыбнулся, придвинул к ней вазочку с печеньем и перевёл разговор на что‑то нейтральное.

– Слушай, а давай летом в этом году куда‑нибудь махнём, – закинул я удочку. – На море. Как у тебя сессия закончится. Как тебе такая мысль потенциально? В качестве намётки.

Лена вскинулась, глаза загорелись.

– Серьёзно? Куда?

– Пока думаю. Может, в какой‑нибудь местный Мухосранск на застоявшийся пруд. Дешёвое «Жигулёвское» пиво, мясо для шашлыков по акции, шпроты, лук. Шикарно же?

– Ты серьёзно?.. – Лена сморщилась, будто рассасывала на языке дольку лимона.

– Ага!

– Ну что‑то как‑то…

– Да шучу я! Видела бы ты своё лицо!

– Да пошёл ты, Петросян! – она меня шлёпнула легонько ладонью по плечу и мы вместе рассмеялись.

– А теперь серьёзно, Лен. Турция. Или Таиланд. Или Египет. Куда потеплее да поэкзотичнее. Две недели ничего не делать, валяться на песке, дурака валять.

– Ты? Ничего не делать? – она рассмеялась. – Не верю. Ты и на пляже будешь свой мессенджер в голове крутить.

– Может, и буду, – согласился я. – Но с видом на пальмы это как‑то приятнее.

Она фыркнула, но было видно – обрадовалась. Работа – работой, но я всегда держал в голове, что выгореть на бесконечной гонке проще простого, а усталая голова принимает нехорошие решения. Пара недель под тропическим солнцем иногда приносят делу больше пользы, чем полгода надрыва. Так что отпуск я честно записывал в разумные вложения, инвестиции в себя. Заодно и Лене приятно, чего уж там.

Спать легли поздно. Лена уткнулась носом мне в плечо, что‑то сонно пробормотала и почти сразу засопела. Я же ещё какое‑то время лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. После насыщенного дня мысли уже не неслись галопом, как обычно, а текли спокойно и неторопливо, будто опавшие листики дерева на ручье.

Забавно было вспоминать, что всего год с небольшим назад я валялся на узкой общаговской койке нищим студентом с хвостами по учёбе, полупустым холодильником и парой грошей в кармане. Тогда даже лишняя тысяча рублей казалась маленьким праздником, а любые серьёзные планы упирались в извечное «когда‑нибудь потом », «с понедельника», «первого числа нового месяца точно ».

Теперь всё выглядело совсем иначе. Под боком тихо спала хорошая девчонка, бизнес уверенно набирал обороты, появились в моём портфеле и первые инвестиции, деньги давно уже перестали быть ежедневной головной болью. Впереди маячили не бесконечные попытки выбраться наверх, а возможность иногда и пожить в своё удовольствие в красивом месте, не оглядываясь на каждую потраченную купюру.

Кто бы мог подумать… Хотя нет. Я мог. Именно ради этого всё и начиналось. Просто, в отличие от окружающих, я слишком хорошо знал, какие карты вскоре окажутся на столе, и оставалось лишь спокойно и последовательно разыграть свою партию. Самое приятное было в том, что это только начало. Впереди ждали новые проекты, новые ошибки (надеюсь, что минимально), новые победы и куда более серьёзные цели, чем те, которых уже удалось достичь.

С этой спокойной мыслью я наконец закрыл глаза и уснул…

Глава 14

Марина

Я не помнила Жанну ни лицом, ни именем, но где‑то глубоко под рёбрами жило странное чувство: когда‑то мы были близки. Не просто знакомы или пересекались время от времени, а действительно занимали заметное место в жизни друг друга. И всё же в какой‑то момент наши дороги разошлись. Очевидно по её поведению и моей интуиции, не из‑за ссоры, не из‑за громкого конфликта, а потому, что однажды мне стало тесно в «коробке спичек », в котором ей по‑прежнему было уютно. Откуда взялось это ощущение, я не понимала. Перед глазами не всплывало ни одной сцены, ни одного разговора, ни одного общего вечера. Только голое чувство, лишённое воспоминаний, как пресный вкус отварной цветной капусты без соли, который почему–то остаётся во рту, хотя самого блюда давно нет.

Жанна посидела совсем недолго. Она без остановки рассказывала какие‑то новости, перескакивала с одной темы на другую, вспоминала общих знакомых, смеялась собственным шуткам. В её голосе слышалось искреннее желание заполнить неловкую пустоту между нами, словно если говорить достаточно долго, память сама вдруг проснётся. Я улыбалась, кивала в нужных местах, но внутри оставалась глухая тишина. Будто все её слова стучались в закрытую дверь.

Наконец Жанна выговорилась. Чмокнула меня в щёку, обдав запахом жвачки вперемешку с лёгким пивным перегаром, велела скорее выздоравливать, обязательно приезжать в гости, как только встану на ноги. Оставила принесенные мандарины и печенье, ещё раз улыбнулась и ушла. Через минуту её шаги затихли в больничном коридоре, а вместе с ними исчезло и ощущение чужого присутствия. Она уехала обратно в свою маленькую, тёплую жизнь, наверняка довольная тем, что навестила подругу.

После её ухода я ещё долго смотрела на сетку с мандаринами. Зелёная. Такая же цветом, словно.,. ядовитая лягушка‑древолаз…

Казалось, в мандаринах было больше воспоминаний, чем во всей нашей встрече. Только воспользоваться ими я всё равно не могла.

А вот Олеся и Света пришли только в выходной, в субботу.

Едва переступив порог палаты, они представились, обозначили кратко, как они со мной связаны и принялись извиняться. Пока снимали куртки, пока неловко переглядывались, пока устраивались на стульях, снова и снова объясняли, что раньше никак не получалось. После работы пока соберёшься в больницу – часы посещения уже заканчиваются. Один раз не успели совсем немного, в другой день их вообще не пустили – был экстренный карантин или типа того. Вот и пришлось ждать субботы, когда можно спокойно приехать и не смотреть каждую минуту на часы.

Я слушала их объяснения и украдкой разглядывала обеих. Ловила себя на том, что почти с надеждой всматриваюсь в лица, пытаясь найти хоть что‑нибудь знакомое. Может быть, улыбку. Может, взгляд. Какую‑нибудь случайную привычку поправлять волосы или морщить нос. Хоть крошечную искру, за которую память смогла бы уцепиться.

Ничего.

Передо мной сидели две совершенно незнакомые девушки. Олесю‑то я помнила, когда она приходила в самый первый визит с моими родственниками, но это была чисто визуальная память от одной встречи… И вместе с тем я понимала, что когда‑то они были частью моей жизни. Наверное, смеялись вместе со мной, делились секретами, поздравляли с праздниками. Теперь же между нами словно выросло толстое стекло. Они смотрели на меня как на близкого человека, а я – как на людей, которых вижу впервые.

Олеся – рыжая, остролицая, с цепким внимательным взглядом, который шарил по мне быстро и как‑то профессионально, будто прикидывал и оценивал, сколько во мне ещё осталось прежней Марины, а сколько подменили. Света помягче, чуть покруглее, тише, держалась чуть позади и говорила меньше.

Над Олесей те подсказки выдали странное. Пятно замерцало ровнее обычного, устойчивее, и на миг сквозь помехи проступило разом – [Тревога] и рядом, чуть ниже, [Расчёт], – а потом всё смазалось в кашу, и в затылке, в висках кольнуло знакомой спицей. Я даже не поняла, что из этого правда, а что бред глючной штуковины. Тревога – ладно, приехала же, переживает, это по‑человечески. А расчёт – это про что? Про работу небось, о которой она ещё тогда упоминала, про то, кто теперь у руля. Или она где‑то учится дополнительно, мысли о проекте и вычислениях её одолевают… Чёрт её знает, эту дрянь под черепом, врёт она через раз, а то и чаще.

– Ну ты и напугала меня, нас со Светой, подруга, – сказала Олеся, садясь и закидывая ногу на ногу. – Рассказывай, как ты, что говорят врачи.

– Да как… – я усмехнулась, и вышло криво, одной половиной лица. – Не помню вас. Ни тебя, ни тебя, – я кивнула Свете, и та вздрогнула, будто извинилась взглядом за то, что её забыли. – Про нападение вообще молчу. Полная пустота, ноль.

Олеся и Света переглянулись быстро, понимающе.

– Совсем‑совсем? – тихо спросила Света. – И меня не помнишь? Мы ж с тобой…

– Совсем. – Я не дала ей договорить, чтобы не мучить, – Доктор говорит, вернётся кусками, со временем. Пока вот вернулось… немного. Крохи. Главное, что пока вспомнила, что я – Марина Вершинина. Но и то, поверхностно.

Про котёнка я решила пока не болтать. Слишком личное, слишком странное и хрупкое, чтобы вываливать его перед двумя людьми, которых я вижу впервые в жизни, пусть они мне и подруги как бы. Да и не было железной стопроцентной уверенности про котёнка, что это прям была правда в чистом виде…

Олеся молча кивнула, без лишних причитаний расстегнула сумку и достала фотоальбом с мягкой глянцевой обложкой. Под прозрачной плёнкой красовался какой‑то осенний пейзаж с озером и деревьями с пожелтевшей листвой, а рядом бегали лошади и две кошки. Она положила его мне на колени, придвинула стул ближе и начала медленно перелистывать прозрачные кармашки.

На фотографиях снова была я. Только уже совсем другая.

– Смотри, это первый курс, – улыбнулась Олеся, коснувшись снимка пальцем. – Первый учебный день. Попытайся вспомнить, как мы боялись аудиторию перепутать. Мы тогда полчаса вокруг корпуса круги наматывали, хах.

Я внимательно всматривалась в собственное лицо. Джинсовая куртка, собранные в хвост волосы, рюкзак на одном плече. Рядом стояли Олеся и ещё несколько девушек и парней. Все улыбались объективу так легко и непринужденно.

Следующий снимок. Мы сидели в аудитории за последней партой. Перед нами лежали толстые тетради, а сами мы вместо того, чтобы слушать преподавателя, строили смешные рожицы фотографу. Олеся рассмеялась.

– Это Колька Межов нас щёлкнул. Препод отвернулся к доске, а этот паразит всё с фотоаппаратом бегал. Потом ещё снимок всей группе показывал.

– А кто этот Колька, Олесь?

– Межов что ли? Да был там у нас один дурачок. Мы его все в шутку называли «крестьяни́н », с ударением именно на последний слог. Долгая история…

Ещё страница. Ещё одна. Следующая. Большая компания возле общежития. Я тоже там есть. Кто‑то сидел прямо на бордюре, кто‑то стоял, облокотившись на чёрную «девятку», вроде как. Да, мне кажется – «девятку». Несколько одноразовых стаканчиков, пластиковая бутылка колы, пакет с чипсами. Обычный тёплый вечер после занятий.

– День рождения у Серёги был. Денег почти ни у кого не было, поэтому скидывались кто сколько мог. Зато просидели часов до двух ночи. Ты, кстати, в общаге никогда не жила, но тебя пригласили. Хотя… ты и не выпивала никогда особо – так только, крышечку понюхать.

Я переводила взгляд с с фото на фото, с лица на лицо. Некоторые казались совершенно чужими, другие почему‑то вызывали едва уловимое чувство, будто я уже где‑то видела эти улыбки. Но стоило попытаться ухватиться за ощущение, как оно тут же исчезало.

Олеся перевернула очередную страницу.

– А это наша первая практика.

На фотографии мы стояли в редакции какой‑то городской газеты. Старые письменные столы, громоздкие мониторы, стопки газет, папки с бумагами. За моей спиной виднелась доска, густо утыканная листками с планами номеров и какими‑то пометками. На другом снимке мы уже были в типографии. Огромные печатные машины, рулоны бумаги почти в человеческий рост, мужчины в рабочих комбинезонах. Мы с Олесей и с другими девушками стояли в сторонке с бейджиками практиканток, улыбались в объектив и выглядели так, будто нам доверили как минимум выпуск федеральной газеты.

– Ты тогда всё рвалась не новости переписывать, а ездить на настоящие репортажи, – с улыбкой вспомнила Олеся. – Всё ворчала, что сидеть в редакции скучно… Даже нашего руководителя уговорила взять тебя на выезд. Потом полдня рассказывала, что наконец почувствовала себя журналистом.

Я задержала взгляд на фотографии. Девушка в светлой блузке улыбалась застенчиво и спокойно, но всё же с едва уловимыми чертами какой‑то скрытой уверенности, словно точно знала, чего хочет от жизни. Мне очень хотелось вспомнить хотя бы крошечный кусочек того дня – запах типографской краски, шум печатных машин или дорогу до редакции. Но память упрямо молчала. Я только снова поймала себя на мысли, что изучаю собственную жизнь по чужим рассказам. Всё было моим – и одновременно чужим.

Дальше фотографии сменяли одна другую. Мы с Олесей сидели вечером в маленьком кафе у окна с чашками кофе и тетрадями, готовясь к очередному зачёту. Мы большой компанией праздновали чей‑то день рождения на съёмной квартире. Кто‑то держал в руках гитару, кто‑то смеялся так искренне, что фотограф успел поймать этот момент. Кто‑то спал пьяный в футболке и подштанниках. На одном из снимков в углу кадра стояла Жанна с банкой пива, оживлённо рассказывая что‑то сразу нескольким ребятам. Она явно чувствовала себя в центре внимания, а я, судя по фотографии, слушала её с лёгкой улыбкой.

– Помнишь же Жанну? – тихо сказала Олеся, заметив, что я задержала взгляд на снимке. – Она буквально на днях к тебе заходила, потом позже скинула мне бомжа, я ей перезвонила и мы поболтали.

Я кивнула, хотя внутри снова была пустота. Сама чувствовала себя как бомж, без жизненного очага…

Потом появился снимок из ночного клуба. Обычная фотография с дешёвой мыльницы. Цветные огни, полутёмный зал, смеющиеся девушки, фотовспышка, кто‑то поднял руку в объектив, кто‑то моргнул в самый неподходящий момент. Мы с Олесей стояли рядом, раскрасневшиеся после танцев и совершенно счастливые.

– Это после одной из сессий, – сказала она. – Решили наконец отметить, что выжили.

Я снова смотрела на себя словно на другого человека. На девушку, которая умела, видимо, смеяться без оглядки, дружить, стесняться, влюбляться, спорить, гулять, строить планы и не думать о том, что однажды может забыть всё это.

Страница за страницей передо мной проходили несколько лет моей жизни.,. Не отдельные события, а целая эпоха. Я старалась не пропустить каждую фотографию, каждое лицо, каждую историю, которую рассказывала Олеся. Память по‑прежнему молчала. Вместо воспоминаний получалось только заучивание. Будто я сидела перед учебником собственной жизни и отчаянно зубрила материал к самому важному экзамену, который нельзя было завалить.

* * *

– Ты насчёт работы не переживай, – сказала Олеся, медленно убирая фотоальбом в сумку. – Держу оборону, всё под контролем. «Медиа72» пашет как часы, курс прежний, ничего не меняю без тебя, самодеятельности не развожу. Форум «Вместе» тоже живёт. Леви, раз такое дело вышло, взял его полностью под себя, модерит, банит кого надо, разруливает конфликты. А брат его с новостным порталом подсобляет, если где руки нужны по IT‑делам. Мы всех твоих контактов не знаем, только знаем, что ты по IT с несколькими ребятами взаимодействуешь по порталу. А тут раз такой форс‑мажор, сама судьба велела, чтобы Гера Альперман на подхвате был. Доступы у всех нас есть ко всему, справляемся. И доплату Гера с Леви не просят, ты даже думать про это не смей, не то время. Ты болей спокойно, и поправляйся.

Слова «Медиа72», «форум», «Вместе», «Леви», «Гера», «портал» пролетали мимо меня, как названия станций чужого метро, объявляемые в динамике. Я кивала, запоминала звучание. Значит, у Марины какое‑то медиа. И форум. И люди, которые честно тянут это хозяйство, пока хозяйка валяется с травмированной головой и не помнит даже, как их зовут. Приличные, выходит, люди. Добросовестные. Ну или… очень расчётливые и терпеливые, ждущие своего часа. Метка над Олесей опять мигнула невнятной кашей, и я плюнула гадать, что там на самом деле.

– А, да, чуть не забыла. – Олеся щёлкнула пальцами, будто вспомнила важное. – Тут перед всей этой историей тип один нарисовался, из Екатеринбурга приезжал. Вернее, представитель его, барина там какого‑то знатного, хаха. Про «Вместе» наш выспрашивал. Купить, говорит, можем ваш онлайн‑продукт, хорошие деньги предлагаем. Мол, хватит, чтобы хозяйке безбедно чалиться где‑нибудь в тропиках у синего моря. Я его отшила, сказала, что начальство недоступно, решений таких не принимаю. И вообще его пристыдила, что ты в реанимации, а он с такими бессовестными предложениями лезет. Наехала на него, не он ли это случайно стоит за нападением. Он побелел, перепугался, сказал: «Вы чего, девушка? Мы такими методами не работаем!» – и поспешил удалиться.

Но они, как мне кажется, не из тех, кто отстают за пять секунд. Чувствую я. Настырный, вкрадчивый. Вернётся ещё. А то и вообще – с барином своим.

– Купить, – повторила я, и внутри что‑то шевельнулось, насторожилось, хоть я и не понимала пока, чем именно.

– Ага. Настырный такой, гладкий весь, костюмчик, часы. Ну, это потом, когда встанешь на ноги, разберёшься сама, кому чего продавать. Не бери в голову сейчас.

Я приняла и это, отложила в стопку. Кто‑то из Екатеринбурга хочет купить моё детище, которое я не помню. Записать, запомнить, навести шороху потом, когда голова заработает как следует. Не нравятся мне залётные покупатели, кружащие над раненым бизнесом, пока хозяйка при смерти. Слишком уж вовремя они появляются, эти покупатели. Может, и правда, это они как‑то причастны к состоянию моей головы… хмм…

Мы поговорили ещё немного, вернее, говорили в основном они, а я слушала и складывала факты в стопки. А потом я решилась спросить про то, что грело меня сильнее всех этих порталов, форумов, покупателей и Кольки Межова.

– Девочки. – Я приподнялась повыше на подушке. – Скажите мне одну вещь. У меня был или есть котёнок? Чёрный такой, маленький.

Олеся и Света переглянулись снова, но на этот раз с явным, чистым недоумением.

– Котёнок? Чёрный? – Олеся наморщила лоб, честно напрягла память. – Не, Марин. Не было у тебя никакого кота. Дома точно нет, я ж у тебя бывала, помню квартиру. Ни кота, ни кошки. Ты любишь кошек. Это да! Говорила не раз. Но по факту – никого не было.

– Первый раз слышу про котёнка… – подтвердила Света, качнув своей головой. – А что за зверь‑то? Вернее, с чего вдруг этот вопрос?

– Да так.,. – я откинулась обратно на подушку, пряча лёгкое разочарование. – Приснился. Яркий такой сон. Показалось, может, что было.

Значит, дома кота нет и не было. А во сне был – живой, дрожащий, глазастый, тёплый, в снегопад, ел желе и грелся с мурчанием на моём шарфе. Не мой, выходит. Бездомный. Видимо, сон показал частично смыслы буквально… Я его подкормила, укрыла и ушла своей дорогой. Или типа того. Один вечер, один котёнок, одно маленькое доброе дело без свидетелей – и всё. По крайней мере, домой не принесла, иначе, девочки бы знали.

Странно всё‑таки! Из всей прошлой жизни первым вернулось именно это. Не работа, за которую меня чуть не убили. Не мать с бабушкой. Не мужчина, писавший мне полные тревоги сообщения по ночам. Бездомный кисуня в коробке. Что‑то это говорило обо мне, о настоящей мне, только я пока не могла разобрать, что именно, и от этого свербило.

Перед уходом девчонок я вспомнила про важное – не про чувства, а про нечто фундаментальное. Аналитик внутри меня, видимо, приходил в себя быстрее, чем сентиментальный человек.

– Олесь. Открой‑ка тумбочку. Там ключи должны лежать, связка на кольце.

Она открыла дверцу, порылась, достала связку, звякнув ею.

– А зачем, собственно?.. – спросила Олеся настороженно.

Глава 15

Марина

– Возьми себе. Это, кажется, от моей квартиры. Смотайся туда, а? Проверь всё. Меня три недели, даже больше, дома нет. Мало ли что – трубу прорвало, соседей залило, счётчик намотал. Плиту глянь, выключена ли, электричество, краны. Чайник, обогреватель. И если цветы там есть какие – полей, а то засохнут. Я не помню, есть ли у меня цветы, но вдруг стоят, погибают. Ничего не помню… Но лучше проверить. Ок?

Олеся взяла ключи, взвесила на ладони, серьёзно кивнула.

– Сделаю, босс, не переживай. Съезжу сегодня же вечером, всё проверю и отпишусь тебе, как там и что.

– Спасибо, дорогая. Выручила.

– Ты гляди, а, – Она хмыкнула, пряча ключи в карман. – Памяти ноль, никого не узнаёт, зато про перекрытую воду и цветы помнит. Хозяйственная ты наша, даже с дыркой в башке.

– Да перестань ты язвить! Хахаха! Я просто логически прикинула, что не мешало бы проверить. Ну!

Я рассмеялась, мы втроём рассмеялись.

Ну так‑то правда, есть в её словах правда. Голова побитая, «пустая», а рефлекс держать всё под контролем, ничего не упускать, закрывать хвосты – на месте, работает как ни в чём не бывало. Забавно устроен человек. Точнее, забавно устроена я, кем бы я ни была.

Вечером того же дня телефон на тумбочке коротко пиликнул. Я взяла его, прищурилась на экран. Сообщение от Олеси. «Была у тебя. Всё норм. Труба цела, никого не залило. Плита выключена, всё, что должно быть выключено – выключено, воду перекрыла в туалете. Цветок один нашла на кухне, кактус… полузасохший бедолага, полила, отпоила, стоит теперь ожил. Кактус, блин, Марина! Ты сама как кактус!:))) Ключи пока у меня, отдам как выйдешь. Буду проверять квартиру периодически. Спи давай ». И следом, отдельной строкой: «Дома у тебя чисто и красиво, кстати. Комфортно находиться внутри, подруга ».

Я перечитала дважды. Цветок. Кактус. Значит, у меня дома есть цветок, один, на кухне, и он чуть не засох, пока я валялась тут. И Олеся его отпоила. Мелочь, копеечная мелочь, а меня почему‑то отпустило чуть‑чуть – будто одним хвостом в мире стало меньше, одной незакрытой дверью. «Спасибо. Ты золото», – набрала я непослушными пальцами, отправила и отложила телефон.

Кактус… Наверное, это что‑то должно говорить обо мне? Не зря же люди выбирают одни растения, а не другие. Кто‑то разводит орхидеи, кому‑то нужны фикусы до потолка, кто‑то заставляет подоконники цветущими фиалками или кустовой розой. А у меня – один‑единственный кактус.

Может, просто потому, что за ним почти не нужно ухаживать. Полил иногда – и живёт себе. Это было бы вполне в моём духе? Или, наоборот, говорит о том, что я постоянно где‑то пропадала и заранее понимала: капризное растение у меня не выживет. Наверное, психологи нашли бы в этом какую‑нибудь красивую теорию. Хотя, скорее всего, они бы только посмеялись – один кактус ещё ничего не рассказывает о человеке. Или рассказывает всё же?

И всё же почему‑то хотелось верить, что он оказался у меня не случайно. Может быть, прежняя Марина действительно любила простые вещи, не требовавшие постоянного внимания. Или просто однажды увидела смешной колючий шарик в магазине и подумала: «Почему бы и нет?»

Может, я реально «колючка» та ещё, как подшутила Олеся?

Странно. Этот полузасохший кактус вдруг показался мне самым настоящим кусочком моей прежней жизни. Маленьким, молчаливым, колючим, но всё‑таки живым. И мне сейчас было важно, чтобы он меня дождался.

Комфортно живёшь… Хмм… Значит, я обеспеченная. Я пока не помнила, насколько, но собиралась выяснить в подробностях, до последней цифры.

Я лежала и перебирала то немногое, что у меня теперь было. Своё имя. Кактус. Котёнок на шарфе в снегу – единственная живая и настоящая память. И ещё одна дурацкая, ни к чему не привязанная картинка, которая всплывала снова и снова, стоило мне задуматься об этой чертовщине с цветными метками над головами людей.

Очки. Мужские очки, стильные и дорогие, в тонкой оправе, на лице молодого улыбающегося мужчины. И имя рядом, будто подпись под фотографией, – Сергей Брин. Откуда я знаю это имя, кто это такой, при чём тут очки – понятия не имею. Всплывает и всплывает, как заевшая на одной ноте пластинка. Будто эти очки как‑то связаны с тем, что я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми. Будто на мне надеты такие же, только невидимые, и никак не снять.

Бред. Полный бред, конечно. Но других зацепок насчёт своего странного зрения у меня не было, и я всё равно цеплялась за эту. Может, потому, что больше цепляться было не за что. Любая мелочь сейчас казалась ценнее самых убедительных рассуждений. Если память не хотела возвращаться целиком, значит, приходилось собирать её по осколкам, какими бы нелепыми они ни выглядели.

Котёнок, очки, имя Сергей Брин, своё имя, кактус – вот и весь мой скарб, всё моё богатство. Одно животное, одно растение, один предмет, два имени. Несколько случайных обрывков, которые почему‑то пережили всё остальное. Без связей, без понимания, без дна под ними. Я перебирала их мысленно снова и снова, будто надеясь, что если разложить в другом порядке, они наконец сложатся в картину.

Но ничего не менялось.

Поплавки на поверхности чёрной стоячей воды. Они есть, их видно совершенно отчётливо, а что скрывается под ними, на какой глубине, к чему они привязаны и привязаны ли вообще, – не разглядеть, сколько ни всматривайся. Казалось, стоит только протянуть руку, нырнуть глубже – и всё станет на свои места. Но между мной и той глубиной будто стояла толстая, непрозрачная стена.

Метки, кстати, за эти дни я изучила, насколько позволяла глючащая голова. Работали они отвратительно, стыдно так работать. Чаще всего – рваное мигание, помехи, каша вместо букв, и почти всегда с уколом в темя, будто плата за просмотр, налог на любопытство. Изредка пробивался чистый короткий сигнал, ясный, как над Жанной с её искренней радостью. А иногда тварь выдавала откровенную, наглую ложь – как в тот первый день, с тремя красными «угрозами» над родными, любящими людьми. Верить ей нельзя было ни на грош, ни на копейку. Но и отмахнуться совсем не выходило: слишком уж настойчиво она лезла в глаза, слишком уж хотелось верить, что хоть что‑то в этом мире мне подсказывает правду.

Самое важное – тут нужно было помнить то, что я пребывала в состоянии после сильной черпепно‑мозговой травмы. Возможно, до этого всё работало нормально, достоверно. Возможно…

Я закрыла глаза. Голова гудела ровно, монотонно. Опять хотелось спать, и я не сопротивлялась.

Я спала и видела сны. Много снов, целыми пластами. Обрывки, вспышки, лица без имён, комнаты без адресов, разговоры без начала. Я плыла сквозь них, как сквозь мутную тёплую воду, и хваталась за всё, что проплывало мимо, пыталась удержать, рассмотреть, но оно ускользало между пальцев.

* * *

Однажды утром, примерно через неделю с момента переселения в неврологию, я проснулась и в голове заиграла песня One Last Breath от группы Creed. Да, я чётко осознавала это название. Так же, как и я чётко осознавала, что я… внезапно проснулась другим человеком!

Сон под утро был длинный и плотный, ярче даже котёнка, объёмнее. Не буду пересказывать всё – там мешалось многое, лица, города, события, – но проснулась я с чётким, оглушительным знанием, которое влилось в меня разом, будто где‑то внутри прорвало плотину и хлынуло.

Твою ж мать! Я – Вероника Кустова.

Мне сорок четыре года. Было. В другой жизни, в другом мире, в две тысячи двадцать шестом, в первой половине января. Медиа, большие деньги, квартира в элитном районе, маникюр за пять тысяч, кольцо с сапфиром на пальце. Паром у какого‑то тайского острова, крушение, крен, крики, чёрная холодная вода, чей‑то спасжилет, брошенный мне мужской рукой. И – провал, темнота. А потом я открыла глаза в теле девушки Марины Вершининой, которой тогда было двадцать два, в марте две тысячи пятого, в Тюмени, у чёрта на куличках. Вдобавок, она была ещё и девственницей.

One Last Breath по‑прежнему играла в голове…

Я лежала и почти не дышала, боясь спугнуть это знание, боясь, что оно окажется сном и растает к обеду.

Оно возвращалось потоком, волной за волной, принося всё больше деталей. Не сразу – растягиваясь во времени. Не всё, нет, – целые пласты ещё зияли чёрными провалами, тонули в тумане, лица и даты путались. Но костяк, скелет, самое главное – встало на место с отчётливым щелчком, как встаёт вправленная кость.

Ставки. Я поднимала деньги у букмекера, методично, по своему знанию будущего. Спорт. Финал в Стамбуле, «Ливерпуль», невозможный камбэк с ноль‑три, серия пенальти, которую я знала наперёд по ударам, по вратарскому танцу. Почти три миллиона суммарно двумя ставками. Блин, да. Я вспомнила прокуренный зал, недоверчивую кассиршу и управляющего, дрожь в собственных руках.

Сейчас две тысячи шестой. Я вспомнила и это – год перещёлкнулся в голове сам собой, встал на нужную цифру, и вокруг него начали нарастать месяцы, события, планы.

И я – не серая забитая мышка, за которую меня тут поначалу после перемещения держали, не отличница в унылом свитере. Не лошица ботанического толка, которую в студенческие годы фоткал «крестьяни́н» Колька Межов. Я хозяйка. «Медиа72» – это моё детище. Портал, который я подняла с нуля, с пустого места, зная, как это делается, потому что делала уже в другой жизни. Форум «Вместе» – тоже моё, мой зародыш будущей соцсети, моя главная ставка на годы вперёд, моя гордость. Олеся и Света – мои коллеги, Олеся – журналист, Света – секретарь и, как упомянула Олеся, посещая меня тут – тоже метит в журналисты. Олеся ещё и моя бывшая однокурсница и реально подруга. Света тоже ею стала. Вместе втроём отмечали мой день рождения в ресторане. Там ещё что‑то про фонари, НЛО и зелёных человечков было, да‑да‑да…

Три однушки в аренде, купленные впрок. Деньги на счетах, немалые. Я – обеспеченная, самостоятельная, сильная и независимая, свободная молодая женщина, которая всё это построила своими руками за неполный год в чужом теле, с нуля, из ничего.

А не овощ на казённой койке, которого мать со слезами кормит бульончиком с ложечки и жалеет, как убогонькую.

Меня будто прошило разрядом от макушки до пяток. Кактус, хехе! Я приподнялась, села, свесила ноги с кровати на холодный линолеум. Голова качнулась, мотнулась, перед глазами поплыли жёлтые круги, но плевать, плевать на круги. Я – это я. Вернулась. Почти вся, а остальное вернётся, я теперь знала точно. Но, прежде всего, для всех я – Марина. Вероники тут нет, она осталась где‑то там, за скобками, со своими бесценными знаниями.

И да… вот эти надписи возле людей с характеристиками их состояния, которые я периодически вижу – это не очки Google Glass от Сергея Брина и Ларри Пейджа! Это моё преимущество, секретный дар, который я получила при перемещении в прошлое и в эту реальность, которая не была полностью идентична моей оригинальной!