Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 76 страниц)

Глава 14

Марина

С мамой мы говорили поздно ночью, после полуночи, когда отец ушёл спать, а бабушка укатила к себе, отказавшись остаться («своя постель роднее, чё я тут как квартирантка»).

Мы сидели на кухне вдвоём, пили чай с пирогом, и мама рассказывала. Про соседей, про то, что у тёти Вали корова отелилась, про то, что в магазине опять подняли цены на сахар, про Сашкину учительницу, которая «строгая, но справедливая». Обычный поток деревенских новостей, в котором не было ни одного слова про меня, про мои успехи, про мою «карьеру», про то, сделала ли я всё строго по правилам.

И это было прекрасно.

Потому что мама не проверяла. Она просто разговаривала. Делилась. Ей не нужно было ничего от меня выпытывать, ни в чём убеждаться, ничего контролировать.

– Ты‑то как, доча? – спросила она наконец, когда новости кончились. – По‑настоящему как. Не «нормально».

Я усмехнулась по‑доброму.

– Устала, мам. Много работы. Но работа хорошая, нужная. Самое главное – полезная, люди ценят. Более того, им это помогает сплотиться в решении вопросов чиновничьего беспредела, например. Я делаю то, что умею, и у меня получается. По‑настоящему получается.

– Гордимся мы тобой. Ты ведь даже квартиру себе купила, в твои‑то годы, – сказала она просто. – Отец вон не говорит, а так‑то всем в посёлке рассказал, что у него дочка в городе главная над газетой какой‑то. Сайт, говорит. Я уж и не знаю, что это, но раз дочка делает – значит, важное. Те, кто помоложе, говорят ему, что знают уже, читают. Говорят, хоть и про центр там пишут, но всё равно интересно знать, чем область живет. По сути… эхх… проблемы‑то у всех общие…

У меня защипало в носу. Внезапно, без предупреждения. Я моргнула, отвернулась к окну, за шторами которого стоял чёрный январский двор.

В прошлой жизни мать ни разу, ни единого раза за все годы, не сказала, что гордится. Я всегда была для неё недостаточно хороша. Там были другие слова. «А вот у Петровой дочь уже замужем». «Ты опять похудела, выглядишь больной». «Я ради тебя всё, а ты». Тирания, которая называла себя любовью. Постоянные укоры со ссылкой на «дочь маминой подруи».

А тут – простое «гордимся», сказанное вслух, без пафоса, без счёта. Искренне. Сердечно.

Про квартиру я, само собой сказала, не было смысла утаивать, но вот про ставки – нет, конечно.

– Спасибо, мам, – сказала я тихо.

* * *

Деньги я отдала на следующий день, перед обедом. Первого января две тысячи шестого года.

Какие деньги?

Нужные. Я просто знала, что должна это сделать, несмотря на то, что технически семья была не моя.

Не моя… Но гораздо более «моя», чем та, что была у меня в прошлой жизни.

Я долго думала, как это сделать. С отцом такие вещи нахрапом не пройдут – это я уже поняла, наблюдая за ним. Он был из тех мужиков, для которых взять деньги у дочери – почти оскорбление. Не потому, что гордыня. Потому что в его картине мира он кормилец, а не нахлебник. Старая консервативная закалка.

Поэтому я выбрала момент, когда вся семья была в сборе. Достала из сумки плотный конверт. В нём лежала пачка – сто тысячных купюр, перетянутых банковской лентой. До введения в обращение купюр номиналом пять тысяч ещё примерно полгода, поэтому – да, тысячные. Сто тысяч. Огромные деньги даже для городских – можно жить безбедно несколько месяцев. А по меркам посёлка две тысячи пятого года – целое состояние. Ну то есть… уже две тысячи шестого. Всё еще живу в прошлом году, ага.

На такие деньги тут можно перекрыть крышу, поставить новый забор, купить технику, и ещё останется.

Я положила конверт на стол перед отцом.

– Это вам. На дом, на хозяйство. И бабушке на ремонт. Сашке компьютер хороший. Тут на всё, что нужно хватит.

В кухне стало тихо. Мама охнула, прижала ладонь ко рту. Бабушка вытянула шею, разглядывая пачку с откровенным любопытством. Отец не пошевелился. Посмотрел на конверт, потом на меня.

– Убери, – сказал он спокойно. – Не возьму.

– Пап.

– Дочь. – Он положил тяжёлую ладонь на стол рядом с конвертом, не касаясь его. – Я тебя растил не для того, чтобы с тебя деньги тянуть. У меня руки есть, хозяйство есть. Сами справимся. А ты заработала – себе оставь. Тебе в городе нужнее.

Я знала, что он так скажет. Я к этому готовилась. И я включила то, что включала на переговорах с людьми посерьёзнее простого деревенского мужика – хотя серьёзнее его, если честно, я давно никого не встречала.

– Пап, послушай меня. – Я говорила ровно, глядя ему в глаза, без давления в голосе, но с той внутренней твёрдостью, которую он, я видела, считывал. – Ты меня растил. Кормил, одевал, в люди вывел. Все эти долгие годы. Себя не щадя. И теперь у меня есть возможность отдать. Немного. И если ты не возьмёшь – ты лишишь меня этой возможности. Понимаешь? Это не подачка. Это благодарность. Я не обеднею, у меня дело идёт хорошо. А вам это пригодится. На дом вам и бабушке. Сашке учиться надо на нормальной технике. Это вложение, а не милостыня.

Отец молчал. Долго., Смотрел на меня, и я видела, как в нём борются две вещи – мужская гордость и здравый смысл. Мама смотрела на отца. Не на деньги – на него. Ждала его решения, и в этом ожидании не было ни тени попытки повлиять. Так в этой семье и было устроено: последнее слово за ним, и все это принимали без вопросов.

– Хозяйственная ты стала, – сказал он наконец, и в уголках глаз у него собрались морщинки. – В деда пошла. Тот тоже всё умел повернуть, как ему надо.

– Бери.

Он помолчал ещё секунду. Потом накрыл конверт ладонью и придвинул к себе.

– Возьму. Но не думай, что мы тут голытьба в нищете. Нам хорошо. Ты ж сама в этом всё выросла – знаешь. Милостыни нам, как ты правильно заметила, не нужны. Поняла?

– Да. Поняла, пап.

Мама заплакала. Бабушка крякнула и сказала «ну, наконец‑то, а то крыльцо и правда того, прогнило, да и баньку бы надо отремонтировать». Сашка таращился на конверт так, будто там лежал не абстрактный бумажный прямоугольник, а целая новая жизнь.

А я сидела и чувствовала странное. Я в прошлой жизни имела дело с гораздо большими суммами в руках и технически и по соотношению к покупательской способности… И ни разу – ни единого раза – не чувствовала того, что почувствовала сейчас, отдав сто тысяч простому деревенскому мужику, для которого ценность моего поступка была гораздо выше ценности денег, которые он забрал.

* * *

С отцом мы поговорили вечером, в гараже.

Он чинил что‑то – копался в моторе старой «Нивы», которая, по‑моему, не ездила уже пару лет, но отец её упрямо холил. Вот, и деньги мои совсем кстати, чтобы привести в порядок его колымагу. Я зашла, села на старую табуретку, смотрела, как он работает. Руки у него были большие, спокойные. Он не суетился. Каждое движение знало своё место.

– Сложно тебе там, в центре? – спросил он, не отрываясь от мотора.

– Сложно. Конкуренция. Все хотят быть первыми. Приходится драться.

– А ты дерись, – сказал он просто. – Только с умом. Не на горячую голову. Горячий мужик – мёртвый мужик, мне отец говорил. И дочке моей это тоже подходит.

– Да, папа, все как ты учил – «Победители сосредоточены на победе. Неудачники сосредоточены на победителях». Этим я и руководствуюсь в своей жизни, – сказала я и подумала, что не особо получается у меня это в чистом виде… прежде всего, из‑за убитой с детства менталки, где ты – априори хуже, чем «дочь маминой подруги», где ты – недостаточно самостоятельная, чтобы нести ответственность за себя и свои поступки, а, значит, к тебе должно применяться больше контроля. Но… я старалась. Старалась всегда фокусироваться на победе, не центрируясь по возможности на всяких Дороховых.

Хм, забавно, что у таких мамаш, как была у меня, и тётушек в окружении таких матерей есть наставления «непутёвым» дочерям, мол, «Вырастешь – поймешь! И ещё спасибо маме скажешь!»

Мне, моему сознанию, личности, было уже за сорок. То есть, можно сказать – выросла.

Только вот…

Не поняла.

Спасибо не скажу.

Мои непродолжительные размышления прервал батяня тем, что хмыкнул.

– Марин, ты вон вся в делах. А внутри‑то спокойно?

Я задумалась. Он зрил в корень. Честный был вопрос, неудобный.

– Не всегда, пап. Говоря по совести, иногда несёт. Бываю резкой с людьми. С теми, кто, возможно, этого не заслужил.

Он повернулся ко мне, вытер руки тряпицей, прислонился к капоту.

– Это плохо, – сказал он без осуждения, спокойно, как говорят про погоду. – На слабых злость срывать – дело последнее. Кто сильный – тот сдержанный. Сила в том, чтобы себя в руках держать, а не в том, чтобы орать громче всех. Запомни. Ты вон большая стала, начальница. А начальник, который орёт, – это не начальник. Это баба базарная. Уж извини за грубость.

Я засмеялась. А внутри кольнуло – Олеся, её испуганные глаза, мой сорванный голос в кабинете. Дядька из Зажопинска, который в жизни не читал ни одной книжки по менеджменту, только что объяснил мне про управление людьми лучше, чем половина бизнес‑тренеров из моего будущего.

– Не за что извиняться, пап. Ты прав.

– А по личному как? – Он прищурился. – Есть кто?

– Да так… – Я пожала плечами. – Ничего серьёзного. Встречаюсь иногда с одним умным, интеллигентным. Но это несерьёзно. Если ты про того самого, что привести в семью, познакомить – нет, такого пока нет.

Отец покивал, не настаивая. Не стал лезть с расспросами, не стал советовать «остепениться» – что в устах матери Вероники прозвучало бы как приговор.

– Ну, твоё дело, – сказал он. – Ты взрослая, самостоятельная, самодостаточная. Если это несерьёзно, значит, тебе так лучше. Главное, чтоб человек хороший был. И чтоб тебя ценил, а не ты под него гнулась. Ты дочка моя, под кого попало гнуться не должна.

И снова это попадание в десятку. Я смотрела на отца – простого мужика в промасленной куртке, чинящего неживую ' Ниву' в холодном гараже, – и думала, что Вероника всю жизнь искала своего отца. Не нашла. А Марине достался вот такой. И, может, это и есть тот самый – нет, не «тот самый», хватит. Просто хороший. Настоящий.

* * *

На третий день тюленьего времяпровождения я пошла прогуляться. Мне нужен был воздух, нужно было размять ноги, нужно было побыть одной без бабушкиного бодрого командования и маминых пирогов, которыми меня закармливали с настойчивостью человека, спасающего голодающего.

Посёлок зимой был красивый. Снег, дым из труб, скрип под валенками – да‑да, мне выдали тёмно‑серые валенки, и я в них чувствовала себя нелепо и уютно одновременно. Миллионерша в валенках.

Снег был намного белее, чем в городе и слой толще. Я дошла до магазина, до колонки, до старой школы. Память Марины узнавала всё.

И, конечно, я нарвалась.

Блин.

– Маринка? Вершинина? Ты, что ли⁈

Две молодые, но… какие‑то потрёпаные женщины. Я узнала их не сразу, а потом память подсунула имена – Олеся и Ира, одноклассницы. В прошлой… то есть в Марининой школьной жизни мы вроде дружили. Теперь передо мной стояли две молодые бывалые тётки в пуховиках, с обветренными лицами, одна с коляской.

– Олеська, Ир. Привет.

– Ой, ну ты вообще! – Олеся оглядела меня с ног до головы, и я считала без всякого интерфейса – зависть, любопытство, обида. Зависть и обида чувствовались прям невооруженным взглядом, если знаешь, куда смотреть. – Хрен узнаешь. Городская какая фифа. Я слышала, ты там в журналистике, да? Большая шишка?

– Работаю. Делаю то, что должна, – сказала я уклончиво.

– А я вот уже двоих, – Ира кивнула на коляску. – За Серёгой Кузнецовым замужем, помнишь Серёгу? Он сейчас в автосервисе. А Олеська за Димкой.

– Поздравляю, – сказала я, и постаралась, чтобы это прозвучало искренне. Но, наверное, выглядела со стороны, как Стив Карелл в одном из своих мемов.

Так что, получилось так себе… Потому что между нами повисла неловкость и пропасть. Они говорили про пелёнки, про мужей, про то, что в посёлке делать нечего, про цены, про гулянки по пятницам после работы. И я понимала, что нам не о чем разговаривать. Совсем. Они жили в одном мире, а я – в другом. И дело даже не в деньгах. Просто мы стали разными людьми, с разной скоростью мысли, с разным масштабом, с разными горизонтами.

Они были для меня чем‑то вроде давно пройденным этапом в жизни, в далёком прошлом.

– Слушай, а пойдём посидим вечером! – оживилась Олеська. – У меня дома, посидим, винца попьем, всё расскажешь. Девчонок ещё позовём! Ну⁈

– Не могу, – сказала я быстро. – Завтра уезжаю, дел много. Семья, сами понимаете.

– Да ладно тебе, на часик!

– Не могу, правда. В другой раз.

Получилось как‑то прямо по‑японски. Я это сама почувствовала. Там, когда тебя хотят послать нахер, лицемерно улыбаются, говорят «мата кондо», что и означает «в другой раз» и трусливо убегают. В прошлой жизни хороший знакомый рассказывал, проживший одно время в Японии по работе несколько лет, а потом еще года два отходивший от дичайшей депрессии и апатии.

В общем, никакого «другого раза» не будет, и они это, кажется, тоже понимали. Мы распрощались, и я пошла дальше, чувствуя спиной их взгляды и обрывок фразы – «зазналась, городская курица стала, да и фиг с ней». Ну и пусть. Сидеть с обабившимися одноклассницами, без амбиций, пить дешёвое пойло и слушать про пелёнки, плохое начальство, гнилых коллег – увольте. Я это переросла на сто‑пятьсот лет вперёд.

После этой встречи я решила больше не светиться. Гулять – гуляла, но недалеко, во дворе, с Кузей. Сидела дома, помогала маме, играла с Сашкой в шахматы (продула один раз нарочно – пусть мелкий порадуется, наберётся уверенности для побед с Машей). Учила брата уму‑разуму, конечно. Куда без этого?

Деревенская тишина, которая в первый день казалась лекарством, к постепенно начала меня душить.

Я не могла так долго. Слишком тихо, слишком медленно, слишком много пустого времени, в которое лезли мысли – про сайт, про Дорохова, про то, что он там сейчас делает в своих замыслах по захвату цифрового мира, пока я тут картоху чищу. Про, так сказать, кавалера своего.

Кстати, про кавалера.

Алексей писал всё это время.

«Скучаю. Как ты там?»

«Надеюсь, у тебя всё хорошо. Думаю о тебе.»

«С Новым Годом. Жду, когда вернёшься.»

Ну вот вся эта романтичная ерунда, когда мужик «потёк».

Я отвечала. Дозированно, тепло, но коротко. «И я тебя поздравляю сердечно». «Всё хорошо, отдыхаю с семьёй». «Скоро вернусь». Ровно столько, чтобы он не остыл, и ровно настолько прохладно, чтобы он не возомнил лишнего. Поводок. Держать на поводке – это я умела, годы практики.

Он, бедняга, расценивал каждую мою скупую эсэмэску как грандиозное событие. Я это чувствовала даже на большом расстоянии. Я представляла, как он там, в городе, рядом со своей Алиной, тайком проверяет телефон, ждёт, когда высветится моё имя. И мне было… нет, не стыдно. Скорее, слегка досадно, что приходится тратить на это эмоциональный ресурс. Но без поддержания огня он бы погас, а запасной разрядки у меня пока не было. Чисто рациональная арифметика. Олений хоровод я намеренно не планировала – немного не моя тема, но хороший карманный парнишка – то, что доктор прописал.

Хотя… где‑то на самом краю сознания царапалась мыслишка про Алину, которая ни сном ни духом. Я её решительно отгоняла. Не моя забота. Не моя.

* * *

Утром шестого января я уезжала.

Изначально первый рабочий день в стране был аж десятого января, во вторник. Можно было сидеть тут до самого упора, отъедаться пирогами и дышать печным дымом. Но я уже не могла. Меня реально тянуло обратно – к ноутбуку, к работе, к моей гонке, к моему городу, к динамике, к высокому полёту. Деревенский покой хорош в умеренных дозах. В значительных же дозах он превращается в медленную пытку для человека, у которого в голове крутятся обороты медиа‑машины.

Эх, пришло время откланяться…

Глава 15

Марина

Мама собрала мне с собой такую сумку еды, что в ней можно было пережить осаду. Пироги, банка солёных груздей, домашний холодец в контейнере, варенье. Я не отказывалась – бесполезно, да и не хотелось.

– Точно уже сейчас поедешь? – мама стояла у калитки, кутаясь в пуховый платок. – Побыла бы ещё.

– Не могу, мам. Работа.

– Работа, работа… Ох уж эта работа… – повторила она, но уже без укора. – Ну хоть звони чаще. И ешь нормально.

Отец вышел проводить. Постоял молча, потом обнял меня – крепко, неловко, как обнимают мужики, которые не привыкли к нежностям. От него пахло машинным маслом.

– Береги себя, дочь. И помни, что я говорил. С умом дерись.

– Помню, пап.

Бабушка прибежала в последний момент, сунула мне в карман пакетик с сушёными яблоками («в дороге погрызёшь») и потребовала, чтобы я непременно приехала на её день рождения в этом году, не пропустила, как в том. Сашка стоял на крыльце, и я видела, что ему хочется что‑то сказать, но он стесняется.

– Сань, – окликнула я. – Книжки твои списком у меня хранятся надежно, не переживай, не потеряю, не забуду. Как найду их все – отправлю тебе. И с Машей своей дружи, не воюй. Помнишь?

– Помню, – буркнул он, краснея.

Кузя проводил меня до самой калитки, ткнулся мокрым носом в ладонь.

Я села в подъехавшее междугороднее такси – снова новая «Волга», чистая. Одна я, не «вскладчину», и это было приятно – ехать одной, молча, смотреть в окно на зимнюю природу вдоль трассы…

Машина тронулась. Я обернулась – мама махала рукой, отец стоял рядом, бабушка что‑то кричала вслед, Кузя бегал у забора. Маленькая фигурка семьи на фоне заснеженного посёлка становилась всё меньше.

И у меня снова защипало в носу.

Странное было чувство. Я ехала к ним за теплом – и получила его, через край. Меня любили просто так, безусловно, без расчёта. И именно поэтому я уезжала. Потому что я была не отсюда. Не из этого посёлка, не из этого тепла, не из этой медленной честной жизни. Я была акула, а акуле в тихом деревенском пруду нечем дышать.

Но по щеке всё равно предательски покатилась слеза…

«Ничего… – подумала я, отворачиваясь от окна и доставая телефон. – Подзарядилась – и хватит. Теперь работать.»

В телефоне ждало сообщение от Алексея: «Когда вернёшься? Очень соскучился».

Я посмотрела на экран. Подумала секунду. Набрала: «Уже еду. Черкану как доберусь до дома.» Без «соскучилась», без смайликов. Ровно, тепло, с дистанцией.

Поводок натянулся. Машина шла на север, к городу, к моему сайту, к моей гонке с человеком, которого я ни разу не видела в лицо, но знала его фамилию на букву «Д». Заснеженные поля летели за окном белыми пустыми страницами.

– Погнали, Вершинина, – сказала я тихо, самой себе. – Каникулы кончились.

Жара ждёт!

Артём

Маму я поздравил с наступающим Новым годом тридцать первого, ближе к обеду, люблю делать важные дела заблаговременно. По возможности. Чтобы потом спать спокойнее. Голос у неё был счастливый, уже чуть подвыпивший. Она говорила про оливье, про какой‑то новый сервиз, который купила на премию, спрашивала, тепло ли я одеваюсь и ем ли нормально. Я говорил «да, мам», «конечно, мам», «всё хорошо», и ловил себя на странном раздвоении.

Потому что женщина в трубке была мамой Артёма Дорохова. Не моей. Моя осталась там, в прошлой жизни, и её я хоронил сам, в две тысячи двадцатом году, в конце. От осложнений из‑за китайского вируса, кстати… Коронавирус, который… Китайский.

Мама у меня была достаточно сильным юристом в области семейного права. И мы с ней были близки; мне посчастливилось избежать вот этой промывки мозгов, принижающей мою значимость, как мужчины. В отличие от некоторых моих знакомых. Напротив, если говорить именно о маме… там было что‑то вроде того легендарного «А ну, брось каку!», где ка́кой выступал ЗАГС. Она мне часто говорила: «Не спеши, сынок, жениться. Не стану защищать своих… скажем так, „коллег по гендерному цеху“. Ибо это было бы лицемерием. Я вижу всю эту ситуацию изнутри, каждый день сталкиваюсь по работе – такой кошмар. Мужчина у нас законодательно не защищен в плане семейных дел. Чуть что, солнце не так ярко светит, кошка мяукнула сильно громко, прыщик на лбу вскочил – подаст на развод моментально твоя пассия, ограбит, поставит на алименты и ребёнка захватит в заложники. И даже не надейся, что все алименты пойдут на ребёнка. Ох… Очень высокий процент разводов в наше время. Очень… Система поощряет женщину за развод. Оно тебе надо? Мишенька, настоящей любви штамп в паспорте не нужен. Девушка, которая искренне тебя любит, никогда не станет требовать, чтобы ты её взял замуж и ставить ультиматумы».

По юности она мне это говорила минимально, но с каждым годом и вплоть до… двадцатого – всё больше и больше, констатировала ухудшение ситуации. А потом добавляла: «Грустно это всё – суть мужчины постепенно сводится к технической функции: работай на трёх работах, пока не сдохнешь, желательно до пенсионного возраста. Береги себя, Миша».

Не послушал маму, доверился процессу в ранние годы, женился на Насте. Всем говорил: «Она не такая. Она особенная. Моя девочка». Появился сын Егор.

А потом… развод, судебные тяжбы, длительные курсы у психотерапевта…

Я имею в виду настоящего профессионала с профильным образованием. Не кого‑то вроде эмм… условной «Яночки», которая «раздвигает ворота» и сама же ржёт от дичи, которую творит.

Не, не, не. ЗАГС – мимо. Помню, у меня в прошлой жизни был хороший знакомый бизнесмен, старше меня, опытнее, мудрее. Изначально – крупный клиент, который потом стал… да другом он стал, да!

И вот он мне говаривал ещё в начале нашего знакомства, когда обсуждали с ним уже не только работу: «Мишаня, запомни! Нет никакой „твоей девочки“! Есть твоя очередь».

Но, с Леной мне клёво, это факт. Ни о каких ЗАГСах и речь быть не может!

Возвращаясь к маме Артёма Дорохова, моей новой маме – и тут ощущалась материнская безусловная любовь. Как я понял, она была простой женщиной и своей простой искренней любовью любила вот это нескладное тело со всклокоченной чёлкой, проявляла заботу, я не имел никакого морального права обрывать её радость своей внутренней адской кухней. Так что я был как всегда – хорошим сыном. Чужим хорошим сыном.

Привыкаешь.

– Ты вот к нам не едешь, но… там один Новый год‑то встречаешь? – забеспокоилась она под конец.

– Нет, мам. С друзьями. И с девушкой.

В трубке аж задохнулись от любопытства.

– С девушкой⁈ С какой? Как зовут?

– Лена. Студентка ВУЗа. Хорошая. Потом как‑нибудь расскажу. Мне с ней комфортно.

Это «потом расскажу» я выдал автоматически, и сам же мысленно крякнул. Потом. Ага. Когда‑нибудь в следующей жизни, мам. У меня их, как выяснилось, бывает по нескольку. Хахаха!

Мы ещё немного поболтали о том, о сём, поздравили ещё раз друг друга, я поздравил ещё раз всю семью. Положив трубку, я подошёл к окну, постоял. Снег валил ровно, без ветра, как и положено приличному новогоднему снегу. Город готовился, мигал гирляндами в окнах, тащил с рынков мандарины и ёлки. А я думал про то, что у меня сегодня запланировано развлечение, от которого взрослая голова слегка морщилась, а молодое тело откровенно подпрыгивало.

И да, я сказал, что мы поболтали ещё немного. А почему немного? Да потому что это был по большей части дежурный созвон. Хехе. Как я и сказал, люблю делать важные дела заблаговременно. И для другого важного дела отделения банков не работали тридцать первого декабря. А чуть до этого – работали. И вот чуть до этого мы как раз и более полноценно поговорили по телефону, хотя и не обо всём – в основном об их делах в семье… А потом мне нужно было бежать по работе. И вот продолжили сегодня. Но главное, почему я звонил – чтобы сказать маме, чтобы они ждали от меня подарок в тот день. Небольшой скромный подарок от Артёма на Новый год. Я в тот день, после телефонного разговора, в отделении банка перекинул маме на сберкнижку сто пятьдесят тысяч рублей. На улучшение жилищных условий или типа того. Может де‑юро они мне и не семья, но фактически, в родственном смысле, они – всё, что у меня есть тут.

Мама плакала в трубку, пыталась отказаться. Но я мягко, ласково убедил принять…

* * *

«Raskolbass».

Клуб этот в этой реальности гремел зачётно, я его помнил. Как‑то захаживал пару месяцев назад разок на тусу с Китом и Филей. Двухэтажный, в центре, с пафосом ровно той дозировки, какую могла переварить обеспеченная тюменская молодёжь две тысячи пятого. Сюда возили звёзд, сюда ходили мажоры. Не самый элитный клуб, из тех, что закрытые и одна только членская карта стоит кучу денег, но и не бомжатних для шестнадцатилетних оболтусов. Вполне себе ну уровне клуб, представительский.

Старожилы говорят, на его открытие во второй половине девяностых приезжали аж сами The Prodigy (да, тут они тоже были и тоже отжигали в топах мировых чартов). Smack My Bi*ch Up, так сказать. Уж не знаю, сколько тонн денег им за это отвалили, но, судя по отзывам знающих, группа отработала свой концерт знатно, Кит Флинт зажигал публику не по‑детски.

Надеюсь… Надеюсь, в этой реальности его жизнь сложится лучше, чем в моей.

Итак, Raskolbass, предстоящий Новый две тысячи шестой год.

В этой ветке реальности Benny Benassi со своим «Satisfaction» выстрелил почти на год позже, чем у меня. И если в моём мире к концу две тысячи пятого хайп уже чуть‑чуть остывал, то здесь сейчас был самый пик. Та самая клубная истерия, когда трек крутят из каждого утюга. И «Raskolbass» каким‑то чудом – деньгами, связями, не знаю чем – умудрился затащить Бенни на новогоднюю ночь. С живой концертной программой. С Полом и Виолеттой, то есть со своим шоу‑проектом The Biz.

Билеты, понятно, стоили конских денег. Ночь новогодняя, звезда заграничная, спрос бешеный. Для нынешнего меня – мелочь, которую я бы и не заметил. Приятное чувство, что уж там.

Я заехал в клуб заранее, в будний день, поговорил с администратором – вёртким парнем в дорогом пиджаке, который сразу почуял платёжеспособного клиента и засуетился. Забронировал VIP‑столик поближе к сцене. Заказал нормальную еду, не клубную пластмассу. Hennessy и Rémy Martin – потому что так положено, и потому что гости должны видеть, что хозяин вечера не жмётся.

Столик взял на четверых.

Я ведь не только Лену вёл. Я вёл и Кита, как моего ближайшего соратника.

Своим я к Новому году раздал премии – нормальные такие премии, достойные. «Дешёвый» работодатель в итоге всегда платит дороже, эту истину я помнил ещё с прошлой жизни. Но Киту хотелось сделать что‑то отдельное. Парень тащил на себе половину технической рутины, прикрывал мне спину, не задавал лишних вопросов вслух, хотя в голове у него этих вопросов наверняка был полный ежедневник, как обычно. Как в том меме про собаку‑подозреваку. Так что я позвал его с собой. И чтобы он взял с собой свою девушку Настю.

– Raskolbass? Ты серьёзно? – переспросил он по телефону. – Туда же фиг попадёшь в новогоднюю ночь. Да и дорого, по‑любас!

– У меня столик. На четверых. Бери Настю, оденьтесь поприличнее.

Пауза.

– Артём, не, а это… сколько вообще стоит?

– Это, Денис, мой тебе дополнительный подарок, особенный. За особенный вклад в моё дело. Сколько стоит – не твоя забота. Твоя забота – приехать и расколбаситься.

Он что‑то пробурчал в трубку смущённое, но я слышал, что доволен. Кит вообще нечасто чему радовался открыто, всё больше прищуривался и помалкивал. А тут – пробрало.

* * *

Тридцать первое декабря. Лену я заехал забрать в десятом часу вечера, на такси – она дома у себя готовилась, наряжалась. По случаю Нового года заказал премиальное такси – Mercedes‑Benz S‑Class.

Она вышла, и я на секунду залип. Чёрное тёмное, простое, без блёсток и стразов, которыми в нулевых обвешивались, как новогодние ёлки. Волосы уложены. Минимум косметики. Она вообще умела вот это – выглядеть дорого через простоту, а не через бренды и макияж. Чувствовался класс девочки из обеспеченной семьи, которой не надо доказывать, что у папы деньги. При этом ещё и с отличным воспитанием.

– Ну ты прям… Ого… – сказал я, слегка потеряв дар речи.

– Сам ты прям, – она улыбнулась смущённо и оглядела меня, задержалась на новой рубашке, пиджаке, виднеющиеся под зимней верхней одеждой. – Костюм‑то откуда? Я тебя в повседневке привыкла видеть, типа свитеров, жилеток. В шкафу что ли держал и я не заметила?

– Ага. Для особых поводов. Он всегда висел там, в черном кожухе, у стенки. Вот ты и не обращала внимания.

Лена была в предвкушении, искренне сияла. Никакого расчёта, никакого зудящего корыстного оттенка. Нормальная девчонка радовалась нормальному вечеру. Я давно перестал у неё что‑то выискивать.

Мы заехали за Китом и Настей. Настя – тихая светленькая девушка, миниатюрная, поначалу зажатая – видно было, что и клуб такой ей в новинку, и компания незнакомая. Они недавно были вместе, меньше двух месяцев. Но Лена с ней быстро сошлась, защебетали о чём‑то своём на заднем сиденье, и к клубу мы подъехали уже почти как старые знакомые.

Я сидел на переднем пассажирском сидении Mercedes‑Benz, а они втроём – сзади.

* * *

Внутри было то, чего я и ждал. Дым, мигающий свет, музыка, бьющая в грудину. Местный популярный диджей выступал на разогреве у Benny Benassi. Толпа красивых молодых людей, потративших на сегодняшнюю ночь половину месячной зарплаты, а кто и больше. Я провёл наших к столику, и Кит, увидев расположение – почти у самой сцены, – тихо присвистнул.

– Слушай, это вообще… – он не договорил, махнул рукой.

– Садись, Денис. Расслабься. Сегодня ты мой гость и просто отдыхай, кайфуй.

Официантка принёсла закуски, напитки, бутылки с коньяками, лимон, нарезанный дольками. В дополнение к основному заказу я попросил принести одну бутылку шампанского – чисто для соблюдения традиции в полночь. Лена и Настя разглядывали зал, Кит косился на сцену, где техники докручивали аппаратуру к выступлению главного гостя. Я налил всем, включая себя, коньяка. Но себе налил поменьше вполовину.

– А ты чего себе налил как воробушек? – Лена кивнула на мою стопку.

– Я за рулём моральным. Кто‑то же должен вас потом по домам развозить. Хаха.

– Чего?

– Да просто я не любитель пить, если ты до этого заметила. Давно не пил. Вот, поэтому и микроскопическими порциями.

«Ой, я когда выпью, становлюсь такой дурной…» – вспомнил с улыбкой я слова девушки в фургоне в «Не грози Южному Централу…», Тиша вроде.

Не, ну а как? Просто я не пил, чтобы вот прям конкретно, уже почти год – сознательно, с того самого марта. Голова мне нужна была трезвая, и контроль я терять не любил. Особенно в такой год, когда я при помощи «особой магии» занёс кучу денег и находился у опасных людей «на карандаше». Мало ли как отреагирует мой организм на лютую пьянку. Тем более, даже не мой, а другого человека. Но, что ещё тревожнее, надравшись, можно же и взболтнуть лишнего. Так что, всё по уму надо было делать.

Хотя, конечно, Новый год есть Новый год.

* * *

В перерывах между танцами, на сцену выходил ведущий, орал в микрофон, толпа ревела. Такой дерзкий, без тормозов, в ярком цветастом костюме. Некий МС Ржавый Гной. Кого‑то мне он напоминал из моей прошлой реальности. Хмм… А, точно! Роман Трахтенберг! Видимо, и тут такой образ в эти годы у ведущих был довольно популярен.