Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 76 страниц)

Глава 10

Марина

Доехала.

Кузя добежал до калитки раньше бабушки и упёрся мне лапами в пальто. Я отодвинула его коленом, но он тут же полез снова, пытаясь лизнуть руку.

Бабушка обняла меня через него. Её пальцы зацепились за воротник, и я наклонилась, чтобы ей было удобнее.

– Приехала, – сказала она мне в плечо.

Я погладила её по спине и посмотрела на дом.

Здесь на Новый год меня, помню, усадили за стол и накормили, а я всё ждала, когда начнут чего‑нибудь требовать взамен. Изначально я так думала. Но всё оказалось совсем иначе. С теплом, душой, безвозмездностью. Даже отцовские советы слушала с внутренним спокойствием. Хотя, казалось бы, жизнь повидала, знала побольше, чем он.

Теперь мне захотелось ещё раз послушать его мнение, взгляд на жизнь…

Сашка помог с дорожной сумкой, мы кивнули друг другу молча при встрече. В комнате поперёк прохода стояли табуретки. Я задела одну сумкой и остановилась, не дойдя до гроба.

Отец лежал передо мной, и я смотрела на его лицо. Дома у него всё время находилось занятие, насколько я успела понять за полтора года. Сесть вот так и долго разглядывать его мне раньше в голову не приходило. Да мы и виделись всего ничего.

Теперь он лежал неподвижно, и впервые в жизни мне было некуда торопиться.

Мама подошла сбоку, прижалась щекой к моей щеке.

– Раздевайся, Марин. С дороги поешь.

Я кивнула, хотя от одной мысли про еду подступила тошнота. Разве что небольшой перекус с чаем.

Бабушка рассказала мне всё на кухне. Отец вышел утром к поленнице, где она потом нашла его на земле. Позвала маму, вызвали скорую, но из района та ехала очень долго.

– Инфаркт, сказали. А вечером ещё разговаривали, всё хорошо было.

У меня заболели зубы от сжатой челюсти. Я разжала рот и спросила, сколько он там пролежал до того, как его нашли.

Бабушка покачала головой.

Она не знала. Я почти задала следующий вопрос, про вызов скорой, и вовремя остановилась. Кого я тут собралась допрашивать? Бабушка уже несколько раз повторила про эти томительные минуты ожидания. Ей хватало собственных мыслей, что можно было успеть.

Может, и можно. А может, когда она выбежала к нему, помогать было уже некому. Я сидела за кухонным столом и совершенно ничего об этом не знала.

Потом началась обычная похоронная суета. Та самая, в которой человек ещё толком не успел понять, что произошло, а ему уже нужно решать, где будет могила, кто поедет за гробом, кто встретит машину, какую машину, кому позвонить и сколько денег дать.

У кого‑то был телефон кладбища, у кого‑то номер ритуальной службы, кто‑то уже договорился насчёт венков, но не знал, когда их привезут. Справки лежали в одной папке, документы – в другой, а квитанции почему‑то оказывались отдельно.

Я быстро поняла, что если просто спрашивать «что ещё нужно?», список никогда не закончится. Каждый вспомнит что‑нибудь новое минут через десять.

– Дай мне бумаги, – попросила я. – И скажи, с кем уже договорились.

Я достала блокнот и перелистнула рабочие записи на первых страницах. Потом стала выяснять про машину и кладбище. Отдельно записала, кто занимается поминками и когда привезут продукты.

Нужно было понять, когда заберут гроб, кто поедет на кладбище заранее и кто встретит людей. Где‑то требовалось заплатить сразу, где‑то обещали выставить счёт потом. Один человек говорил, что всё уже решено, а через пять минут выяснялось, что решено было только наполовину.

Бабушка отвечала всё увереннее, ей легче давались вопросы, на которые существовал ответ.

Оказалось, кое‑кому уже обещали заплатить, но сколько именно, никто толком не понял. Я попросила номер, позвонила и уточнила. Следом пересчитала и разделила на пачки поменьше наличные, которые привезла. В комнате детства своей бывшей, одна, спокойно.

Суммы были не такие, чтобы о них стоило переживать (для меня, но для посёлка – ощутимые), но мне всё равно хотелось видеть их перед собой. Так было проще понимать, что уже оплачено, что обещано, а что ещё предстоит.

Деньги любят счёт и порядок.

Независимо от того, какой бизнесмен по характеру. Хотя есть «диванные иксперды», олигофрены, которые кричат, что человек из бизнеса должен быть таким и таким, и никаким другим, но даже при своей своеобразной модели ведения бизнеса, я трезво понимала, что бывают разные. Да даже тот же Ринат – держится гораздо покладистее меня. При этом не простачок. Далеко не простачок.

Кто‑то спокойный, размеренный. Кто‑то напористый, агрессивный, кто‑то многословный, кто‑то молчун, кто‑то закончил магистратуру в Оксфорде, а кто‑то закончил только девять классов… Успех и удача могут настичь каждого. Вот взять, например, того афериста из моей прошлой жизни, из Питера что‑ли. Мутил какие‑то мошеннические схемы – попал в тюрьму, отсидел. Вышел и начал мутить схемы уже с королевским размахом. Поехал в Дубай, начал агрессивно окучивать инвесторов своими сказками о «Поле Чудес, на котором вырастают деревья с золотыми монетами вместо листьев», параллельно изображая роскошный образ жизни с первых же денег. Ещё и другом Павла Дурова прикидывался для пущей убедительности. Собрал полмиллиарда долларов на покупку сверхроскошных автомобилей и на… воздух в уши инвесторов.

Каков результат? Нашли его и его жену по частям в пустыне, а дети остались сиротами.

Какова мораль? Деньги любят счёт и порядок – не важно, агрессивный ли, размеренный ли.

Порядок.

И не кидать людей на деньги, разумеется.

К вечеру у меня появился готовый порядок действий. Рядом с каждым делом стояло имя или телефон. Я могла спросить, готово ли, и получить понятный ответ. С организацией эфира, в общем, было много общего.

Только здесь никто не мог перенести дедлайн на завтра. И отменить мероприятие тоже было нельзя.

Я уткнулась в блокнот и исправила цифру, которую сама же написала не правильно. Бывает. От перегрузки в голове.

На следующий день я несколько раз открывала сумку прямо во дворе, чтобы с кем‑нибудь расплатиться за одно да за другое по похоронному процессу. Проверяла сдачу и просила подождать, когда меня торопили. Одна из женщин сказала бабушке, что внучка у неё деловая.

Я услышала и почувствовала отвратительное облегчение. Значит, со стороны всё нормально, как и должно быть.

На кладбище пальцы замёрзли так, что я не сразу убрала платок в карман. Мама стояла рядом. Я держала её под руку и в какой‑то момент обнаружила, что она сама поддерживает меня за локоть.

* * *

За поминальным столом я включила метки, почти не подумав. Женщина напротив наклонилась спросить про мою работу. Мне захотелось понять, зачем ей это сейчас.

[Любопытство], [Бессодержательная беседа] появилось сразу. Я перевела взгляд чуть дальше и увидела такую же надпись, как первая.

По ощущениям, любопытствовала половина стола. Примерно у трети я прочитала [Скорбь: Искренняя]. Соседка, уже успевшая похвалить меня за помощь семье, поглядывала на мой наряд. Хотя он и не был каким‑то вычурным, но над ней висело [Расчёт: Попросить денег].

У другой женщины метка была вообще забавная: [Интерес: Сколько стоит]. Я не стала уточнять, что именно она собиралась оценивать – меня, одежду или всё моё имущество целиком.

Я попыталась перевести свой взгляд в другую сторону. Женщина, которая «попросить денег» сделала вид, что не заметила и продолжила рассказывать, как теперь трудно жить.

Когда за левым глазом начало покалывать, я убрала метки и взяла вилку, чтобы воткнуть ей в глаз.

Ой. Оговорилась. Чтобы поесть.

Вот зачем я сюда полезла? За стол этот поминальный вместе со всеми. Лучше бы сказала, что мне нужно погоревать в одиночестве и закрылась бы в комнате у себя. Сидят люди за столом, вспоминают отца, заодно рассматривают богатую городскую девушку. Думают о своих корыстных интересах, чтобы им перепала какая‑нибудь помощь.

Хотя, если честно, не все. У некоторых я видела только скорбь.

Мама всё время вставала из‑за стола, чтобы подложить еду или унести тарелки. Я поймала её за руку и попросила сесть.

– Сейчас, Марин. Там ещё надо принести.

– Я принесу. Ты поела вообще?

– Поела. Ну что теперь… Печально всё это, Марина, мы столько лет вместе были с твоим отцом… Эхх… Но что есть, то есть. Такова воля Всевышнего, значит.

Она сказала это спокойно, почти буднично. Как будто произнесла фразу, которую уже несколько раз за последние дни повторила самой себе.

Она высвободила руку и ушла на кухню.

Я решила, что так ей легче, ведь мама всегда кормила всех, кто приходил в дом. Занятие знакомое, сразу виден результат. Чего я от неё хочу, чтобы она легла и плакала?

На столе заканчивалась одна тарелка, появлялась другая. Кто‑то просил хлеб, кто‑то чай, кому‑то нужно было убрать пустые блюда. Работа была совершенно конкретная, и результат появлялся сразу. Возможно, поэтому мама за неё и держалась – чтобы отвлечься…

До ночи она мыла посуду. Я стояла рядом с полотенцем, принимала мокрые тарелки и складывала их. Иногда уговаривала её оставить остальное до утра. Мама отвечала, что почти закончила, и доставала очередную миску, салатницу, тарелку снова и снова.

В какой‑то момент я сама начала торопиться. Хотелось закончить уборку и лечь. Даже тогда я подумала, что мама справляется лучше меня.

Сашка заглянул на кухню, спросил, можно ли уже убрать лишние стулья. Мама разрешила, и он стал носить их, стараясь не задевать косяк. Я хотела помочь, но он отмахнулся.

– Я сам, Марин. Иди спать, если устала.

Я осталась возле раковины и взяла следующую тарелку. Мама заметила, что я смотрю пристально на брата.

– Он помогает, – сказала она. – Мы тут справляемся. Ты за него не переживай.

Мне очень хотелось согласиться, я уже мысленно вернулась в редакцию, где меня ждали отложенные дела. Мама разговаривает со мной спокойно, рядом с ней остаётся бабушка. Сашка тоже помогает, он уже достаточно большой. Значит, можно уехать и дальше помогать по телефону. Я даже собиралась звонить чаще, вполне искренне.

– Если нужно, я ещё побуду, – сказала я.

Мама вытерла руки и поправила съехавшее полотенце у меня на плече.

– Езжай. Работай, доча. Мы понимаем.

Я приняла её ответ сразу, хотя при желании вполне могла задержаться. Олеся и Гера справлялись, никто меня обратно за рукав не тащил. Просто дома с отцовскими вещами мне становилось хуже, а на работе я надеялась отвлечься.

Перед отъездом я набрала диспетчерскую и попросила прислать именно Вадима.

– Он сейчас в Тюмени, – предупредила девушка.

– Это не проблема. Пусть приедет оттуда. Я оплачу дорогу. Мне нужен водитель, с которым я сюда ехала.

Заново объяснять незнакомому человеку, почему у меня такое лицо, я не хотела. Хотя объяснять никто и не требовал. Но с ним поездка ощущалась как‑то комфортнее.

У калитки мама поправила мне воротник.

– Позвони, когда доедешь.

– Конечно. Ты только отдохни сегодня. Бабушка поможет.

Она кивнула. Я села в машину и обернулась уже через стекло. Мама стояла рядом с бабушкой, а Сашка придерживал Кузю.

* * *

В первый день после возвращения Маша привела ко мне кандидата на продажи. Собеседование можно было перенести. Я сама попросила оставить его в расписании.

Роме было двадцать пять, раньше он работал торговым представителем «Кока‑Колы» по сетям. Он разговаривал так свободно, что мне захотелось проверить, умеет ли он слушать. Слишком гладкая речь иногда оказывается заменой содержанию. Особенно у людей, которые привыкли продавать себя не хуже товара.

– Почему ушли?

– Хочу творческой свободы. В большой компании с этим сложновато.

Он на пару секунд задумался.

– Честно говоря, осточертели все эти корпоративные стандарты, костюмчики, лощеность. Вся эта официальщина, чтобы пускать пыль в глаза. На работе мы проводим достаточно большую часть времени. И я не готов её тратить на то, чтобы одеваться так и говорить то, что мне указывает какое‑то тело. Есть задача, я готов её выполнять, но так, как мне комфортно.

– Справедливо. Рекламу продавать придётся по нашим ценам. Свобода будет в пределах здравого смысла. Ну то есть, чтобы не беспределить. Я дорожу деловой репутацией.

– Меня устраивает. Просто там шаг в сторону, и уже объяснительную пишешь. У тебя клиент готов брать, а ты должен сначала правильно отчитаться, почему он готов.

– С начальством разошлись хорошо?

Он впервые задержался с ответом и потёр пальцем край резюме.

– Если совсем честно, поругались.

– Насколько сильно?

– Обратно уже точно не позовут. Марина, а вы совсем ничего не слышали о микроклимате в «Кока Коле»?

– Да особо как‑то не приходилось.

– Понятно… Скажем так, одни из самых ненавистных торговых представителей в FMCG. Вроде как напитки всем нужны по умолчанию, но… Знаете, часто бывает так, что ты одновременно по визитам совпадаешь с другими торговыми. И, если у какого‑нибудь категорийщика в сети разница практически незаметна – сидит у компьютера, в носу ковыряется, по матрице диктует каждому; то в малом бизнесе она чувствуется прямо очень сильно. Смотришь, как ИП или товаровед улыбается другим и говорит: «Привет, Дашенька! Проходи, посмотрим остатки по сокам!» или «О, Костя, рада тебя видеть! Тут, кстати, та новинка от пряников с прошлой поставки так понравилась покупателям. Я закажу еще!». Но как видят представителя «Колы», человек сразу же меняется в лице, закатывает глаза и говорит: «Блин, снова ты. Иди нахер. Ничего не нужно. Как нужно будет – дам знать. Я сказала – проваливай отсюда! Не беси меня!». К ПепсиКо, главным конкурентам, такого отношения и подавно нет. А всё потому, что начальство у нас какое‑то дикое, следом идут такие же дикие супервайзеры, а они уже в свою очередь натаскивают торговых, чтобы были такими же дикими. И каким бы ты замечательным человеком ни был, особенно если ты новичок, у многих клиентов вызывает отвращение сам факт твоего присутствия, поскольку они понимают, из какой компании ты пришёл. Это был ещё один фактор, почему я ушёл. Мне было неприятно, что меня ненавидели по ассоциации с компанией, которую я представлял.

Я чуть улыбнулась. Изображать любовь к бывшему работодателю он хотя бы не пытался. Над ним отметился тег [Искренность: Высокая]

И тут внезапно я вспомнила… Словно вспышка в голове. Секундочку… Да, да, да. Парень не врёт. В прошлой жизни у меня у одной подруги муж там работал несколько лет торговым и рассказывал то же самое. Чуть‑чуть позже, чем Рома. Начал во второй половине нулевых и до начала десятых. Это так давно было, что я едва ли помню детали. Вроде как эта дичь исходила от высшего руководства представительства компании в России, недовольство бизнеса было массовым, и в итоге на это обратила внимание штаб‑квартира компании. Затем, на рубеже десятилетий сменилось российское руководство компании, появилась новая концепция взаимодействия «Кока Колы» в B2B сегменте и только тогда бизнес и торговые этой компании стали дружить.

Точно, что‑то такое смутно всплыло в моей памяти.

Мы разобрали несколько рабочих ситуаций. Я предложила ему продлить договор с недовольным клиентом. Рома сразу спросил, чем именно клиент недоволен и что мы ему обещали при продаже. Потом уточнил, что именно тот хотел получить от размещения, какие результаты уже были и что изменилось за время работы. Несколько раз переспросил, когда именно клиент начал говорить, что реклама не работает.

Я отвечала, а Рома по ходу раскладывал ситуацию на части. Оказалось, что сам результат клиента в целом устраивал, но его раздражало другое: за последние недели откликов стало меньше, а он уже начал сравнивать наши размещения с более дешёвыми вариантами. Рома предложил не спорить с ним о цене, а сначала вернуть разговор к тому, зачем тот вообще покупал рекламу. Потом сформулировал, что именно можно ему показать в цифрах и какой результат имеет смысл обсудить на следующей встрече.

– И что ему нужно говорить? – вкрадчиво поинтересовалась я, прищурившись.

Глава 11

Марина

– Присоединиться, – невозмутимо ответил Рома. – Говорить, что понимаем его проблему. Не надо доказывать, что он неправ. Если человек говорит, что перестал получать нужный результат, значит, у него уже есть причина думать об уходе. Сначала надо понять, какой результат ему нужен сейчас. Потом показать, как наше размещение помогает его получить.

– А если скажет, что хочет попробовать другое место?

– Спросить, что именно он хочет получить там такого, чего не получает здесь. Если ответ есть – работаем с ответом. Если нет – значит, он просто устал от текущего варианта и ищет повод что‑нибудь поменять. Но у вас, как вы сами упомянули в начале собеседования, есть выгодное преимущество – алгоритмы, направленные на целевую аудиторию. Тут широкое поле для раздолья, чтобы убедить.

Он говорил спокойно, без продавцовского нажима и без попытки понравиться. В какой‑то момент я поняла, что он вообще не пытается «уговорить» клиента. Он сначала выясняет, что тот на самом деле хочет, а потом подводит его к продлению как к логичному решению собственной задачи.

Это мне понравилось. Я уже было приготовилась слушать про его умение решать всё обаянием. Такие продавцы обычно очень любят рассказывать, как они «находят подход» к клиенту. Я уже мысленно представляла, как сейчас услышу про улыбку, дружеский тон и мольбы согласиться работать из‑за конской скидки, которую мы им предоставим. А Рома в своих тестовых аргументах к скидке даже не притронулся.

Для бизнеса это невероятно полезно.

– Новых рекламодателей ищете сами, – сказала я. – Действующих тоже передадим вам. Следите, когда заканчиваются договоры, заранее обсуждаете продление. Чтобы человек успевал принять решение.

Я посмотрела в окно, задумавшись:

– Предлагаю вам работать и по изданию «Медиа72» и по форуму «Вместе». У меня реклама есть и там, и там. Справитесь?

Я озвучила ему уровень зарплаты с перспективой роста.

– Да, конечно. У меня свой автомобиль. Перемещаться по разным клиентам – привычное дело.

– Хорошо. Я сегодня проконсультируюсь с юристом и бухгалтером как вас правильно оформить на два юрлица.

– Понял, Марина. Спасибо за столь достойное предложение по работе. С кем начинать?

Я передала ему подготовленные бумаги.

Когда он вышел, я посмотрела на часы и обнаружила, что почти всё собеседование думала о работе, перреключив внимание от ситуации с отцом.

* * *

Через несколько дней, изучив более подробно интерфейс и возможности моих онлайн площадок, а затем начав активно работать, Рома положил передо мной предложение от «ПепсиКо», с плохо скрываемым удовольствием дожидаясь моей реакции.

Я прочитала название, потом посмотрела на него.

– Вот это поворот. Творческая свобода так называется?

– Точно! Контакты остались. По рынку же все общаются.

Он произнёс слово «точно» с шутливой интонацией, пародируя… эмм… Бивиса, я думаю. Получилось настолько узнаваемо, что я едва не рассмеялась.

– И тебе захотелось именно с ними договориться.

– Да. Первым же делом. В память о мерзком опыте работы в «Кока‑Коле». Марина, они готовы у нас размещаться. Вот условия. Клиент международного уровня!

Он постучал по листу. Улыбка у него стала ещё шире.

– Я прекрасно понимаю, что это за клиент. Честно говоря, я удивилась, что ты их привёл первыми. Похвально.

– А я решил не мелочиться.

Я ещё раз посмотрела на бумаги. За несколько дней он успел разобраться не только в том, какие именно рекламные возможности мы продаём, но и в том, кому это можно продавать. Уже успел обзвонить знакомых по рынку, найти нужного человека, договориться о встрече и довести разговор до конкретного предложения.

Я посмотрела сумму. Она вполне оправдывала его хорошее настроение. Договор хотели на год, с обязательным условием об отсутствии рекламного контракта с «Кока‑Колой» на этот период.

– У нас с ними ничего нет, – сказал Рома. – Я проверил.

– Да. С «Кока‑Колой» мы ещё не работали. А формулировка где? Покажи.

Он сразу ткнул пальцем в нужный пункт. Я прочитала его ещё раз, потом перечитала весь абзац целиком. Вроде ничего подозрительного.

– Они сами это условие предложили?

– Да. Им важно, чтобы главный конкурент не появился рядом.

– А ты что ответил?

– Что для нас это не проблема.

– Правильно.

Мы прочитали этот пункт вместе. Я отправила договор на проверку. Личная обида у сотрудника, конечно, прекрасный двигатель продаж. Желательно только заранее узнать, куда он на ней уедет.

Пока юрист смотрел договор, Рома успел дважды заглянуть ко мне, в перерывах между обзвонами, узнать, нет ли новостей. Я отправила его работать и сама вернулась к текущим делам. В конце концов, контракт уже лежал на столе, а дальше требовалась не харизма, а внимательность.

Юрист переслал договор с несколькими техническими замечаниями, Рома быстро связался с их представителем и согласовал исправления. Без торга, без попыток что‑нибудь упростить в нашу пользу. Он просто довёл сделку до нормального состояния.

Когда подписанный экземпляр оказался у меня на столе, Рома даже перестал изображать скромность.

– Ну как?

– Теперь следи, чтобы они через год захотели продлить.

– Сделаем.

– И поздравляю. Хорошая работа. Я довольна.

Я сказала это совершенно искренне. Человек монетизировал ссору с бывшим начальством за несколько дней. Я‑то свою злость на Дорохова пока только финансировала. Было чему поучиться…

* * *

Ринат позвонил вечером, когда я уже собиралась уходить.

– Как ты?

– Работаю. Сегодня договор хороший подписали.

Я рассказала про Рому, даже пошутила про газировку. Ринат выслушал, поздравил и спросил, нужно ли мне что‑нибудь.

– Пока справляюсь. Спасибо, что звонишь.

– Ты поешь, отдохни. У тебя голос усталый.

Я улыбнулась, хотя он этого всё равно не видел.

– Поем.

– Обещаешь?

– Ринат, ну мне же не пять лет. В самом‑то деле…

– Хорошо. Тогда просто не забудь.

После разговора я осталась за столом, потому что есть всё равно не хотелось. Работа на сегодня была почти закончена, письма разобраны, несколько документов лежали в папке на завтра. Можно было закрыть ноутбук, и уйти. Но уходить почему‑то не хотелось.

Я разрешила себе поплакать до ухода. Через пятнадцать минут умоюсь, а дома покормлю Алису и позвоню маме.

Я потёрла переносицу и придвинула коробку с салфетками. Ещё и подготовилась, блин.

Всё было рассчитано почти как рабочая задача. Время есть. Дверь закрыта. Никто не должен зайти. Салфетки под рукой. Потом умыться, привести лицо в порядок и домой.

Оставалось только заплакать.

Сначала я даже не могла заплакать. Сидела, вспоминала отца и злилась на собственную сухость. Перед глазами почему‑то всплывали совершенно бытовые вещи: его голос, руки, привычка что‑то поправлять на столе, когда разговаривает. Я пыталась удержать хоть что‑нибудь важное, а память вместо этого выдавала мелочи. Да и мне нечего было особо держать в памяти о нём, учитывая время, проведённое вместе…

Потом вспомнила, что мама теперь будет отвечать на звонки без его голоса рядом. Наклонилась над столом, чтобы никто не увидел меня через дверь, и прижала салфетку к носу.

Слёзы пошли сразу, без всякого предупреждения. Я сидела, уткнувшись лицом в ладонь, стараясь плакать тихо. Даже сейчас мне было неловко от собственного плача, будто я занималась чем‑то неположенным в рабочее время.

Через какое‑то время пришлось взять новую салфетку, и я снова посмотрела на часы. Домой уже пора, но слёзы продолжали течь. Мне становилось стыдно за этот торг с самой собой. Устроила себе перерыв на смерть отца между договором и ужином. Хреновый из меня получился организатор.

Я ещё немного посидела, пока не стало понятно, что сама собой эта история сейчас не закончится. Встала, оделась.

Из кабинета я вышла гораздо позже, с мокрым платком в руке.

* * *

Бабушка позвонила очень рано утром. Я увидела её номер и сразу ответила.

– Марин, беда! Мама не проснулась.

Телефон поехал в пальцах, и я перехватила его второй рукой, прижав к уху.

Несколько секунд я вообще не могла понять смысл этой фразы. «Не проснулась» ещё не означало ничего. Люди не просыпаются. Спят дольше обычного. Плохо себя чувствуют. Бабушка могла просто испугаться.

У меня заложило уши…

Мне почему‑то захотелось уточнить, пробовали ли её разбудить. Открыла рот и только тогда поняла, что бабушка мне говорит.

– Чего⁇ Когда? – спросила я.

– Сейчас нашли. Врач уже был.

Она плакала и путалась в словах. Я несколько раз попросила её повторить. Врач сказал про сердце. Больше из разговора я почти ничего не поняла, кроме того, что мама умерла.

Я смотрела перед собой на стену и почему‑то продолжала слушать отдельные слова, пытаясь собрать из них нормальное объяснение. Сердце. Врач. Нашли. Не проснулась. Всё это никак не складывалось в одну картину, которую можно было бы принять.

Сашка находился дома. Бабушка передала ему трубку, когда я попросила.

– Я приеду, – сказала я. – Сейчас соберусь и выеду.

– Хорошо.

Он вернул телефон бабушке.

Я сидела на краю кровати. На коленях лежало пальто, которое я зачем‑то достала из шкафа посреди разговора. До этого утром собиралась на работу.

Я смотрела на него и никак не могла вспомнить, зачем оно мне понадобилось. Потом вспомнила. Выйти из дома. Поехать на работу. Обычное утро. Обычный день.

Только теперь никакого обычного дня не было.

В голове была какая‑то путаница мыслей.

Потом набрала диспетчерскую. Попросила найти Вадима, объяснила, что это я и опять надо в тот же самый посёлок. Девушка сказала, что свяжется с ним.

Я позвонила Олесе и после первого же слова начала заикаться. Она сама уточнила, правильно ли поняла, и сказала, что всё возьмёт на себя. Потом позвонила и Гере, дала инструкции.

Я слышала собственный голос и почти не узнавала его. Он был какой‑то чужой, с паузами там, где их никогда не было. Я всё ещё пыталась «работать», потому что работа была понятной. Передать задачи. Предупредить. Назначить ответственного. Сделать то, что можно сделать руками.

Когда приехала машина, я ещё искала блокнот. Он лежал в сумке со дня возвращения.

Вадим помог мне сесть, помог с дорожной сумкой и спросил уже на дороге:

– Как вы после похорон? Держитесь?

У меня задёргался подбородок. Я прижала к нему ладонь, но говорить пришлось всё равно.

– Вадим… теперь мама умерла. Я опять на похороны.

Он посмотрел в зеркало и сразу отвёл глаза.

– Простите. Соболезную вам.

Я кивнула. Больше он меня ни о чём не спрашивал.

Дорогу я помнила. Даже место, где машину потряхивало особенно сильно. Теперь Вадим заранее снизил скорость, и я успела заметить это, пока смотрела в окно.

Я смотрела на знакомые дома, на дорогу, на деревья за обочиной и пыталась заставить себя поверить, что еду туда второй раз не из‑за отца. Что теперь там лежит мама.

Отец умер вот буквально только что. А теперь и мать. Что за трэш…

* * *

В посёлке уже судачили, что мама ушла за мужем.

Я услышала это у нашего дома и так резко повернулась, что заболела шея. Женщина возле калитки сразу замолчала. Вторая, стоявшая рядом, опустила глаза и сделала вид, что очень занята краем платка, а следом – разглядыванием ржавого дорожного знака неподалеку.

Захотелось спросить её, куда именно мама собралась, оставив пятнадцатилетнего сына. Я уже чувствовала, что сейчас сорвусь. Внутри поднялось такое раздражение, что ещё одно слово могло превратить его в крик. Вместо этого взяла дорожную сумку и прошла внутрь.

Бабушка показала мне мамины вещи для похорон. Блузка, юбка, всё аккуратно сложено. Я потрогала ткань и сказала, что подойдёт. Потом открыла блокнот.

В блокноте напротив каждого пункта стояла галочка, и все расходы были записаны. Я отметила это после похорон отца, когда рассчитывалась с людьми. Теперь нужно было звонить по этим номерам ещё раз. Те же самые платежи по второму кругу…

Я долго держала ручку над листом. Хотелось его вырвать. Просто схватить страницу и выдернуть вместе с этими цифрами, фамилиями и телефонами, будто этим можно было избавиться хотя бы от одной части происходящего. Потом пришлось бы переписывать телефоны, и я даже об этом успела подумать.

Я перевернула страницу и начала записывать заново, подглядывая в готовый список. Человек на другом конце провода узнал меня. Я объяснила, что произошло, человек отметил, что в курсе, выслушала соболезнования и спросила про время.

Некоторые после моих слов замолкали на секунду дольше обычного. Кто‑то начинал говорить тише. Кто‑то снова выражал соболезнования, уже без прежней деловой интонации. А я продолжала спрашивать про время, оплату и то, когда всё будет готово.

Бабушка сидела рядом. При мне она старалась говорить спокойно и постоянно предлагала помочь.

– Я сама, бабуль.

– Да что ты всё сама… Я могу.

– Я знаю.

Она кивала и всё равно оставалась рядом.

Во второй раз всё удалось устроить быстрее. Я ненавидела себя за то, что заметила это.

Знала, кому звонить, что спрашивать, сколько примерно это стоит и в какой последовательности всё делать. После первых похорон уже появился опыт. Чудесное приобретение. Очень полезное. Особенно когда тебе внезапно понадобилось организовать вторые похороны подряд.

На прощании Сашка стоял у гроба и смотрел в сторону. Кто‑то прошёл мимо него, задев плечом. Брат даже не повернулся.

Я подошла, поправила ему ворот свитера. Кожа на шее была холодная.

– Саш, ты замёрз? Может, куртку наденешь?

Он пожал плечами.

Я посмотрела на его лицо. Он будто находился здесь только телом. Люди ходили вокруг, разговаривали вполголоса, кто‑то плакал, кто‑то поправлял цветы, а Сашка просто стоял и смотрел куда‑то мимо всех нас.

Я попробовала посмотреть метку. Над ним ничего не появилось.

Сначала я подумала про свою битую голову. За эти дни сильного стресса она вполне могла снова начать сбоить. Перевела взгляд на бабушку, сразу увидела скорбь и убрала надпись. Потом опять посмотрела на брата.

Над Сашкой по‑прежнему ничего не появлялось.

У меня свело живот. Я знала, что способность иногда ошибается, но Сашка стоял рядом, и его молчание пугало сильнее отсутствующей надписи. За последние дни он потерял обоих родителей, а теперь едва отвечал даже на простые вопросы.

Пятнадцать лет. Возраст, когда человек уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит, и ещё недостаточно зрелый, чтобы уметь с этим что‑нибудь сделать, в силу недостатка жизненного опыта.

Я посмотрела на гроб, потом снова на него.

Я могла уехать в редакцию, ему предстояло каждый день возвращаться из школы в этот дом. В дом, где ещё недавно были отец и мать, а теперь остались только их вещи, фотографии и слишком много свободного места.

Я взяла его за руку. Он позволил, продолжая смотреть в сторону.

Его пальцы были холодными. Я сжала ладонь чуть крепче, и он ответил мне таким же слабым движением.

Так мы и простояли, пока не подошла бабушка.

* * *

После поминок бабушка сказала, что они тут сами как‑нибудь, что она будет больше времени проводить в доме Сашки, чтобы он не куковал в одиночестве и не натворил делов каких‑нибудь нехороших.