Текст книги "Теги. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 76 страниц)

И вдруг – щедрое предложение. Только щедрым оно выглядело снаружи.

Внутри лежали показатели, которых крайне сложно достичь в обозначенные сроки, и механизм, позволяющий постепенно забрать дополнительную долю, если эти показатели не выполнить.

То есть первые восемьдесят тысяч долларов я получу почти сразу. А потом целый год буду бежать за цифрами, которые изначально выбраны так, чтобы их было очень трудно догнать. И если не догоню – сам же, по договору, уступлю ещё большую часть бизнеса.

Красиво. Очень красиво. Я даже почувствовал что‑то похожее на уважение.

– Что‑то кроме денег? – спросил я.

Тарханов достал из портфеля лист и повернул его ко мне.

– База абонентов кабельного телевидения и телефонии в четырёх городах. Порядка пятисот тысяч домохозяйств. Если сможете – Dornet будет рекламироваться напрямую этим людям: через счета за услуги, SMS‑рассылки, колл‑центр, наши точки обслуживания и рекламные материалы. Для нового продукта это уже готовая аудитория, к которой не нужно пробиваться с нуля. Дальше – медиаресурсы холдинга: газеты, две радиостанции, городской портал, сеть афиш. Плюс юридическая, административная и организационная поддержка на всех территориях, где мы уже присутствуем.

Он сделал небольшую паузу.

– И главное, ради чего вообще стоит вести этот разговор. Мы выведем Dornet на контент‑витрину одного из крупнейших сотовых операторов. Предустановка, рекомендации, продвижение. Для молодого интернет‑проекта такой старт может эффективно заменить несколько лет самостоятельного роста.

Я поднял на него глаза.

Вот это уже был серьёзный аргумент. Хм, довольно серьёзный.

Java‑приложение в две тысячи шестом распространялось несколькими способами. Можно было скачать его с сайта через WAP или обычный мобильный интернет, если телефон это позволял. Можно было передать другу по Bluetooth или через инфракрасный порт, сидя рядом на паре. Всё это работало, но слишком медленно. Сначала человек должен был узнать, что такая программа вообще существует, потом захотеть её установить, а потом ещё разобраться, как это сделать.

А витрина оператора – совсем другое дело. Человек открывает каталог приложений прямо в телефоне и видит Dornet рядом с играми, мелодиями и картинками, которые предлагает сам оператор. Несколько нажатий кнопок – и программа уже скачивается. Это был скачок сразу на несколько лет вперёд.

– Через кого выведете? – спросил я.

– Через тех, с кем у Аркадия Валентиновича давние отношения. – Тарханов улыбнулся. – Простите, конкретику я на этом этапе не назову.

Разумеется, не назовёт. Ладно уж, храни свои секреты!

– И последнее, Артём Сергеевич, о чём я, вообще‑то, говорить не собирался. – Он сурово отодвинул чашку…

Глава 24

Артём

– Аркадий Валентинович через три‑четыре года будет думать о публичном размещении. IPO. Не сегодня, разумеется. Но окно открылось, вы же видите, что происходит.

Я видел, что происходит. Весь месяц из каждого утюга шло народное размещение «Роснефти». Заявки принимали в сберкассах, реклама висела на остановках, цену определили четырнадцатого июля, торги начались девятнадцатого. Буквально несколько дней назад.

– Почти десять с половиной миллиардов долларов собрали, – сказал Тарханов. – Около ста пятидесяти тысяч обычных людей пришли и купили акции. Такого в этой стране ещё не было. Я не обещаю вам биржу, Артём Сергеевич. Я говорю лишь о том, что через несколько лет это будет разговор, в котором вы либо участвуете, либо нет.

Я слушал его и думал про эти сто пятьдесят тысяч человек.

Я слишком хорошо знал, чем закончится для большинства из них эта история. Многие будут хранить свои бумаги десять лет, пятнадцать, двадцать. Кто‑то оставит их детям. Формально они даже что‑то заработают – будут дивиденды, будут периоды роста. Но если честно вычесть инфляцию, сравнить доходность с другими возможностями и посчитать стоимость времени, никакой сказки там не окажется.

Тарханов произносил слово «IPO» так, как в этом городе обычно произносили слова «квартира в центре». С уважением. С лёгким благоговением. И самое неприятное заключалось в том, что он не играл и не пытался меня заворожить красивыми терминами.

Он действительно верил в то, о чём говорил. Я это чувствовал. Хмм…

Я машинально потянулся за чашкой, но она уже была пустой.

До конца месяца, как оказалось. У человека был вполне конкретный дедлайн. Ему нужно было положить на стол Мезенцеву подписанные документы не позднее тридцать первого июля. А до этой даты оставались считанные дни.

То есть торопился сейчас вовсе не я.

– Красиво, – сказал я. – Правда красиво. А теперь, если позволите, несколько мелочей. Совсем скучных.

Марина

Утро началось с того, что медсестра унесла штатив от капельницы и не принесла обратно.

Я лежала и смотрела, как за окном раскачивается голая ветка. Апрель в Тюмени выглядел ровно так же, как февраль, только грязнее. Снег частично сходил, оставляя после себя грязь, слякоть, рыжие разводы и собачьи какашки повсюду – на газонах, на асфальте. И снег, всё ещё был. Особенно тот, который серый и затвердевший.

Алексей пописывал робко, я отвечала нехотя; работа крутилась с помощью Олеси и Светы. Иногда Олеся мне звонила, чтобы посоветоваться по наиболее чувствительным вопросам. С каждым днём ко мне память возвращалась всё больше. Мама с бабушкой, убедившись, что я стабильно иду на поправку, вернулись в Зажопинск свой, у них своих дел куча по хозяйству. Мы оставались на постоянной связи. Следователь Потапов расследовал дело.

И злость с каждым днём обуревала меня от того, что я тут, в больнице валяюсь, мой форум в дежурном формате поддерживает жизнеспособность, а Дорохов этот, блин, прохлаждается и ликует, наверняка, зная, что я в больнице! И совершенствует свой грёбаный Dornet!

Ну, ничего… Есть у меня одна мыслишка, как стереть улыбку с его мерзкого Dornet‑овского лица!!!

Пора было заканчивать прохлаждаться на комфортной больничной койке и нужно срочно включаться в реальные дела.

Мысль о выписке пришла ко мне не вчера. Она вызревала с того утра, когда я поняла, что могу сама дойти до конца коридора и вернуться, останавливаясь лишь один раз. Но приходить к врачу с просьбой я не собиралась.

Просить – значит отдать решение чужому человеку. Не люблю быть в позиции просящей. Я больше года строила здесь всё с нуля не для того, чтобы отдавать решения.

Поэтому я не просила. Я подготовила предложение.

К девяти утра у меня в блокноте лежало четыре пункта, и по каждому был закрыт вопрос «а что если» – к борьбе с возражениями была готова. Оставалось найти врача.

Ивана Николаевича я перехватила в ординаторской около одиннадцати. Он оторвался от бумаг, посмотрел на меня поверх очков и сразу всё понял. Умный человек, чего уж там.

– Присаживайтесь, Марина. Раз пришли сами, значит, разговор предметный предстоит.

Я села.

– Иван Николаевич, я хочу продолжать лечиться дома, амбулаторно.

Он снял очки и положил их на стол, дужками к себе.

– Не хотите. Вернее, хотите, но вам нельзя. У вас закрытая черепно‑мозговая, гематома, кома была две недели. Вы ходите сколько уже? Три с лишним недели примерно. Я вас понимаю, но нет.

Голос у него был мягкий. Он отказывал не как чиновник, он отказывал как человек, который переживал.

Я открыла блокнот.

– Можно я просто расскажу, как это будет устроено? Без уговоров.

Он чуть приподнял бровь.

– Хорошо. Давайте, поведайте.

– Первое. Ко мне трижды в неделю будет приходить невролог. Ерохина Галина Петровна, работает у вас же в больнице, она берёт частные визиты. Телефон у меня есть.

Иван Николаевич хмыкнул.

– Галина Петровна наша, значит. А она сама знает об этом?

– Конечно!

– Ну‑ну. Что там дальше у вас по списку?

– Второе. Через десять дней я приезжаю к вам на контрольный приём. В любое удобное вам время. Главное – договориться заблаговременно.

– Третье?

– Третье. Я не одна. Ключи от квартиры у моей коллеги, Олеси. Она может ночевать у меня периодически на неделе. Ей это будет только в радость.

– А четвёртое?

Я закрыла блокнот.

– Четвёртое: я всё равно уйду. Через неделю, через две. Просто уйду хуже, со скандалом и без врача. Мне кажется, лучше договориться сейчас.

Пауза вышла долгая. Потом он усмехнулся.

– Вы всегда так разговариваете?

– Обычно да.

Над его головой попыталось собраться пятно. Оно вспыхнуло серо‑зелёным, сложилось наполовину, и я успела выхватить обрывок.

[Сопротивл…], [«Вот же ж пациент свалился на мою гол…»]

Дальше буквы поплыли, и под темя мне вошла игла. Короткая, болючая, где‑то за левым глазом. Во рту стало кисло и металлически, будто я лизнула клемму батиного аккумулятора от ЗИЛа…

Налог на любопытство. Спасибо, дрянь, очень своевременно.

Я переждала, не поменявшись в лице.

– Марина Андреевна, – сказал Иван Николаевич наконец. – Ваша Галина Петровна – отличный специалист, но она…

– Хотите, я позвоню ей сейчас? – перебила его я.

Он посмотрел на меня, потом на телефон, потом опять на меня.

– Звоните.

Я взяла аппарат, набрала номер с бумажки и через полминуты услышала сухое «слушаю».

Разговор занял три минуты. Я назвала диагноз и текущее состояние, назвала сумму, которую готова платить за визит, и спросила, устроит ли её график посещений меня – три раза в неделю. Её устроило, она подтвердила. Вернее, это не была чистая формальность того, о чём мы с ней говорили ранее. Для проформы подтвердила наш разговор наглядно в присутствии Ивана Николаевича.

А потом я сделала то, ради чего всё и затевалось.

– Галина Петровна, тут мой лечащий врач. Он мой лечащий невролог, как я вам и говорила, вы знаете друг друга, ествественно. Поговорите с ним сами, ему так будет спокойнее.

И протянула трубку Ивану Николаевичу.

Он взял её с некоторой оторопью. Разговаривали они несколько минут, и разговаривали по‑своему, на языке, из которого я понимала чуть больше половины. Он спрашивал, она отвечала. Один раз он сказал: «Вот именно этого я и опасаюсь». Потом попрощался и положил трубку.

Посидел. Побарабанил пальцами по столу.

– Ловко, – сказал он. – Вот вы понимаете, Марина, что вы сейчас сделали?

– Понимаю. Я сняла с вас ответственность.

– Вы её не сняли. Вы её переложили на другого врача, на Галину Петровну, которая согласилась, потому что она человек добросовестный.

Тут он был прав, и я не стала спорить.

Иван Николаевич встал, подошёл к окну и постоял там, глядя куда‑то туда же, куда утром смотрела я.

– Хорошо, Марина. Я вас выпишу.

Я выдохнула. Кажется, слишком заметно.

– Но у меня будет два условия. И они вам, скорее всего, не понравятся. Но по‑другому никак.

– Какие же?

Он повернулся ко мне.

– Первое. Вы подпишете информированный отказ от дальнейшего стационарного лечения и подтвердите, что предупреждены о возможных осложнениях. Если потом окажется, что вы переоценили своё самочувствие, это уже будет ваша ответственность.

– Хорошо, – сказала я.

– Я ещё не договорил. Второе условие гораздо важнее.

Иван Николаевич вернулся к столу и снова сел.

– Первую неделю вы не останетесь дома одна. Рядом с вами постоянно должен находиться человек, которому вы доверяете. Получается, та самая Олеся, про которую вы упомянули в своём разговоре.

– Постоянно находиться рядом? Зачем? Я же не ребёнок маленький.

– Затем, что вы сами можете не заметить ухудшения. После таких черепно‑мозговых травм это бывает. Человеку кажется, что всё уже прошло, а со стороны видно, что речь стала путаться, движения замедлились, взгляд поплыл. Поэтому если появятся сильная головная боль, повторная рвота, головокружение, потеря сознания, судороги, слабость в руке или ноге, проблемы с речью – этот человек немедленно вызывает скорую помощь или везёт вас обратно сюда. Без обсуждений и без ваших аргументов вроде «мне уже лучше». Понятно?

Я помолчала. С очень недовольным выражением лица.

– И ещё. Насчёт Галины Петровны – три раза в неделю, как и условились. И никакой работы по шестнадцать часов, никаких ночных бдений за компьютером, никакого геройства. Сон, прогулки, лекарства по схеме и контрольный осмотр в назначенный день. Вы уже один раз получили серьёзную травму головы. Второго такого шанса организм может и не дать.

Я сидела и смотрела на его очки, лежащие на столе. Во мне начала бурлить злость. Почему‑то захотелось схватить очки эти, отломать дужки и швырнуть их ему в лицо…

И в голове в этот момент заиграл саундтрек. Тот самый. Главный к фильму Sinister.

Долгие месяцы в новой жизни я выстраивала жизнь так, чтобы решения принимала я. Я эту жизнь собрала сама, по винтику, из тела девушки‑ботанички, которая до меня даже говорить громко не умела. И теперь мне предлагали, чтобы меня кто‑то постоянно контролировал первую неделю словно я немощная. Моя рыжая коллега. Блин, а работать ей как?

– Я же говорил, что не понравится, – добавил Иван Николаевич.

Я молчала.

Он ждал.

Я наконец разлепила губы.

– Иван Николаевич. Давайте, чтобы не круглосуточно. А семью я не хочу этим загружать, у них своих дел по горло.

– Нет.

– Давайте хотя бы не круглосуточно. Олеся работает, у неё своя жизнь… Рада будет помочь в разумных пределах, но не в качестве собаки‑поводыря ведь. Она не может неделю сидеть возле моей кровати.

– Может, – спокойно ответил Иван Николаевич. – Не возле кровати. Рядом с вами, на одной жилплощади. Это разные вещи. Я не прошу круглосуточно держать вас за руку. Я прошу не оставлять вас одну. Хотя бы первую неделю.

Я стиснула зубы. В голове уже сами собой крутились варианты решения этой проблемки…

Ладно.

Раз такая петрушка, значит, выкрутимся иначе. Олеся переберётся ко мне с хохоряшками и будет работать из моего дома с ноутбука. Да, часть её задач можно решать удалённо: тексты, редактура, созвоны. Материалы принимать от источников по электронке только. Света эту неделю посидит в редакции и возьмёт на себя офисную текучку, звонки, получение информации на бумажном носителе или типа того. А я буду на подхвате у Олеси под боком тогда. Без геройства. Без многочасовых забегов за компьютером. Неделю переживём.

Самое главное – раз Олеся будет тереться всю первую неделю под боком, нужно подумать, как грамотно провернуть операцию «Буря у Дорохова». Ей ни к чему о таком знать.

Хмм…

Мысль по поводу загрузки Олеси у меня дома мне не нравилась. Но она хотя бы была рабочей.

– Хорошо. Я согласна.

Он едва заметно кивнул.

– Вот теперь уже лучше.

Он выдвинул ящик стола, достал несколько бланков и протянул мне.

– Тогда подпишите информированный отказ. И не воспринимайте мои требования как попытку ограничить вашу свободу. Мне бы очень хотелось больше никогда не увидеть вас в этом отделении. Желательно вообще. Вы молодая девушка, вся жизнь впереди!

«Молодая девушка…» – отозвалось эхом в моём сознании…

Я расписалась. Спокойно, без дополнительного торга.

Олеся приехала во второй половине дня. Я коротко пересказала ей разговор с врачом. Она молча выслушала, потом подняла на меня свои лисьи глаза.

– То есть ближайшую неделю я официально работаю сиделкой?

– Типа того.

– И работать?

– И работать, ага. Из моего дома. Света побудет в редакции, а мы с тобой попробуем неделю плодотворно ужиться.

Олеся ещё несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно усмехнулась.

– Знаешь… учитывая, что ты недавно встала из небытия, после двух недель комы, Иван Николаевич, пожалуй, не такой уж и перестраховщик.

Я фыркнула.

– Ладно тебе, Марин! Мы все за тебя переживаем. А доктор – представь как с него спросят, если ты учудишь что‑то на амбулаторке⁈

– Да, да, да…

Выписали меня через день, рано утром.

* * *

Вещи собрались в одну сумку. Больше за примерно полтора месяца у меня тут ничего и не завелось. Я расписалась в журнале на посту и отметила, что подпись вышла с первого раза, ровно как в паспорте, без дрожи на второй букве. Олеся приехала, чтобы вместе ехать в мою квартиру.

Иван Николаевич вышел проводить до лестницы.

– Через десять дней. На контрольный приём.

– Буду.

Он помолчал, потом сказал:

– У вас там в «Медиа72» материал недавно вышел, про очередь в детские сады по Калининскому округу. С цифрами по каждому саду.

– Да? – сказала я осторожно.

– Очень хороший материал. Я его жене показывал, у нас племянница третий год стоит.

Я улыбнулась и кивнула Олесе, а внутри у меня всё оборвалось.

Я не знала этого текста. Совсем. Ни темы, ни нюансов. Хоть я и провела в больнице так много времени – редакция работала как часики. Без инициатив руководителя, но, как временная вынужденная мера, в достаточном ритме, чтобы для читателей было по‑прежнему полезно.

Класс…

* * *

Таксист довёз нас с ветерком и всю дорогу слушал радио, где кто‑то бодро объяснял, как правильно выбирать арбуз. Олеся сидела рядом и чистила мандарин. Ну вот приспичило ей что‑то пожевать мандарин в машине. Пахло мандарином и нагретым дерматином. Ладно, что не куревом. Ашот или Вазген, или как там его, не курил, похоже.

Город за стеклом шёл слишком быстро. Месяц я смотрела в одно окно и теперь мимо неслись автобусы, пары на электросамокатах (нет), вывески, люди на остановке, реклама сотового салона во всю стену, граффити. Я поймала себя на том, что закрываю глаза, и заставила себя открыть их обратно.

* * *

Я толкнула свою входную дверь, знакомую до последней царапины на замке.

Квартира за месяц будто чуть сжалась. И только потом я почувствовала плотный нежилой воздух, какой бывает в закрытых надолго помещениях. Пыль лежала по подоконнику тонкой полосой, там, где её подсвечивало. Понятное дело, что Олеся следила посильно, но она же не горничная, чтобы вылизывать мою квартиру до блеска. Было вполне сносно, учитывая обстоятельства.

Холодильник «кто‑то» разморозил и вымыл. Внутри стояли свежее молоко, масло, яйца, докторская колбаса и батон. В дполнение к нескольким банок солений от моих родственников.

– Олесь…

– Ну а чего, я же тут ходила, – буркнула она, продолжая переодеваться. – Не оставлять же было твою просрочку до лета. Навела порядок, выкинула, что нужно. И вот свежее там теперь лежит. Соленья твои.

На кухонном подоконнике стоял кактус.

Я подошла и остановилась, придерживаясь руками за подоконник.

Когда я уходила из этой квартиры в последний раз, он был серым и морщинистым, как кулак деда, проработавшего всю жизнь на заводе. Про то, что его надо поливать, я вспоминала раз в два месяца и всегда с чувством лёгкой вины. И вот зелёный тугой кактус стоял на своём месте, с новой колючкой сверху, которой раньше не было. Прямо преобразился!

Я стояла и смотрела на него. На всю остальную квартиру даже не оглянулась.

– Он тут еле живой был, – сказала Олеся из коридора. – Я его в тазик поставила на два часа. Кактус, блин, Вершинина. До сих пор не могу поверить, хотя уже почти месяц в твоей квартире околачиваюсь. Ты сама как кактус!

Я не ответила. Просто вспомнила Дорохова и незаметно оскалилась…

Глава 25

Марина

Я присела прямо там же, на кухне.

Дело было не в усталости. Ноги дошли и перестали изображать уверенность, будто кто‑то выключил тумблер где‑то на уровне колен. Я посидела, положив ладони на клеёнку, и подождала, пока комната перестанет слегка отъезжать вправо. А ведь ещё душ предстоял после дороги…

Галина Петровна пришла ближе к восьми вечера. В первый же день, чтобы убедиться, что я нормально добралась и обустроилась дома. У себя же дома.

Сухенькая женщина лет пятидесяти, в сером плаще, с сумкой, из которой торчал угол тонометра. Разулась, тщательно вымыла руки, села напротив меня в зале и сразу принялась за дело, не потратив ни слова на пустые разговоры.

Давление и зрачки. Потом попросила дотронуться указательным пальцем до кончика носа сначала с открытыми глазами, потом с закрытыми. Заставила пройтись по комнате, развернуться, пройти обратно. Поставила меня в позу Ромберга – ноги вместе, руки вперёд, глаза закрыть. Чуть повело, и она тут же придержала меня за локоть. После этого пошли счёт от ста по семь, пять слов на запоминание с повтором через несколько минут и месяцы года в обратном порядке.

Пальцы у неё были холодные.

– Так, – сказала она наконец, закрывая блокнот. – Голова у вас восстанавливается быстрее, чем организм.

– Это хорошо?

– И хорошо, и плохо. Вам будет казаться, что уже всё прошло и можно жить как раньше. А ноги, координация и выносливость пока за головой не успевают. Самое опасное сейчас – переоценить себя, потерять равновесие и снова получить травму. Восстановление идёт, но оно ещё далеко не закончилось.

Она достала бланк и стала писать.

– Экран – не больше часа в сутки, и этот час дробите. Двадцать‑тридцать минут поработали – встали, походили, отдохнули. Если во время работы начинает усиливаться головная боль или появляется головокружение – сразу прекращаете. Читать с бумаги можно дольше, но только при хорошем освещении. Никаких тяжестей, никаких резких наклонов. Горячую ванну пока забудьте – только тёплый душ и лучше сидя. Алкоголь полностью исключить. И если вдруг усилится головная боль, появится повторная рвота, слабость в руке или ноге, нарушение речи или потеря сознания – сразу вызываете скорую.

После осмотра и всех указаний она собрала бумаги обратно в сумку, попрощалась и ушла, пообещав вернуться через день примерно в это же время.

* * *

Олеся водрузила картонную коробку, которую притащила из редакции, на стол в комнате.

– Вот. Тут всё, что накопилось. Я не разбирала, честно, просто складывала.

Коробка была тяжёлая. Счета, конверты, распечатки, чей‑то блокнот, две бухгалтерские папки, стопка визиток, перетянутая аптечной резинкой.

Я велела Олесе идти спать и обещала лечь через двадцать минут.

Она мне не поверила, но ушла.

Я разобрала половину коробки довольно быстро.

Визитки я перебирала последними, просто чтобы разложить по стопкам: рекламодатели, типография, всякие случайные. Плотный кремовый картон с матовой печатью попался ближе к концу.

Консалтинговая группа. «Альянс Консалт». Тарханов Владислав Игоревич, партнёр.

Я повертела её в пальцах.

Ничего. Ни лица, ни голоса. Обстоятельства тоже не всплывали. Имя мне не говорило вообще ничего, и это было тем более странно, что визитка лежала здесь, а значит, кто‑то её мне передал.

Я положила картонку отдельно, в стопку «разобраться».

В самом низу обнаружилась тонкая папка с письмами читателей на почтовый адрес редакции. Даа… Самые настоящие письма, голубиной почтой. Когда‑то я читала их почти все, потом времени перестало хватать. Одно письмо оказалось написано от руки на школьной тетрадной бумаге. Мужчина благодарил редакцию за публикацию про мошенников, из‑за которой его пожилая мать таки не отдала последние сбережения каким‑то гастролирующим аферистам. Я невольно улыбнулась. Значит, не зря все это было.

Попалась еще стопка фотографий с какого‑то открытия мебельного салона в начале марта. Олеся писала об открытии. Все улыбаются, режут ленточку, жмут друг другу руки, а через месяц половина этих людей уже переругалась между собой и судилась из‑за денег. Помню, Олеся что‑то такое рассказывала в одной из бесед, типа как местный прикол. Журналистика вообще быстро отучает верить в красивые фотографии. Прям как история сибирской сети «Алпи» из моей прошлой жизни – какие громкие были у истоков и с каким оглушительным грохотом рухнули потом. Знаем, проходили.

Я захлопнула коробку и убрала ее на пол рядом со столом. На сегодня хватит.

Первую неделю дома Олеся действительно прожила у меня, как и обещала лечащему врачу. Иногда мне казалось, что это я присматриваю за ней. Она пыталась готовить, ругалась, что я слишком долго сижу за ноутбуком, дольше положенного (я ей помогала), и постоянно скрупулёзно проверяла, выпила ли я лекарства. Когда срок закончился, она вернулась к себе, но исчезать не собиралась. Почти каждый день приходила или писала мне, пока я не начала постепенно возвращаться в редакцию. Сначала через день. Что ни говори, а Олеся и Света держали весь этот непростой период редакцию исправно. Не на такой высоте, на которой это делала бы я сама, но довольно неплохо. Позже я им обеим по этому поводу подкинула щедрых премий.

Галина Петровна приходила регулярно по графику. Осматривала меня, задавала вопросы, проверяла реакцию, заставляла выполнять простые упражнения и каждый раз повторяла одну и ту же мысль: улучшения есть, но торопиться нельзя. Через десять дней после перевода на амбулаторное лечение я снова появилась у Ивана Николаевича. Он внимательно изучал снимки, которые я сделала заблаговременно, расспрашивал о самочувствии, о посещениях Галины Петровны, а потом наконец разрешил себе легкую улыбку. Положительная динамика его устраивала. Меня тоже. Память в деталях возвращалась хоть и медленно, зато почти каждый день. Исчезало всё больше и больше странное чувство, будто в голове кто‑то вырвал несколько страниц. Иногда воспоминания всплывали сами собой, без усилий. Иногда приходилось напрягаться. Но пустот становилось все меньше.

С ногами дело тоже шло весело. Сначала лестница в подъезде казалась небольшим восхождением на Эверест. Потом я поймала себя на том, что уже не думаю о каждой ступеньке отдельно. Лифт? Да. Но надо было восстанавливаться. Поэтому – лестница. В какой‑то момент решила заглянуть в фитнес‑клуб. Девушка на ресепшене сначала испугалась, увидев больничные документы, а потом позвала управляющего. Тот внимательно все просмотрел, принес извинения за произошедшее, хотя совершенно ни в чем не был виноват, и без лишних разговоров заморозил мой абонемент задним числом, с момента нападения. Сказал, чтобы я не переживала и возвращалась тогда, когда врачи разрешат. Остаток оплаченного времени будет ждать. А когда я смогу продолжать занятия, они будут мне как всегда рады. Попросила, чтобы позвали моего инструктора Катю – она пришла, поболтали с ней немного, описала мою ситуацию, она сказала, будет ждать моего возвращения, когда почувствую, что готова.

Возвращаться я пока не собиралась. В тренажерку? Покорять веса и количество подходов? Куда мне⁈ Я же не уборщик Анатолий! Просто Марина, физически обычная девушка… После черепно‑мозговой травмы геройствовать было бы глупостью. Даже врачи мне об этом говорили. Вместо тренажеров я просто начала больше ходить пешком, по возможности, насколько тело позволяло.

* * *

Работы становилось все больше. За время моего отсутствия Олеся со Светой удержали «Медиа72» на плаву – да, но чувствовала себя я так, будто несколько месяцев просидела за бортом собственного корабля. Я снова влезла во все процессы. Постепенно, не сразу. Но всё же. Планерки, материалы, рекламодатели, новые темы – вот это вот всё. Параллельно следила за форумом «Вместе». Пользователей прибавлялось каждый день. Думала над обновлениями и внедрениями, старалась следить за трендами, предпочтениями.

Алексей, профессор мой горемычный, за время моего пребывания в больнице успел расстаться с Алиной. Сообщил он позже об этом с таким видом, будто ждал, ну или надеялся, что я сейчас заплачу от счастья и брошусь ему на шею. Вместо этого мне захотелось спросить, зачем он вообще это сделал. У нас ведь всё шло по плану, я ему говорила не делать никаких резких телодвижений. Не потому что мне было жалко Алину. На нее мне было глубоко безразлично. Просто пока она существовала в его жизни, значительная часть его эмоционального хаоса доставалась ей. Теперь все это богатство периодически прилетало мне. Он писал длинные сообщения, рассказывал, как ему тяжело, потом приезжал, мы могли провести вместе вечер, иногда ночь, а утром я снова возвращалась к работе, стараясь не позволять ему придумывать то, чего между нами не было.

Блин, всё же для дежурных целей лучше женатик, чем свободный. Женатиком Алексей мне нравился больше.

Единственное, что радовало – я была после серьёзной травмы. На это можно было ссылаться при каждом удобном случае, когда он начинал грузить меня своими «романтическими темами» о вечной любви. И он верил, отступал. А что ещё ему оставалось? Хахаха.

* * *

Следователь Потапов изредка напоминал о себе. Звонил, сообщал, что расследование продолжается. Говорил честно: для железобетонной победы прокуратуры в деле такого масштаба доказательств пока недостаточно. Они копают, но торопиться нельзя. В один из разговоров он ожидаемо попросил меня временно оставить банковскую тему и довериться профессионалам – им. А если что – звонить ему на сотовый. Не потому, что тема сама по себе перестала быть важной. Напротив, моя редакция им очень помогла в этом деле. Просто люди, которые уже однажды попытались проломить мне голову, вполне могли попробовать еще раз, но уже несколько иначе – убить. Расстрелять всё у того же моего подъезда. Или пойти по пути конченных гнид – вычислить кафе, куда я забегаю часто и, «дав на лапу» кому надо, подмешать мне в кофе что‑то абсолютно несовместимое для жизни.

В принципе, я понимала, что все основные материалы по банковской теме уже вышли. Репутацию фигурантам я испортила достаточно, маховик правосудия запущен. Остальное подождет.

Примерно тогда же в редакцию пришел Тарханов. Тот, что Владислав Хренович из «Альянс Консалт». Или как там его. Пофиг. Без охраны, без показного пафоса, в хорошем дорогом костюме и с таким спокойствием, будто заглянул заказать рекламу. Он предложил пообедать и почти сразу перешел к делу. Представился человеком, который действует в интересах Аркадия Мезенцева из Екатеринбурга, и предложил купить сразу оба моих проекта – «Медиа72» и «Вместе». Я отказала, даже не делая вид, что раздумываю. Сказала, что его предложение мне не интересно. Тогда он вежливо улыбнулся и сказал, что, по его мнению, наша дискуссия еще не окончена.

На что я посмотрела влево, потом вправо, потом наклонилась к нему через стол поближе и ответила:

– Слышь ты, мурло ссанное, в дорогом костюмчике! И что ты мне сделаешь, сучара? С молотком нападёшь? А? Ты не смотри, что я молодая такая! Жизнь повидала! Меня трудно запугать, я уже пуганая! А будешь ещё своей лощенной физиономией маячить на моём горизонте – так у меня люди в органах есть на связи, быстро тебя упакуют за угрозы. Больше меня не тревожь со своими идиотскими предложениями, Валера!

В этот момент он впервые принял крайне испуганный и ошеломлёный вид, попытался что‑то возразить:

– Но я не Валера…

– Да мне плевать кто ты. Для меня ты – назойливая вошь!

Я встала и ушла, оставив Тарханыча сидеть за столом с отвисшей челюстью.

Больше он меня не тревожил. По крайней мере – пока.

* * *

Как‑то, размышляя о разном, кстати, в конце мая я снова неожиданно вспомнила про того чёрного котенка. Того самого, из моей реальности и из моих снов. Почему именно тогда эта мысль всплыла в голове, я и сама не поняла. Вечером уверенно дошла до знакомого закутка у магазина без особых ожиданий. К моему удивлению, котенок оказался на месте. Только уже не крошечный дрожащий комок, а вполне упитанная черная морда с настороженными желтыми глазами. Домик кто‑то заменил на более добротный, рядом стояли две миски. С остатками еды и водой. Видимо, кого‑то вдохновил мой импровизированный домик и этот человек решил ещё добавить частичку своей заботы. Моего шарфа не было. Наверное, выбросили. И правильно сделали. Нечего разводить там лишних блох. На дне домика был подстелен мягкий поролон.