Текст книги "Созерцатель"
Автор книги: Игорь Адамацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 69 (всего у книги 72 страниц)
– А мы, афиняне, свободны, – ответил юноша с гордостью. – Стань афинским гражданином, и вместо одного бога – пантократора – ты получишь многих. Много богов лучше, чем один.
– Вы свободны, кто же это оспаривает? Но вы легко становитесь рабами собственной свободы, а ваша свобода легко становится добычей тирана. Разве это не было? Я же, Савл из Тарсуса, от рождения свободный римский гражданин, совлекши ветхого человека и обновившись внутренним, стал ничтожнейшим рабом Иисуса Христа, и не по внешнему понуждению, а по душевному откровению, и своего рабства не обменяю на твою свободу, Дионисий Ареопагит. Твои боги далеко от тебя, а мой Господин всегда со мной, где бы я ни оказался.
– Так что же ты, Савл из Тарсуса, – улыбнулся юноша, – ты называешь себя апостолом, за тобой по пятам идет слава чудотворца, так сотвори чудо – заставь меня поверить в твоего Господина. За этим я и пришел за тобой сюда, в театр Диониса. Смотри: здесь пусто. Но представь: появляются актеры, играют «Электру» и говорят: «Принуждение заставляет это свершить». Так вот: принудь меня поверить, и я поверю.
– Зачем, – спросил Павел, – зачем я буду насильно тащить гражданина свободы в неволю веры? Серафим, который слетел в твой сон, сказал: «Спроси Павла». Но он не сказал: «Повинуйся Павлу». И ты можешь прийти на площадь и в любое иное место и начать опровергать мои слова... Но сегодня ты пришел ко мне усомниться в собственном сомнении... Ты можешь опровергнуть меня, но попробуй опровергнуть себя. Чем более ты будешь усиливаться в борьбе с сомнением, тем более воздвигнешься в моей правоте. Боги века сего преходящи... Поклонение мертвым идолам – это избитые пути скотов. Imitatorum servum pecus[145]...
Они помолчали. Павел встал, посмотрел на сидящего.
– Мне пора.
– Куда идешь ты, Павел?
– В Македонию, к филиппийцам, – ответил старик, еще раз взглянул в лицо юноши, улыбнулся. – Пусть будут пути твои благословенны, Дионисий.
– И твои тоже, – задумчиво ответил юноша.
Павел живо поднимался по ступеням театра вверх, к выходу на дорогу к недостроенному храму Зевса.
– Эй, Павел! – воскликнул юноша, вскакивая на ноги и помахивая забытым на скамье узелком с лепешками. – Твои лепешки!
– Отдай птицам! – послышалось сверху.
Дионисий смотрел, как старик поднимается по ступеням, как развеваются складки хитона, как прихлопывают сандалии по коричневым пяткам, потом положил узелок с лепешками на скамью, вздохнул и пошел в другую сторону.
ПРОТАГОНОМ
– Приветствую тебя, Протагоном, одетый в богатые одежды, наследник муз и любимец доступных женщин, всеми почитаемый поэт, как говорят о тебе другие, известный всюду от Афин до Эллады, как уверяешь ты сам, и да будут дни твои несчетны, как твои стихи или как страницы книги судеб!
– Здравствуй и ты, Киникос, выкормыш Эйронии. Но почему ты приветствуешь меня столь пышно?
– Каждому свое, Протагоном, каждому свое. Я читал и слышал твои стихи, написанные словами природного языка, но по законам варварского, и потому полагаю, что пышность обращения к тебе вполне соответствует пышности твоей поэзии и пышности твоего представления о самом себе. Хотя, возможно, в этом случае мы ошибаемся оба.
– Поясни, Киникос, что ты подразумеваешь под ошибкой в данном случае?
– Охотно. Пышность твоего, Протагоном, представления о своем поэтическом даре принадлежит тебе. Если ты откроешь свое мнение внезапным признанием, то это не будет больше принадлежать тебе. Если же не откроешь, тогда об этом никто не узнает. Истинное или неистинное всегда лежит вне любого предмета или явления. Так что ты ошибаешься в своем представлении о себе как о поэте и человеке. В свою очередь, и я ошибаюсь, но по другой причине. О тебе я могу судить истинно тогда, когда поэт в тебе умер. Но пока ты жив, как человек, живет в тебе и поэт, но как только не станет того и другого, мое суждение потеряет смысл для вас обоих, а вместе со смыслом потеряет истинность. Так что, Протагоном, и мои пышные слова о тебе, и твое пышное восприятие себя равно ошибочны, не обладают истинностью и, значит, ценностью. Можешь считать, что моего приветствия будто и не было. Просто ты шел по людной площади и повстречал некоего человека по имени Киникос, который хочет просить тебя прояснить некоторые неясности в твоих стихах.
– Спрашивай, Киникос, но я не уверен, что смогу объяснить свои стихи. Иногда я прошу других объяснить их.
– Как, разве не ты пишешь свои стихи?
– Конечно, я пишу их сам. Но поэт, как ты знаешь, руководится тем вдохновением, каким на него воздействуют музы. И ты знаешь, что так бывает всегда. Всех прежних поэтов нам объясняют те, кто способен добраться до смысла их стихов.
– Это странно слышать, Протагоном. Если боги или музы избирают тебя, чтобы передать людям скрытый смысл мира, и одновременно лишают тебя возможности понять то, что ты пишешь, тогда почему ты ставишь себе в заслугу то, что принадлежит другим? Или ты просто исполнитель чужих песен?
– Нет, ты не прав, Киникос. Своими стихами я доискиваюсь до своего смысла, но прошу других объяснить значение и красоту своих стихов, потому что другой увидит их не изнутри, как я, а снаружи и сможет определить их красоту и достоинства. Если бы это было иначе, тогда не было бы великих поэтов и поэтов средней руки и поэтов ничтожных. Тогда всякий, кто умеет связывать слова, смог бы объявить себя великим.
– Значит, ты полагаешь, что оценка достоинств произведения лежит вне творца?
– Да, несомненно.
– И тогда величие поэта определяется количеством почитателей?
– Несомненно, как это бывает на состязаниях рапсодов. Чем большее число людей видят красоту в стихах или в музыке или в картинах художника, тем большей ценностью обладает его творчество.
– Скажи, Протагоном, твоя прекрасная одежда соответствует твоему содержанию, твоим душевным достоинствам?
– Полагаю, что да, соответствует.
– А если бы ты был одет в рубище, это соответствовало бы твоему нищему содержанию, твоим нищим душевным качествам?
– Нет, Киникос, и надеюсь, что этого не произойдет.
– Тогда скажи, вон у того нищего, который сидит на ступенях храма и дремлет, чувства и мысли тоже ничтожны, как и его одежда? Или содержание его души богаче его одежды?
– Не знаю, Киникос.
– Как же можно это узнать?
– Нужно заговорить с ним о возвышенных предметах, например о поэзии, о военном искусстве, о гимнософии.
– Допустим. Но скажи, будут ли ответы этого человека разниться, когда он одет в рубище и когда он одет в прекрасное платье?
– Полагаю, что так, будут. Подобно тому, как воин в доспехах ведет себя иначе, чем тот же воин, но без доспехов. Но при чем здесь нищий, к тому же, по-видимому, раб, если у нас речь идет о моей поэзии?
– Скажи, Протагоном, во что одевается мысль, чтобы ее узнали и не приняли за что-нибудь другое?
– Это простой вопрос. Мысль одевается в слова, чтобы стать видимой.
– Можно ли одну и ту же мысль облачить в разные слова?
– Не возражаю, можно.
– И всякий раз словесное одеяние будет соответствовать содержанию мысли?
– Не совсем так. Чем мысль содержательнее, тем богаче должно быть словесное одеяние. Иначе мы не смогли бы отличить людей благородных от людей низкого происхождения.
– Ты утверждаешь, что мысль ведет себя по-разному в разной словесной одежде?
– Безусловно. Иначе одни и те же мысли приходили бы в голову всем людям.
– Скажи, Протагоном, у кого этот нищий быстрее найдет понимание и участие – у того ли, кто, как он, нищ, или у того, кто, как ты, занят высокими смыслами красоты?
– Это двуединый вопрос. С одной стороны, подобное – подобному. С другой стороны, поэт – не поэт, а прежде всего он является всяким человеком, будь то нищий, воин, софист или всякий иной. И когда поэт сможет обрести содержание любого человека, тогда он становится самим собой, становится поэтом.
– Но разве стихи, написанные специально для нищего, не понятнее, чем стихи, написанные специально для воина?
– Несомненно, ибо, как я говорил, подобное – подобному.
– А кто быстрее и полнее поймет твои стихи – нищий, воин или поэт?
– Конечно, поэт быстрее поймет поэта, поскольку у них одинаковые профессии.
– Скажи, Протагоном, если встретишь на улице нищего, ты его встретишь как нищего или как воина?
– Несомненно, я встречу его как нищего. Форма должна соответствовать содержанию. Второе познается через первое. Иначе нам трудно было бы распознать качества людей или животных.
– Если я тебя правильно понял, Протагоном, весь смысл заключается в форме?
– Допускаю. Форма указывает содержанию, как ему себя себя вести.
– Скажи, ты пишешь разными словами потому, что выражаешь разное содержание?
– Да, иначе я бы написал одно стихотворение, а не много.
– Ты хочешь сказать, что твое содержание меняется? И твои смыслы тоже меняются?
– Согласен. Ибо поэт выражает любому человеку содержание жизни этого человека.
– Но ты говорил, что поэт скорее поймет тебя, чем воин или нищий.
– Воин или нищий могут изучить законы поэзии и красоты.
– Но будет ли и в этом случае их понимание равно тому пониманию, на которое способен, кто сам поэт?
– Нет, их понимание не будет равно тому, кто сам поэт.
– А земледелец, скотовод, торговец, сукновал или кормчий тоже не поймут всего смысла твоих стихов?
– Несомненно.
– А поймут ли тебя все поэты или только те, чьи просодии и просономии сходны с твоими?
– Мои стихи поймут полнее и глубже те, чьи просодии и просономии схожи с моими.
– А эта схожесть может быть полной до совпадения?
– Кончено, нет.
– Ты можешь утверждать, что лучше всех сам понимаешь свои стихи?
– Пожалуй, ты заставляешь меня согласиться.
– Но если ты, Протагоном, лучше всех понимаешь свои стихи, тогда зачем пишешь и заставляешь других слушать тебя?
– На этот вопрос давно ответили древние. Каждый поэт слагает стихи потому и так, как это угодно богам и музам. С помощью поэзии мир и природа, люди и животные выражают себя.
– Ты можешь согласиться, что боги и музы составляют для поэта содержание его стихов?
– Пожалуй, но мы говорили об этом.
– По твоим словам, поэт – это форма какого-то чужого содержания? Тогда получается, что одна форма – поэт порождает другую форму – стихи, а смысл известен богам?
– Вынужден с этим согласиться.
– Если это так, Протагоном, и ты высказываешь не свои мысли, тогда почему ты уверен, что одеваешь их в правильные, им соответствующие слова?
– Так мне подсказывает божественное вдохновение.
– Я верю тебе, Протагоном, ибо твои стихи красивы, как в один голос утверждают твои друзья, даже если, как получается из нашего разговора, даже твои друзья не полностью понимают то, что и как ты пишешь. Но скажи, если бы знал меньшее число слов, твои стихи были бы беднее?
– Ты смешишь меня, Киникос. Несомненно. Именно поэтому я стараюсь узнать как можно больше слов, из книг или от других людей, чтобы в поэзии не уподобиться этому нищему на ступенях храма.
– Может быть, и новые слова тебе подсказывает божественное вдохновение?
– Ты снова рассмешил меня, Киникос. Конечно же, поэт должен много читать других поэтов и историков, и софистов, и всех, кто пишет, поэт должен обогащать свой язык, и тогда он добьется успеха.
– Ты великий поэт, Протагоном, ты знаешь много слов, у тебя множество одежд для мыслей, и вдохновение тебя посещает чаще, чем других поэтов, потому другие пишут меньше, чем ты. Но скажи, можно любить и понимать то, в чем плохо разбираешься?
– Конечно, нет.
– Можно сказать, что если не знаешь варварского языка, то не можешь по-настоящему любить поэзию варваров?
– Так.
– Если нищий или воин не знают всех слов, какие знаешь ты, и всех смыслов этих слов, и не знают законов поэзии, и не ведают посещающего тебя вдохновения, они не смогут до конца насладиться твоими стихами? И если они не смогут насладиться твоей поэзией, они не смогут ее полюбить, и не смогут считать тебя великим поэтом?
– Клянусь Аполлоном, это так!
– То же относится к скотоводам, матросам, жрецам, звероловам, виноделам?
– Ты вынуждаешь меня согласиться.
– Тогда согласись еще раз. Получается, что смысл твоей поэзии известен только богам и музам, а сам ты всего лишь догадываешься об этом и делаешь все возможное, чтобы с помощью слов другие догадались о твоей догадке? Предпочтешь ли ты отправиться в путь в ясную солнечную погоду или в непроглядный туман?
– Не понимаю тебя, Киникос.
– Скажи, для того нищего важнее то, что он нищий, или то, что одет он в одежду нищего?
– Конечно, для него важнее его содержание, чем его форма.
– Не так ли и ты поступаешь, Протагоном, когда облекаешь в пышные одежды слов то, чем сам ты не обладаешь?
– Смотри, Киникос, нищий поднялся и направляется к нам. Что ему нужно?
– Протагоном, дай ему одно из твоих прекрасных стихотворений, и пусть он пообедает во славу твоих песнопений.
СКУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Жизнь граничила с чудом, чудо граничило с абсурдом, абсурд граничил с бредом, бред перетекал в жизнь, и этот импульс мог бежать бесконечно, как сигнал в кольцеобразно замкнутой нервной системе медицинской пиявки.
Он родился перед войной и потому младенцем счастливо избежал родовой травмы, гепатита, абсцессов, пищевых отравлений и благополучно прошел этапы свинки и краснухи. Когда его принимали в пионеры, ему рассказали о героической гибели Павлика Морозова, убитого злодейской рукой дяди-кулака с помощью традиционного народного топора. Чуть позже он верил в Чапаева, Ворошилова, Чкалова, папанинцев. Ему хотелось стать моряком или разведчиком, но почему-то никогда не хотелось стать Лениным или Сталиным, и за свою жизнь он не встречал человека, которому хотелось бы стать Павликом Морозовым. Он читал книги, но они его ни о чем не спрашивали, так как отвечали на свои собственные вопросы, которые им никто не ставил. Он не думал воодушевляться и потому был равнодушен к праздникам трудовых будней освоителей целинных земель и строителей сверхдлинных магистралей. Он пытался искать смысл и понял, что там, где он ищет, смысла нет, а там, где смысл может быть, ему не дадут искать, потому что он хотел искать для себя вместо того, чтобы довольствоваться тем, что для него нашли другие. Разливанное море пошлости затопляло все: образование, науку, производство, политику, искусство. Среди мастеров всеобщей пошлости были свои гении и дилетанты. Гении пошлости получали дополнительную пайку, дилетанты упивались перспективами. Он жил пошлостью, дышал ее воздухом, чувствовал ее чувствами. Исследовать пошлость было невозможно, для этого требовалась иная, не пошлая жизнь. Так, лучшими теоретиками полета являются не птицы, которые летают, а люди, которые не летают. Он утешал себя тем, что он – Робинзон, и следует перетерпеть, завести козу, Пятницу и ждать брига избавления, но и сама эта надежда была надеждой пошляков.
Жизнь граничила с чудом, чудо – с удивлением, удивление – с непрестанным ожиданием, ожидание – с согласием, согласие – с лицемерием, лицемерие – с ложью, ложь пропитывалась пошлостью и втекала в жизнь, и все это длилось бесконечно, как сигнал в замкнутой системе нервов медицинской пиявки.
Так живет скучный человек, и когда умрет, его скучная жизнь будет продолжаться без него, потому что она неизменна, спонтанна и неисчерпаема и неистребима вплоть до второго пришествия. А там – суд.
НЕПОБЕДИМАЯ ПОКОРНОСТЬ
За всю долгую, иногда кровавую, а остальное время скучную историю нашей маленькой многонациональной и гордой собой стране ужасно не везло с вождями. Ими становились то гении, то злодеи, то фарисеи, то саддукеи. И потому народ стал пить. Начиная с конца семнадцатого года. То озлобленно, то уныло. Триста лет спустя появились первые признаки генетического вырождения: в белой горячке народ видел не чертиков, как это принято у всех, а бескрайние дали светлого будущего. Правительство забило тревогу – пьянство было объявлено вне закона, и стоимость одной бутылки стала равной десятичасовому заработку рабочего.
Но народ в своей глубинной мудрости и голубиной кротости знал: от болезни можно уйти лишь пройдя сквозь болезнь. Я верил в свой народ. Однажды спросил своего кучера:
– А что, Федор, вишь, водочки-то теперь не купишь – цена кусается! Будешь гнать самогон?
– Известно, буду, а что сделаешь? – вздохнул кучер.
– Так ведь посадят в тюрьму?
– Знамо, посадят, куда ж денешься?
– А тогда что?
– Сын будет гнать, что ж сделаешь?
– Так ведь и его посадят!
– Знамо, посадят, куда ж денешься?
– А тогда что?
– Стал-быть, внук начнет гнать.
– Так ведь и его посадят!
– Куда ж денешься? Посадят. А к тому времени и я возвернусь.
Эту историю рассказал мне один великий актер, гостивший проездом из столицы. Дорожная карета знаменитого артиста была весьма удобна – с высокими легкими колесами и, что особенно важно на наших разбитых дорогах, – карета покоилась на прочных шведских рессорах.
На облучке сидел тот самый Федор. Его лицо было угрюмо, потому что трезво, и одновременно лукаво, потому что Федор намеревался «залудить», как только выедет за городскую околицу. Голова Федора после отсидки еще не обросла, и седые волосы торчали смешными кустиками, но пара лошадей была отменно хороша, особенно пристяжная кобыла-двухлетка, гладкая, сильная, с красивыми, томительно-стройными ногами, как у балерины.
ПРИНЦИП ИСКЛЮЧЕНИЯ
С детства меня уверяли и до сих пор продолжают настаивать, что от меня зависит мир на земле, светлое будущее для потомков, которых, кстати, я сам не увижу и вполне вероятно, что они окажутся подонками; что от меня зависит могущественная человеческая цивилизация, что вообще-то я весьма значительная персона грата, что правительство всегда советуется со мной, вырабатывая очередные глобальные решения, и все они изнемогают от усилий сделать мою жизнь прекрасной настолько, насколько хватает их воображения. Однако при зрелом размышлении я понял, что это не так. Соотношения масс меня и всех остальных настолько не в мою пользу, что мною как величиной допустимо пренебречь.
Я не космонавт, не мореплаватель, не шахтер, не пехотинец, не юрист, не наркоман, не министр, не спортсмен, не музыкант, не социал-демократ и так далее. То есть все эти математики, министры, взяточники и прочие живут так, словно меня на свете не существует, и они правы, потому что я живу так, словно на свете не существует всех этих министров, преступников и так далее. Я не принадлежу им, они не принадлежат мне. Величина меня, которая остается в результате операции исключения, так мала, что я могу достоверно утверждать, что меня не существует и поэтому никто не спрашивает моего совета и не прилагает усилий облегчить мне жизнь. Напротив, моя жизнь, которая никому не нужна, день ото дня становится тяжелее.
Но если я не существую для них, тогда я существую для себя? Поскольку, если верить паспорту, я когда-то родился и при рождении получил социальную кличку, которую, кстати, не сам себе выбрал. Но в том-то и дело, что и сам себе я не принадлежу, поскольку мне мешают осуществиться все эти министры, взяточники, социал-демократы и так далее.
Принцип исключения оказывается так динамичен, что современную жизнь трудно представить без этого принципа. Им пронизано все – и жизнедеятельность производителей оружия, и тупость строителей атомных станций, и ярость идеологов всех цветов и оттенков.
Мне говорят: принцип исключения лишь часть всеобщей полноты и бытие мыши дополняется бытием кошки, бытие овцы – бытием волка, бытие преступника – бытием полицейского и так далее. Возможно, принцип исключения – оборотная сторона принципа дополнения. Но это они живут на той стороне, я-то живу на этой.
ГИБЕЛЬ УВАГОТО
Когда трон в царстве Увагото наследовала династия Дзигути, началась тирания слов, чудовищных в своей проникновенности. Бесчисленные глашатаи на улицах городов, на площадях и в парках непрестанно выкрикивали слова, и слова эти были как пыльный звон бутылок, чьи горла никогда не увлажнялись водой.
Крестьяне, ремесленники, чиновники, купцы и поэты перестали знать, что значит «делать», изменять предметное наполнение мира, который был зеркальным отражением души. Как саранча, слова пожрали стебли смысла, и мир души стал пуст. Появились говорящие птицы, животные, насекомые, и любая муха, усевшись на миску вареного риса, могла прожужжать обессмысленную фразу.
Всем этим управляли чиновники. Приближенные к трону чиновники первого разряда назывались словоблудами и получали из казны больше зерна, мяса, рыбы, фруктов и сладостей, чем чиновники второго разряда, отдаленные от трона и называемые пустословами.
И царство Увагото процветало на словах. В эпоху хэнка соседние крупные царства пытались нападать на Увагото и терпели поражение, заражались словоблудием и пустословием и долго не могли оправиться.
Законы Увагото были лучшими в мире, и народ исполнял эти законы с радостью, и улыбка счастья не сходила с уст всех от новорожденных младенцев до бездонных стариков. Люди занимались благодеяниями чиновников, соблюдали предписания царских министров, культивировали терпение, взращивали усердие, освобождались от иллюзий смысла и приходили к чистому созерцанию внутренней пустоты.
Так продолжалось пятьсот лет. И еще пятьсот лет спустя ученые пытались обнаружить хоть какие-либо следы некогда могущественного царства Увагото, которое исчезло без остатка, как исчезает звучание слов, лишенных крыльев. Многие ученые утверждали, что Увагото не существовало, потому что на его развалинах не сохранилось природной сущности. Другие, напротив, говорили, что Увагото существовало, потому что оно существует в преданиях, а разве может что-нибудь быть, чего не было прежде?
И ты, стремящийся к совершенству, не торопи своего взора к дальней вершине, ты можешь никогда до нее не дойти, ты не сделал даже первого шага, чтобы выйти за пределы Увагото, и не сделал даже попытки забыть об Увагото, потому что ни о чем не можешь вспомнить.
ПУТЬ
По знаку центуриона Марцелла воины оттеснили толпу иудеев, и человек в длинном темно-рыжем хитоне сел на ступени дворцовой широкой лестницы и посмотрел терпеливо на лица людей. Сейчас они не выкрикивали яростно, будто от напрасной боли, успокоились, и в их угрожающем молчании не было удовлетворенного мщения, но испуг, теплый, как ветер с востока, передавался от одного к другому. Они ждали кого-то или чего-то, и человек на ступенях ждал конца этого ожидания.
Марцелл прошел вдоль редкой цепи воинов, глядя себе под ноги и даже не обернулся, когда кто-то из толпы внятно сказал ему в спину:
– Pulmoneum vomitum vomas!
Только сильные плечи центуриона качнулись в ответ на проклятие. Человек на ступенях наклонился перевязать ремни сандалий, и передние из толпы увидели, что руки его кровоточат ссадинами. Марцелл тоже увидел и ощерился улыбкой: в этой стране и в этом народе не было любви, так показалось центуриону.
Тело толпы дрогнуло, шевельнулось, и Марцелл посмотрел поверх голов: кто-то пробирался вперед, и перед ним расступились. Кто-то скрюченный, больной и, видимо, бесноватый, полный неуместного восторга, пройдя мимо равнодушных воинов, стоял перед Марцеллом, глупо улыбаясь, и протягивал венок из ветвей сочно-зеленого терновника.
– Что ты хочешь? – спросил по-арамейски центурион.
– Венчать царя! – коротко хихикнул бесноватый, и его правый глаз, нездоровый, повернулся и уставился желтым зрачком в небо. Центурион тоже посмотрел в небо, словно там был тот, кого бесноватый собирался венчать. В толпе рассмеялись, и центурион повел бровями: эти люди и предстоящая казнь раздражали.
– Иди, – Марцелл качнул головой в сторону сидящего на ступенях, и бесноватый, вихляя правой нездоровой ступней и все еще держа терновый венок в вытянутой руке, приблизился к человеку в багряном хитоне, и солнце вдруг ярко осветило их обоих.
– Кровь, – указал бесноватый на хитон сидящего. – Кровь твоя.
Он говорил с трудом, но внятно, и люди в толпе с жадным любопытством смотрели на них. Но бесноватый умолк. Он припал на одно колено перед сидящим человеком и стал надевать ему на голову терновый венок. Венок был тесен, а бесноватый, прикрыв глаза, все пытался надеть его. По щеке человека в хитоне потекла тонкая струйка крови от уколов на голове. Бесноватый, кое-как приладив венок, встал и удовлетворенно посмотрел в лицо увенчанного.
– Ты поранил руки, – негромко сказал человек в хитоне, и бесноватый, взглянув на свои исколотые пальцы, молча повернулся и пошел прочь. Воины пропустили его, и толпа, расступившись, снова сомкнулась.
Один из воинов подошел к Марцеллу, что-то тихо сказал. Центурион обвел тяжелым взглядом передних в толпе и указал воину на одного. Воин, мягко ступая, подошел к этому человеку и подал знак приблизиться к центуриону.
– Твое имя? – спросил Марцелл, цепко оглядев этого человека, одетого ни пышно, ни бедно. Холщовая сумка была полна колосьев пшеницы.
– Nomen mihi est Simonis Cirenaos, – ответил человек, и Марцелл улыбнулся, вспомнив старика Симона Плавтовых из Теренциевых комедий.
– Встань там, – повел подбородком центурион, и Симон отошел к сидящему. Толпа еще раз качнулась, и центурион снова посмотрел в ту сторону: трое подмастерьев несли крест.
Толпа вздохнула, когда приговоренный к распятию принял крест на спину и плечи.
– Ты, – указал центурион на Симона, – пойдешь рядом и будешь помогать.
Человек с крестом сделал несколько неуверенных колеблющихся шагов, и толпа распахнулась перед ним, как ворота темницы. Солнце светило в спину, и длинная тень легла перед этим человеком. Он сделал еще несколько неуверенных шагов, приноравливаясь к тяжести движения, и пошел мимо людей. Он смотрел в землю, стараясь не упасть, и лишь один раз поднял голову, чтобы увидеть глаза матери своей, полные бесслезной печали.
СТРАННЫЕ ЛЮДИ
– Терроризм, индивидуальный и групповой, это наше, русское изобретение. Худощавый, скорее, тощий человек, произнесший фразу, сидел за соседним столиком в уличном кафе на Рю-де-Националь как раз неподалеку от того места, где три дня назад разлетелся в клочья автомобиль со взрывчаткой. Отсюда хорошо были видны голодные оконные проемы и изуродованный взрывом угол дома. Извинившись, я подсел к соседнему столику со своим кофе и номером «Фигаро».
– Вы русский? – спросил я.
– Oui, oui, – энергично кивнул он.
Я осторожно оглядел его. Лицо в глубоких морщинах внушало доверие, впрочем, почти все русские носят лица, внушающие доверие. Он был трезв, держался раскованно, как человек в отпуске, и, судя по внешнему виду и мимике, обладал чувством юмора. Его молчаливый собеседник, суховатый и сдержанный, был, скорее всего, англичанином.
– Я говорю, – продолжал русский, обращаясь ко мне, – я только что говорил, что Россия дала миру много замечательного и может дать еще больше. Мы дали миру аппарат Маркони изобретателя Попова, лампочку Ильича инженера Яблочкова, эксперимент Чернобыля и многое-многое другое.
Несомненно, это был русский. Только они способны на такие смелые обобщения, на которые у всякого другого не хватило бы духу.
– Впервые встречаю веселого русского, – признался я. – До этого мне попадались довольно мрачные субъекты, на все претендующие и всем недовольные.
– Понимаю, – согласился он, – Достоевский... культ личности... права человека... Но уверяю вас: у нас в России все это выглядит совершенно иначе. Мы смеемся чаще, чем этого от нас ожидают, и смеемся над тем, над чем все остальные плачут. Поэтому мы непобедимы.
Он вздохнул.
– Вы большой патриот, – сказал я. – Это приятно удивляет здесь, в Европе, где мера патриотизма колеблется с курсом валюты.
– Так, – согласился он, – хотя должен признаться, что у нас, в России, любовь к родине прямо пропорциональна неприязни к правительству.
– Это понятно, – сказал я, – когда вам, русским, удается вырваться за границу, то неприязнь вы оставляете там, а любовь берете с собой. Вы собираетесь возвращаться на родину?
– А вы хотите купить меня здесь? – парировал он.
– Увы, не располагаю средствами.
– Несомненно, я возвращаюсь, – ответил русский, и его молчаливый спутник, по-видимому, тоже русский, кивнул.
– Но там так трудно жить! – подзадорил я. – Там каждый сантехник скажет вам, что пора менять систему.
– Менять систему, – вздохнул он, – теперь даже это не поможет. Все было бы ничего, если бы не они, – ткнул он пальцем вверх, и я понял, что он имеет в виду верхний и средний эшелоны бюрократии. – Они забирают свои пайки, оставляя нам наши пайки. К сожалению, мир нас забыл. Все занимаются ливийцами, китайцами, южноафриканцами, но только не нами, русскими. И это несправедливо. А ведь мы дали миру столько всего.
– Лампочка Ильича, – кивнул я, – и аппарат Маркони. А я мечтаю побывать в Сибири. Это сказочная страна.
– Легче легкого оказаться в Сибири, – пошутил он. – Особенно если не по своей воле. Приезжайте, я вам это устрою. Как говорил один чукча...
Я громко расхохотался.
– Простите, – сказал я, – из-за этого чукчи я едва не лишился работы, – и, видя удивление собеседника, пояснил, – я служу в Парижском центре по составлению русских анекдотов. У меня была целая серия про Чапаева, про чукчу, про Брежнева...
– Кто такой Брежнев? – спросил он. – Ах да! – вспомнил он. – Так чукча – это вы?
– Да. Русский чукча родился в Париже. Так ему и надо... А недавно шеф сказал мне, что сегодня чукча не вызывает даже кривой улыбки и что если я не придумаю что-нибудь свеженькое, он выбросит меня за ворота. Проклятый кровопивец.
– И правильно сделает, – решительно подтвердил русский. – Не фига изгаляться над нашими святынями. У нас в России...
– Да бросьте вы! – перебил я. – Носитесь со своим патриотизмом, как бухгалтер со своим геморроем. У вас в России – скучно. И если вы даже анекдоты экспортируете через третьи страны...
– Да, – вздохнул он, – нет ничего скучнее нашей жизни. Да и вашей тоже, – улыбнулся он широко, обаятельно, по-русски.
Я допил остывший кофе, раскланялся.
– Месье, – сказал я, – всему виной ваши претензии на исключительность. Исключительность – прибежище убогих.
– Пусть, – с горечью произнес этот странный человек, и его глаза наполнились слезами. – Все равно я люблю Россию до боли сердечной.
Пока я переходил улицу, я чувствовал на себе его взгляд.
ПУТЕШЕСТВИЕ В КИОТО
Самолетом я добрался через Гонконг в Токио, а оттуда в Киото, где предполагал встретиться с Асито-сан, чья личность и направление ума волновали меня с давних пор, когда впервые я познакомился с его методом отыскания истины. Несколько его abstracts, помещенных в «Сайенс», в свое время и позже не обратили на себя пристального внимания. Ученые и философы часто занимаются пустяками, поднимая по этому поводу разноголосый шум, и потому великая концепция Асито-сан осталась незамеченной. Этот человек, сумевший отыскивать истину в полноте ее познаваемости, сумевший высказать ее на языке семантики и математики, мог по праву быть причисленным к благодетелям человечества. Или к злодеям, поскольку сделал ненужными усилия миллионов людей, которые занимались тем же, но иначе: просто перекладывали, меняя местами, понятия обыденного сознания, не имеющие в себе никакого значения, кроме заключенного в самих словах.
