Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 76 страниц)

Я поставила недопитый чай на стол. Стакан был горячий, и пальцы ещё покалывало от тепла. За окном уже темнело, а в доме всё ещё стоял тот особенный послепоминальный беспорядок: чашки, тарелки, остатки еды, сдвинутые стулья. Люди разошлись, и от этого дом вдруг стал слишком большим и тихим.

– Вы поедете со мной. Пока поживёте у меня, потом куплю квартиру.

– Куда мы поедем, Марин? А дом?

– Закроем. Или продадим. С твоим тоже надо будет решать, сдавать или продавать.

Бабушка отодвинула чашку.

– Я тут почти семьдесят лет живу. У меня огород. Куры, за ними кто смотреть будет?

– С соседями договоримся. Деньги оставлю на первое время. Без кур обойдемся. Всё, что надо – купим в супермаркете.

– В супермаркете… Ты на всё деньги оставить можешь. А жить мне там как? Я ж деревенская, не городская! Ты подумала об этом, Марина?

Глава 12

Артём

Кафе «У Вазгена» стояло на выезде из города, между шиномонтажом и заправкой. Неподалеку от кафе «Домашняя еда у Ашота». Я приехал без десяти восемь и минут пять просидел в машине, глядя на вывеску. Две буквы в ней не горели, и получалось «У азге а». Ну, хоть не «У зге». Мелочь, а настроение чуть поднялось.

Внутри было пусто. У входа торчал автомат с игрушками, набитый плюшевыми медведями, и морды у них были такие унылые, что мне захотелось скинуться и вытащить хотя бы одного. За стойкой скучала женщина в фартуке. Из кухни тянуло шашлыком, и я вспомнил, что с утра съел только бутерброды с чаем, а в обед лишь перехватил на ходу один хот‑дог с баварской сосиской, со стаканчиком кофе. Живот заурчал так, что я на всякий случай откашлялся.

Парень сидел за дальним столиком, спиной к стене. Лет восемнадцать‑девятнадцать, худой, куртка расстёгнута, шапка лежала рядом с кружкой. Он увидел меня, привстал, прищурился, порассматривал пространство за мной у входа (видимо, переживал, не привёл ли я кого), посмотрел в окна, сел обратно, потом опять приподнялся над стулом. Я подошёл первым, чтобы он наконец определился.

– Артём Сергеевич Дорохов?

– Просто Артём. Тебя как?

– Просто Юра я…

Мы пожали руки. Ладонь у него была холодная и чуть влажная, он её тут же вытер о джинсы и сам этого смутился. В кружке плескалось что‑то тёмно‑красное. Каркаде. Характерный запах. Он потягивал его мелкими глотками, растягивая, как будто чай мог закончиться раньше разговора.

Я заказал латте. Женщина в фартуке спросила, большой или обычный, и я сказал большой. Вечер обещал затянуться.

Пока мне готовили кофе, мы молчали, сидя друг напротив друга. Юра разглядывал автомат с медведями, я разглядывал Юру. Обычный парень. Куртка средняя, кроссовки мокрые от каши на улице (это я заметил ещё когда направлялся к нему), на шее шнурок от телефона. Для подставы от Ивановых он был слишком юный и слишком дёрганый, туда бы прислали кого‑нибудь постарше и поспокойнее.

Латте принесли в высоком стакане с ложкой на длинной ручке. Я размешал пенку, чтобы занять руки.

– Почему ко мне? – спросил я первым. – У Лены есть отец. Он этим занимается плотнее, чем я… Давай, Юра, не молчи, начинай говорить.

Юра покрутил кружку за ручку.

– Я про него читал, и по телеку видел. Он… ну, суровый такой. Стоит, смотрит, и вокруг все замолкают. Я бы к нему подошёл и сразу забыл, зачем пришёл. А вы помоложе, почти ровесник, ваши видео внушают спокойствие и доверие.

– Это всё весомые аргументы?

– Для меня да.

Я кивнул. Логика была понятная и даже трогательная. Аркадий Леонидович действительно умел одним появлением снизить громкость в комнате. Я его знал уже достаточно и до сих пор иногда ловил себя на том, что выпрямляю спину, когда он входит.

– Ты Кирилла откуда знаешь?

– Компания общая. Не закадычные друзья, но тем не менее близки, общаемся. Он всегда на машине приезжал, все к нему и липли.

– На «Крузаке»?

– Ага. Мамин, говорил. Но ездил он, мама, по‑моему, за руль вообще не садилась. Он на нём и на дискотеки, и на дачи, и просто так по городу, ночью, погонять. Гаишники его тормозили, он звонил папе, и через десять минут ехал дальше. Я сам пару раз видел, потому что сидел в этот момент в машине. Там ведь не только отцом всё ограничивается. У отца на таком посту и менты на аналогичных постах в друзьях. Все замазаны. Поэтому отмазаться от рядового гаишника – это изи.

Все замазаны… Парень шарит.

Я про обилие нарушений ПДД уже знал от Аркадия. Но одно дело цифра в справке, и совсем другое, когда парень напротив говорит «я сам видел». Цифра лежит на бумаге, а это сидео передо мной и пило каркаде.

– Понятно.

Юра ещё раз отхлебнул каркаде и полез в карман куртки. Достал телефон, «Нокию» из среднего ценового сегмента с потёртыми кнопками, в прозрачном силиконовом чехле с кожаными вставками, тыкнул, включив экран и положил на стол между нами. Экран был повёрнут ко мне.

– Вот. Он мне писал. Кирилл. В тот вечер.

Я не сразу взял телефон. Посмотрел сначала на экран, потом снова на Юру. Он глаз не отвёл, только поджал губы.

– Читайте. Там немного…

* * *

Сообщений было три.

Первое, судя по временной метке, пришло вскоре после ДТП. Время наезда я знал наизусть, как номер своего паспорта. Получалась разница в двадцать минут, за которые он успел выкрутить руль обратно на дорогу, уехать и достать телефон.

«Кажется, сбил тёлку какую‑то! Прикинь, Юрбас!».

Я прочитал и перестал слышать кухню, будто кто‑то убавил громкость. Уши заложило от скачка давления. Ложка в стакане с латте стояла неподвижно, и я разглядывал её, потому что смотреть на экран второй раз пока не получалось. Через несколько секунд получилось.

Я снова прочитал строчку. Потом ещё раз, уже медленнее. Буквы никуда не исчезли. Они остались теми же самыми. Должно быть, мне трудно было поверить в увиденное.

Второе сообщение, через некоторое время в тот же день.

«Я бухой и обкуренный. Ахахах! Вот прикол!»

И три жёлтых рожицы с открытыми ртами.

Я почувствовал, как внутри что‑то неприятно провалилось. Не от самого признания. От интонации. Будто человек не только не понимал тяжести того, что сделал, но и считал это событие удачным поводом посмеяться.

Третье, через двадцать минут после второго.

«Лан.:) Пофиг. Батя разрулит, он всегда находит что придумать».

Я положил телефон на стол экраном вверх и убрал руки. Они у меня, оказывается, слегка подрагивали, и я сунул их под стол, на колени. Юра заметил и отвернулся к окну.

На улице шёл обычный городской вечер. Редкие машины проезжали мимо, в кафе звякала посуда. Всё вокруг продолжало существовать так, будто в этих трёх сообщениях не было ничего способного перевернуть человеку жизнь.

Мальчик с папой‑начальником, машина числится на маме, множество нарушений правил дорожного движения. Никто не ждал, что он трезвый ехал в библиотеку.

Максимальный инфантилизм с непониманием личной ответственности за совершаемые действия.

Хуже всего в этих трёх строчках был кураж. Пацан только что размазал человека по тротуару, и первое, что он сделал через несколько минут, это написал знакомому со смайликами, как про удачный прикол. «Ахахах». Собственно, он дословно и сказал: «Вот прикол!». А Лена в это время лежала на Холодильной с пробитым лёгким и сломанной ногой, а он ржал в телефон.

Я где‑то читал, что о человеке лучше всего говорит то, что он делает в первые полчаса после поступка. Кто сказал – забыл, может, сам сейчас и придумал, в этом кафе с медведями. По трём строчкам я Кирилла Иванова уже приговорил, и пересматривать приговор не собирался.

Но приговорил не к убийству, как кто‑то с горячей головой мог бы подумать. За такое можно и присесть на много лет. «За такое» – не в смысле «за такое деяние», а «за такое говно». У которого ещё и отец – высокий начальник, вся семья которого виртуозы в том, чтобы публично строить из себя жертв обстоятельств.

Я поднял взгляд на Юру. Он сидел напротив, сжав ладонями кружку, и выглядел теперь совсем подавленным, больше, чем когда я пришёл. Между нами лежал экран с тремя сообщениями, и я вдруг подумал, что для него эти несколько строк, наверное, уже давно стали чем‑то вроде занозы, которую невозможно достать.

Юра смотрел на меня и ждал. Я поднял глаза.

– Он тебе так пишет всегда? Со смайликами?

– Всегда. Он вообще… ну, весёлый. Все ржут, когда он рядом. Я тоже ржал.

Он сказал «ржал» и скривился, как от кислого.

– То есть ржал того, когда он был рядом. А не от его сообщений после наезда…

– После этого перестал?

– После этого я дня три телефон в руки брать боялся. Открою, а там это, и сразу закрою. А через какое‑то время опять лезу, проверить, вдруг привиделось.

Он говорил всё быстрее, будто теперь, когда начал, уже не мог остановиться.

– Я сначала думал, что если никому не покажу, то как будто этого и не было. Глупость какая‑то.

– Я смотрю, в тот вечер только его сообщения. Ты ему не ответил. Почему? – спросил я.

Юра посмотрел на экран, но брать телефон не стал.

– Я испугался дикости его поступка… Никак не смог это прокомментировать. Потом через неделю в компании видел, он вёл себя как обычно. Ну, чуть тише. Я тогда думал, может, показалось. Может, он никого не сбил, просто по пьяни бредил.

– А потом?

– А потом по телевизору показали. Про девушку, про Макеева. Улица совпала, время совпало. Я сложил. Вернее, показали‑то не потом, это я увидел потом. Не очень интересуюсь новостями, политикой всякой.

– А стоило бы, Юра. Ты уже взрослый человек.

Он кивнул, будто спорить с этим ему было нечем.

Он снова взялся за кружку, и я увидел, что каркаде в ней почти не убавилось. Держался за неё, как за поручень в автобусе.

– Неделями сложить не мог, – сказал он тихо. – Точнее, сложил‑то сразу, а прийти не мог.

– Чего боялся?

Он пожал плечами и поднял глаза на медведей в автомате.

– Всего подряд. Что Кирилл узнает, что папа его узнает, а папа у него полгорода знает. Что меня в компании потом… ну, понятно. Ещё боялся, что вы мне не поверите. Или наоборот, поверите, что‑нибудь сделаете, а виноватым в итоге окажусь я. В общем, думал, что мне в любом случае прилетит, если только не залягу на дно.

Он говорил уже совсем тихо. В какой‑то момент перестал смотреть на меня и уставился в стол.

– А что изменилось?

– Внутри что‑то перевернулось. По телеку сказали, что девушка очнулась. И я подумал, ей же наверняка захочется узнать правду, кто это был на самом деле. Почему… За что… А то они там уже вторую версию придумывают, я слышал. Сначала руль сломался, теперь ему плохо стало.

Он фыркнул.

– Им плевать на Лену. Им главное – отмазать младшего. Плохо ему стало, ага. Я эти эсэмэски наизусть выучил.

На последнем слове голос у него дрогнул.

– Я понял, что Лена и её окружение имеют право знать правду, даже если мне очень страшно…

И он замолчал.

Я его не стал добивать. Нечего было добивать, он и сам справлялся. Девятнадцать лет, общая компания, папа Кирилла – босс в региональном департаменте. Я в его возрасте, в первой своей жизни, тоже не был героем. Я в его возрасте вообще, по‑моему, в основном пиво пил и в «Диабло» рубился. И не думал о высоких материях.

Разница была только в одном. Тогда мне не приходилось решать, что делать после того, как мой приятель сбил человека и написал мне об этом с тремя смеющимися рожицами.

– Ты пришёл. Это главное.

Он кивнул, не поднимая головы.

* * *

– Я сниму экран, – сказал я. – Разрешишь?

– На что?

Хороший вопрос. Телефон у меня был с камерой, но такой, что на снимках любой текст превращался в кашу. Вернее, не совсем в кашу, телефон‑то хороший для своего времени, но… Но была идея получше. В машине, в бардачке, лежала камера для роликов. Я её возил с собой уже месяц, с тех пор как объезжал сервисы. А до новых роликов пока руки всё никак не доходили из‑за всей этой чехарды в моей жизни.

– Подожди минуту.

Я вышел на улицу. Снег валил мокрый, крупный. Пока дошёл до машины, плечи промокли. Камера лежала там, где я её оставил. Я достал её и на секунду задержал руку на дверце бардачка, посмотрев в лобовое стекло. В голове мелькнуло неприятное ощущение: если аккумулятор сядет сейчас, второго шанса может не быть…

Я проверил индикатор зарядки. Половина.

Половины хватит.

Я вернулся, отряхнулся у автомата с медведями и сел обратно.

Свет в кафе был жёлтый и слабый. Я из вежливости попросил у женщины за стойкой разрешения пересесть под лампу у окна, и она пожала плечами. Юра тоже перебрался, вместе с кружкой.

Он положил телефон на стол и не отпускал его сразу, словно всё ещё сомневался, стоит ли вообще позволять мне это делать. Всё ещё побаивался парнишка. Потом разжал пальцы.

Первое сообщение снял целиком, вместе с номером отправителя и временем. Потом ближе, только текст. Потом чуть сбоку, чтобы блик от лампы не ложился на слова. Второе и третье сообщения прошли по той же схеме.

Я старался не торопиться. Один раз навёл резкость, сделал снимок, проверил. Потом ещё один. В голове всё время сидела простая мысль: эти фотографии должны быть читаемыми даже не для меня сейчас, а, главным образом, для человека, который увидит их и будет знать, как использовать по назначению. Для Аркадия и их семейного адвоката.

Я убрал камеру и понял, что не помню, что снял.

Руки сделали, глаза видели, а голова в это время была где‑то на Холодильной. Попал ли номер в кадр на втором сообщении, я сказать не мог. Читается ли время на третьем, тоже.

Блин, у меня ОКР что ли развивается? Ну нафиг! Надеюсь, что нет!

– Погоди. Ещё раз, – сказал я. – После увиденного думается только об увиденном. Мозг отключается.

– Да, конечно, Артём.

Я снова включил камеру.

Второй заход я делал уже медленно. Каждый снимок смотрел на экране камеры, увеличивал, проверял цифры. Номер Кирилла в верхней строке, дата и время, сам текст, смайлики. Всё читалось.

Я пересмотрел первый кадр. Потом второй. Потом третий. На четвёртом задержался дольше, чем требовалось. Время было видно. Номер был виден. Текст не расплывался. Даже жёлтые рожицы смотрели на меня своими идиотскими открытыми ртами.

Теперь это было не просто сообщение на чужом телефоне. Это была зафиксированная вещь.

Пока я держал камеру над Юриным телефоном, у меня перед глазами всплыло:

[Матрица: битые пиксели]

Над его «Нокией». Аккуратная надпись, серая, как всегда.

Я чуть не ухмыльнулся вслух. Что было бы крайне неуместно для ситуации. Спасибо, дорогой интерфейс. Очень ценно. Передо мной лежит доказательство того, что человек сбил мою девушку пьяным и обкуренным, а мой уникальный дар сообщает мне, что у телефона свидетеля три битых пикселя в левом нижнем углу. Гениально. Как всегда, точно по делу. Ладно хоть что тег не показал уровень качества отображения тех сообщений по шкале ахреневания. И на том спасибо!

Я мотнул головой, и надпись пропала.

– Что? – спросил Юра.

– Ничего. Мысли.

Он снова посмотрел на свой телефон. Теперь уже без всякой улыбки.

Сообщения я попросил не удалять. Ни в коем случае. И телефон не терять, не менять, не давать никому. Юра сказал, что телефон у него один и он всё прекрасно понимает.

* * *

– Вы меня не называйте, – сказал он, когда я убрал камеру. – Ладно? Ну, что это от меня.

Я отпил латте. Он уже остыл и стал каким‑то слишком приторным и невкусным. Несколько секунд я смотрел в стакан, прежде чем ответить. Хотелось дать ему простой ответ, который снимет страх. Но простой ответ здесь был бы ложью.

– Юр, я тебе честно скажу. Не могу обещать.

Он встрепенулся.

– Почему?

– Потому что есть разница между «не назову» и «не смогу не назвать». Первое я тебе обещаю прямо сейчас. Никому. Ни отцу Лены, ни следователю, ни друзьям. Сам, по своей воле, я твоё имя не скажу.

Он чуть расслабил плечи, но ненадолго.

– А второе?

– А второе… Смотри. Эти запечатленные факты его сообщений сами по себе следователю ничего не дают. Кто угодно мог набрать такой текст на любом телефоне и щёлкнуть его камерой, подфотошопить номер, метки. Чтобы они стали доказательством, нужен твой аппарат с сим‑картой, с датой, с реальным номером Иванова‑младшего в отправителях. Дойдёт дело до нормального следователя, и он первым делом спросит, откуда у меня эти медиа. Тогда мне придётся или врать ему, или называть тебя.

Юра молчал, не зная, как возразить.

Он несколько раз провёл большим пальцем по краю телефона. Потом посмотрел на меня.

– А если вы скажете, что вам снимки скинул какой‑нибудь сопереживающий аноним?

– Юра.

Я посмотрел на него той суровой улыбкой исподлобья, которая вызвала в нём дикое смущение от собственной тупости и он даже покраснел.

Он отвернулся к окну. За стеклом так и шёл снег, фонари расплывались в мокрых разводах, и несколько секунд мы оба молчали.

– Жопа…

– Надо, Юра, надо. Будь смелым до конца, раз начал. Тут не может быть никаких полумер.

Он стиснул зубы.

Глава 13

Артём

– Врать я не стану, и правильность тут ни при чём. Если меня поймают на вранье про источник, все мои доказательства превращаются в мусор, а Лена остаётся ровно с тем, что у неё сейчас. Понимаешь?

Он долго смотрел на стол. Каркаде в кружке стояло тёмное и неподвижное.

– Понимаю, – сказал он наконец. – Да и ладно уже, пусть. Ты прав. И про смелость, и про полумеры.

– Точно?

– Я это неделями таскал, как груз на душе. Хватит.

Я кивнул и подумал, что всё же он взрослее, чем сам о себе думает. Так тоже бывает.

– Сколько я тебе должен?

Юра замахал руками так, что чуть не сбил кружку.

– Ничего. Ты чего? Шутишь что ли? Мне и так стыдно, что я столько тянул, а тут ещё деньги брать. Я же не услугу тебе предоставляю, а делаю то, что моя совесть велит. Пусть и совесть моя трусливая… Эхх…

– Ты не тянул, ты пришёл.

– Через хрен пойми сколько времени.

– Всё лучше, чем никогда.

Он замотал головой, и я не стал настаивать. Бывают ситуации, где деньги только всё портят, и эта была из таких.

Женщина в фартуке подошла спросить, будем ли мы что‑нибудь ещё. Я посмотрел на Юру, и он помотал головой. Я попросил счёт и, подумав, добавил к нему три шашлыка навынос. Два себе, один ему. Юра начал отказываться, но я сказал, что это ужин, тоже по велению совести, а не оплата, и он замолчал.

Оставалось ещё одно, и я чуть не забыл про него.

– Слушай. Когда ты звонил, ты в трубку сказал что‑то типа «Марина, блин». Что за Марина? Она к этому какое‑то отношение имеет?

Юра нахмурился и уставился на меня, будто я перешёл на другой язык…

Марина

– Бабушка… – произнесла я, тяжело выдохнув. – Ты со мной будешь. И Сашка рядом. Я вам отдельную квартиру куплю, большую, просторную.

– Мне большая не нужна. Мне бы дома остаться. Я тут всё знаю.

Она начала складывать полотенце, лежавшее на столе. Углы не сходились, и бабушка развернула его снова.

Я смотрела на её руки. Маленькие, сухие, с выступившими венами. Эти руки прожили здесь почти всю жизнь, знали каждый шкаф, каждую полку, каждый угол двора. Они открывали одну и ту же дверь, вытирали одну и ту же столешницу, кормили тех же кур. И теперь я предлагала ей просто собрать вещи и уехать, будто речь шла о переезде на другую квартиру.

– А на кладбище ходить? Ты когда нас сюда привезёшь, со своей работой?

Я хотела пообещать, что в любой день. Потом вспомнила, сколько раз сама собиралась приехать к живым родителям.

– Будем приезжать, – сказала я. – Машину закажу.

– У тебя всё заказать да купить. А у меня жизнь здесь.

Слова прозвучали без упрёка. От этого они почему‑то задели сильнее.

Я посмотрела в окно избы. Там был тот же двор, который она видела каждое утро. Забор, поленница, сарай, голые ветки. Всё это для меня было набором предметов, которые можно заменить. Для неё – частью жизни, которую заменить уже было нечем.

Я услышала, что она сейчас опять откажется, и поняла, что надо сказать. Даже усилий прилагать не пришлось.

– Сашке пятнадцать. Если с тобой что‑нибудь случится, ему что прикажешь делать? Над твоим телом с бубнами плясать, надеясь на чудо?

Бабушка перестала складывать полотенце.

Тишина после этой фразы оказалась хуже самой фразы.

У меня тут же вспотела спина. Я смотрела на её руки и хотела забрать фразу обратно. Прекрасно же знала, чем надавить. Разговоры с рекламодателями, переговоры с чиновниками, и вот теперь собственная бабушка за кухонным столом.

Я могла бы подобрать слова мягче. Могла объяснить про школу, врачей, город, расстояние. Но выбрала то, что наверняка сработает.

И именно поэтому мне стало чуть‑чуть противно от самой себя.

– Прости, – сказала я. – Я грубовато сказала.

Она потёрла щёку.

– Да всё ты правильно сказала. Это я тут упёрлась. Просто в моём возрасте привычки менять уже очень трудно… А куры… да кому они нужны будут… Эх…

Последнее она произнесла совсем тихо. Я вдруг поняла, что речь была вовсе не о курах. Не только о них.

– Найдём, бабуль. Помогу с домашним хозяйством, со всем. Поедем пока ко мне.

Она согласилась, глядя на сложенное полотенце. Я уже получила нужный ответ и чувствовала себя спокойно, но немного сентиментально.

Никто не спорил, не плакал, не говорил громких слов. Просто в какой‑то момент стало понятно, что бабушка останется без привычной жизни, Сашка – без родителей, а я почему‑то оказалась человеком, который теперь должен решать, где им жить дальше. И как жить.

Причём решать это нужно было не когда‑нибудь потом, а прямо сейчас. Пока бабушка сидела передо мной и всё ещё пыталась ровно сложить старое полотенце, я уже мысленно перебирала районы, школы, квартиры, расстояния и деньги. Так я умела справляться с неприятностями: превращать их в задачи, а задачи – в список действий.

От этого становилось немного легче. И немного страшнее.

Ирине из «Терема» позвонила прямо из посёлка.

– Нужна трёхкомнатная квартира. Кирпичный дом, школа рядом. Для бабушки и брата. В нормальном состоянии. Жить надо сразу, ремонт сейчас не потяну по времени.

Я говорила коротко, почти тем же голосом, каким обсуждала рабочие вопросы. Так было проще.

Ирина уточнила, в какой части города смотреть.

– Желательно ближе ко мне – вы знаете мой адрес. Главное, чтобы Сашка мог сам ходить в школу, а бабушке было куда выйти за продуктами. И по возможности быстрее, пожалуйста.

– Я посмотрю, что есть. Сегодня начну звонить, искать.

– Спасибо.

Я поблагодарила её и вернулась к бабушке.

* * *

С Кузей пришлось договариваться отдельно. Сашка стоял у двери с плеером в руке и смотрел на меня, когда я объясняла, почему пёс пока останется.

– У меня Алиса. Взрослые кошка и собака не уживутся вместе. Купим квартиру и сразу заберём его к вам.

– Ты точно заберёшь?

– Да, Саш. Обещаю.

Он ещё пару секунд смотрел на меня, будто проверял, можно ли этому обещанию верить.

Собак я не любила. Кузя за время нашего знакомства ничего принципиально не изменил. Но брат ждал ответа, и я повторила обещание, чтобы он точно услышал.

Деньги оставила соседке, бабушкиной подруге. Надёжной. Та, которая не пропьёт и мужу не даст это сделать. Попросила кормить пса и присматривать за ним, пока мы устраиваемся. Бабушка долго объясняла ей, где что лежит. Я терпеливо ждала, хотя машина уже стояла у калитки.

Кузя крутился рядом, не понимая, почему все куда‑то собираются без него. Несколько раз ткнулся мордой мне в ладонь, и я машинально погладила его по голове. Он тут же оживился, будто получил подтверждение, что всё будет хорошо. Я отвернулась.

Водитель Вадим загрузил вещи. Сашка сел в наушниках, смотрел пустым взглядом в окно и за всю дорогу снял их только на остановке. Бабушка держала на коленях сумку с документами. Внутрь она положила икону, завернув её отдельно, и теперь время от времени проверяла застёжку.

Я отвернулась к окну.

Дорога уходила назад, и вместе с ней оставался дом, где ещё совсем недавно жил отец, жила мать. Я не хотела смотреть, как он исчезает за поворотами, поэтому считала машины, читала вывески и следила за грязью на стекле. Любое занятие подходило, лишь бы не думать о том, что мы втроём уезжаем.

Дома пришлось освобождать место для вещей. Выяснилось, что моя просторная двухкомнатная квартира рассчитана главным образом на мою просторную жизнь. Сумки оставались в проходе, пока я переставляла обувь и освобождала полку.

Вещи вроде бы были обычные – одежда, документы, какие‑то баночки, бабушкины полотенца, несколько книг, учебники. Но их оказалось слишком много для квартиры, в которой до этого почти всё пространство принадлежало одному человеку. Я вдруг увидела собственную жизнь со стороны: стол, кресло, другая мебель, техника, одежда, книги, кошачьи игрушки. Всё на своих местах. И теперь посреди этого порядка стояли чужие сумки и лежали чужие вещи.

Алиса вышла посмотреть на гостей. Обнюхала бабушкину сумку, потёрлась о её ногу. Потом дождалась, когда бабушка сядет, и забралась к ней на колени.

– Какая ласковая, – сказала бабушка и погладила её.

Кошка заурчала. Мне досталась короткая проверка взглядом, на этом моё участие закончилось.

Я принесла покрывало, укрыла бабушке ноги вместе с хвостом Алисы. Хотя бы кошке вся эта затея понравилась сразу. Она уже лежала поперёк чужих коленей и никому ничего не объясняла. Мне бы так научиться.

Перед сном Сашка спросил, куда убрать свои вещи, чтобы утром мне не мешали. Я показала свободное место и задержалась рядом, хотя он уже отвернулся к сумке.

– Ты мне не мешаешь, Саш. Устроимся понемногу.

Он кивнул, даже не сняв наушников, и я не поняла, услышал ли он меня целиком. Повторять не стала. От одних и тех же утешений меня саму за эти дни уже подташнивало.

Он начал раскладывать одежду аккуратными стопками, стараясь занять как можно меньше места. Я заметила это и хотела сказать, чтобы не переживал, что квартира теперь и его тоже. Но фраза показалась слишком большой и слишком правильной. Я просто показала, куда можно положить остальные вещи.

Ночью бабушка вышла в коридор и долго искала выключатель. Я проснулась, включила свет и показала, где он. Она извинилась, что подняла меня, отчего мне захотелось немедленно расплакаться.

Я лежала и смотрела на неё в полумраке. Маленькая фигура в чужой квартире, босые ноги, ночная рубашка. Она даже здесь старалась не причинять неудобств.

– Бабуль, буди, если что нужно. Серьёзно, я усну потом.

Бабушка погладила меня по руке, прежде чем вернуться в комнату. Я ещё немного постояла в коридоре. В собственной квартире я теперь тоже почему‑то старалась ходить осторожно, чтобы ничего не задеть.

* * *

Ирина нашла квартиру быстро и позвонила, когда я пыталась разобраться с Сашкиными школьными бумагами. Часть мы привезли с собой, за остальными ещё предстояло съездить в посёлок.

– Есть трёхкомнатная по вашим предпочтениям. Дом кирпичный, состояние жилое. Школа рядом, можно пешком ходить. Давайте посмотрим.

Я поехала вместе с бабушкой. Ей предстояло там жить, и командовать выбором обоев я хотя бы не собиралась…

На просмотре бабушка сначала молчала, только в кухне попросила разрешения проверить воду. Потом потрогала батарею и спросила, где здесь покупают хлеб.

Ирина объяснила, как пройти к магазину. Я смотрела на бабушку и ждала. Та ещё раз прошлась по квартире, остановилась у окна.

За окном был обычный двор с детской площадкой и припаркованными машинами. Ничего особенного. Но бабушка смотрела долго, будто пыталась представить здесь своё утро: выйти за хлебом, вернуться с пакетом, открыть эту дверь своим ключом.

– Сашке в школу далеко?

– После просмотра дойдём, проверим, – предложила Ирина.

Мы сходили. По дороге бабушка спросила про остановку и уже на обратном пути сказала, что квартира хорошая. Я выдохнула, хотя до этого старалась изображать спокойного покупателя.

Она даже спросила, сколько здесь обычно платят за коммунальные услуги. Я ответила, что узнаю. Потом ещё раз посмотрела на подъезд и сказала, что лестница нормальная.

Я поняла, что решение принято. Сказала Ирине, что берём.

Оформлением занималась вместе с ней. Приезжала, когда требовалось, перечитывала бумаги по второму разу.

Сделка была оформлена.

Бабушка окончательно решила продавать свой дом, когда мы уже готовились к переезду.

– За домом с душой следить надо, – сказала она. – А квартиранты какие там будут? Петровичи с Кузьмичами да с Иришками всякими? Всё запустят нафиг.

Я посмотрела на неё. Бабушка поправила край скатерти, словно ничего особенного не сказала.

– Значит, оба продаём?

– Оба. Чего уж теперь.

Я ожидала, что она будет держаться за дом до последнего, пытаться найти выход из ситуации, при котором не придётся с ним прощаться. Наверное, поэтому её согласие прозвучало почти неожиданно. Но, похоже, она уже сама поняла то, что мне было страшно произнести: возвращаться туда больше некому.

С домами всё шло медленнее, чем с квартирой. Приходилось отвечать на звонки и повторять, что просто так отдавать их мы не собираемся. Покупатели нашлись на оба, о цене договорились. До окончательных расчётов оставались бумажные дела, поэтому эти деньги я пока даже мысленно убрала из доступных. Они приехали на просмотр тогда же, когда и мы там снова оказались.

Теперь можно было вывозить остальные вещи. Мы снова приехали в посёлок, открыли шкафы, и я довольно быстро перестала понимать бабушкину систему отбора. Некоторые вещи она отдавала соседям сразу. Из‑за других спорила со мной. Мы приехали на такси с Вадимом, как обычно, а в самом посёлке бабушка свела меня с одним мужиком, у которого был свой грузовик. Его там все называли Михалыч. Мы договорились о цене, он подогнал грузовик к домам и мы постепенно носили всё к нему. Что полегче. А что потяжелее – Михалыч с ещё одним соседом помогали перетаскивать. За отдельную плату, разумеется. Коли просишь мужчину помочь тебе что‑то тяжёлое потаскать – нужно ему платить за потраченное время и приложенные усилия. Для меня это было слишком очевидно.

– Это зачем? – спросила я, подняв какую‑то старую кастрюлю.

– А что с ней?

– Ничего. Просто там уже есть таких три. Предыдущие хозяева же оставили много посуды.

– Эта хорошая. Своя. Родная.

Я поставила кастрюлю обратно. Спорить о кастрюле после всего остального мне показалось бессмысленным.

– Швейную машинку заберём, – сказала бабушка, когда я задержалась возле её «Чайки».

– Я и не предлагаю её оставить.

– Ты так смотришь просто…

– Бабуль, я вообще сейчас плохо выгляжу. Загружаем машинку.

То, что не увозили, выставили для продажи прямо там. Что‑то типа американских «гаражных распродаж». Соседи приходили посмотреть, торговались. Я назначала цену, бабушка тут же поправляла, потому что знала, сколько эта вещь стоила когда‑то. Пришлось несколько раз объяснить, что обратно в магазин мы её уже не отнесём.

Сашка носил вещи к машине. В комнате ему попались шахматы, и он отложил их к своим сумкам. Я заметила и ничего не сказала. Боялась спугнуть даже такое небольшое желание взять что‑то с собой.

Кузю он забирал сам. Пёс мешал собираться, лез под ноги и пытался выскочить за калитку. Мне хотелось привязать его до отъезда, но Сашка уже держал его рядом и разговаривал с ним. За последние дни столько слов подряд от брата я ещё не слышала.