Текст книги "Созерцатель"

Автор книги: Игорь Адамацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 72 страниц)

Он вскочил, толкнул осла голой пяткой. Осел, шумно дыша, начал с трудом подниматься. Егор отряхнул ослу бока, почесал за ухом, посмотрел на оплывающие жаром холмы. Вскинул на плечо саблю и, пыля, пошел к городу. Осел тоже оглянулся на холмы и враскачку направился мальчику вслед.

2

Глубокой предночью сидят они на сухом и теплом деревянном крыльце и не дыша слушают. В прозрачной стоячей темноте – ни ветерка, но яблони сада живут самовластно, – то гулко и страшно чем-то ударит внезапно в землю, то по ветвям и листьям пройдет скрытое движение и замрет, растворится в половодье ночи, и далекими белыми островами плывут крупные недвижные печальные звезды. И облака, как мягкие снега тишины.

По времени, бывало, он влекся тяжким гнетом земности, окружаемый, опутываемый мелочными, понятными, неотсрочными заботами; временами, казалось, это был бег взапыхах сквозь редкий светлый восторженный лес по иссохшей листве, по жухлым вялым травам, мимо стволов вдохновенной солнечной полноты к той поляне, где вершится чудо; или, поддавшись недолгой усталости и потоку, будто плыл по широкой реке, всякий миг, ощущая разлив времени шире пространства, безграничный; иногда казалось, что время – ветер полета, и тогда – в разгон, в захватывающее сильное уверенное движение, и нет преграды, а люди и предметы, и какие-то отстоящие неизбывные переживания, – все косым крылом летит назад, исчезает, втянутое оглохшим от скорости временем.

...и когда они подлетели к этой огромной черной планете, их корабль перестал слушаться управления...

Егор помолчал, и мальчики замерли.

...капитан стоял в рубке, сжимая побелевшими пальцами гладкие рычаги. Его взгляд сквозь стекло усиливался проникнуть искристую тьму и угадать, далека ли наплывающая снизу громада планеты. Люди стояли за спиной капитана и молчали. Каждый вспоминал землю, куда не суждено вернуться, друзей, с которыми не выпадет встретиться. И вдруг они увидели: сбоку и снизу появился свет, голубоватый, слабый, как гнилушка пня, и потом этот свет потек вширь, туманный по краям и острый, пульсирующий, в центре...

Егор примолк, чувствуя, как тихая полнота ночи охватывает незаметно и неслышно отрывает от деревянной ступени крыльца, и все будто дрожит, ускользая.

Мальчики узрели: в глубоком сером сумеречном небе мчалась черная комета. Она вспыхнула, раскалилась, расцветилась, рассыпая искры, отбрасывая реку дымного шлейфа, падала, воспламеняясь звездно.

Егор сжал кулаки и зубы, трепеща мучительным восторгом, и выдохнул, простонал:

– Моя звезда...

3

Однорукий историк, грузный, широкий, огромноголовый, гологоловый, насаживал червя, приспособив крючок на колене, ловко орудуя толстыми пальцами; насадил, плюнул на червя, закинул наживку, положил удочку, посмотрел сбоку на Егора, шевельнул толстым носом, подмигнул:

– Что, победоносец, обскакал я тебя?

Егор покосился на ведерко историка, где по-змеиному лениво шевелилась рыба, запыхтел сердито.

Историк лег на спину, закинул за голову одинокую руку, усмехнулся:

– А ты не пыхти. Все одно – тебе выигрыша больше предстоит, ты ж победоносец по названию. Вот попадешь обратно в Питер, пойди в Публичную библиотеку, там есть большая старинная книга, а в ней картинка, а на картинке ты изображен, а у тебя между ног – конь, а в руке – копье, а на земле – пресмыкающий, тобой поверженный. И написано: «Се Егорий во броне на серу сидит коне держит в руце копие разит змия в жопие».

Мальчик усмехнулся:

– Зачем он его?

– Люди попросили. Змей много зла делал.

– Ну? Так и Егорий ваш кровь пускал. А кровь – завсегда зло.

– Ишь, мудрец не по годам. Чужим умом. А когда сам у рыбы заглотыш с жабрами выдираешь – это без крови?

– То рыба, она ж безмозглая!

– Не-ет, братец, все, что движется, плавает, ползает, бегает и летает, – мозглое. Без мозга нет движения. У меня там не клюет?

– He-а, я петушиное слово сказал, вашу поклевку отвлек.

– Ну? – Историк сел и стал смотреть на поплавок, осторожно взял удилище, быстро подсек, потянул, выбросил рыбину на берег. – Видал?

Мальчик насупился.

– А ты опять не пыхти, – коротко хохотнул историк. – Я – старше, значит, по опыту должен тебя переиграть. Слушай, возьми ее в свое ведро, у меня не помещается.

– Так не делают, – покосился Егор, – вам привалил шанс, вы и берите.

– На всякий шанс свой резистанс, – сказал однорукий. – Бери, пока не передумал, да наживку насади. – Он снова лег на спину, завел руку за голову, закрыл глаза. – Ох, блаженство. Не забудь плюнуть на червя.

– Знаю не хуже вашего... У, какая ты толстая да сытая. Нагуляла жиру... Ну, тихо, тихо... Где у тебя крючок? Это ничего... осторожненько... вот так... а теперь иди, поплавай у меня... Да вы, небось, в городе обратно ее потребуете?

– Куда мне такую прорву одному?

– А жена? Ее кормить надо.

– Она сама ест, – рассмеялся историк. – Да ее и нет у меня.

– Ушла, что ли?

– Это точно. К другому. Он красивый, волосатый, у него две руки. Обнимать удобно.

Егор молчит, потом решает:

– Дура она.

– Это почему? – удивляется историк.

– Красота мужчине ни к чему. С лица воду не пить, не умываться. Обнимать и одной рукой годится. Вон у вас лапа здоровущая. Как тарелка.

– Не-ет, братец-кролик, она не дура. Она – вольный человек. А я пристрастен к вольности, потому и люблю ушедшую. Видно, мать родимая опросталась баклушником на пленэре. С той поры гнетет интерьер, ограниченный плоскостями.

– Это как – вольный человек? – негромко рассмеялся Егор, не поворачивая головы и уставясь на поплавок. – Делает, что хочет, говорит, что хочет, ходит, куда хочет?

– Зачем же практически понимать? Можно сидеть молча на одном месте и быть вольным человеком. Когда внутри человека так просторно, что горизонтов не видать.

– Ну? – усомнился Егор. – Зачем она, вольная, ушла к не вольному? Чтоб он на ее горизонты пялился?

– Э, милый, женщины – народ своеобычный. Они бывают нескольких типов: прости Господи, дай Бог всякому и не приведи Господь.

– А у вас была – Господи, спаси и сохрани?

– Ох, парень, – рассмеялся историк. – Настрадаешься ты с ушлостью своей. Все учителя про то говорят.

– Так они – с горизонтами, вот и обижаются. А вы – вольный?

– Историки вольными не бывают. Их концепция ограничивает.

– А я – вольный?

– И ты не вольный. Но можешь им стать при благоприятных обстоятельствах. – Историк помолчал, раздумывая. – Предвижу жизнь твою многосложную, многотрудную, многоповоротную. Биться тебе нескончаемо за волю свою долгие и долгие годы. И меня не станет, и ты взойдешь в мой возраст, в духовную зрелость, а воля твоя будет рядом, да не в твоей власти.

– Век воли не видать! – рассмеялся Егор. – А вы почем знаете?

– Давно за тобой наблюдаю. Характер у тебя такой. Байки горазд баить. К чудесам доверчив. Живешь без оглядки. Излишне наблюдателен к людям. Пацаны говорят, комету или звезду приобрел. Это – тоже знак. Кем собираешься быть?

– Сперва взрослым, а там посмотрим. Может, вором в законе, может, разведчиком!

– Ну! Вором – скучно, а разведчиком – война три года как кончилась.

– Новая будет. Враг не дремлет. Вы сколько войн в своей истории насчитали?

– Да не одну тысячу.

– Вот. Значит, и мне достанется.

– Это точно, – рассмеялся историк. – Тебе всего достанется.

4

– A-а, Егор Иваныч, Егор Иваныч, мое почтение, мое почтение. Ну-у, вырос ты, возмужал за лето, заматерел. По школе-то скучаешь?

– А то нет? Так прямо и рвусь. Во сне вижу, как она горит синим пламенем и никто тушить не устремляется. Так смотрел бы и не просыпался.

– Ох, Егор Иваныч, Егор Иваныч, не сносить вам своего котелка, почтеннейший, ох, чует мое старое сердце. Куда стопы-то намыливаешь?

– Да на базар.

– А чего? Опять стырить что? На старух шухеру навести?

– Да надо маленько разжиться. Мы с пацанами вырыли землянку – во! получилась, на «ять». Теперь, если вдруг дождь, мы – там. Вот и сговорились собраться у базара, прошвырнуться по лоткам.

– А по шее схлопочешь?

– Святым кулаком да по окаянной? Нештяк? Я верткий.

– Хозяин – барин. Пошли. Мне тоже ту сторону. Да ты не мельтеши. Я человек старый, мне положено неторопко ходить.

– Ладно... Так вы когда будете логику и психологию нам учить?

– Чего ты вдруг? Придет время – буду, а что?

– Да пацаны из старших классов говорили: во всей школе только два нормальных учителя, – вы да историк.

– Спасибо, почтеннейший, ублажил. А, может, наоборот, другие – нормальные, а мы с историком да и ты за нами – с винта сходим?

– Вам все хаханьки, а я всерьез. Вас за что сюда сослали?

– Во-первых, меня никто не ссылал, а во-вторых, я задавал много лишних вопросов и тем сердил серьезных людей. И ты – будешь сердить меня, я тебя пошлю. Учти.

– Учту, я учтеный. А, правда, вы можете всякого человека сразу определить, какой он по характеру? Вон впереди идет один, угадайте.

– Это вон тот? Так он глупый: у него затылок жирный и жадный.

– Почем вы знаете?

– За бесплатно знаю. Он на бойне работает, мясо ворует. Вон и твоя компания на стреме. Ну, валяй, Егор Иваныч, развлекайся.

5

У доктора большие белые руки с толстыми пальцами в редких рыжих волосах, лицо круглое, глаза большие, непонятные. Руки поворачивают Егора, приставляют фонендоскоп, щупают, тычут, тянут кожу, разглаживают, похлопывают, снова поворачивают, открывают рот, оттягивают веки. Егор молчит.

– Ишь, послушный, – скупо улыбается доктор. – А говорят – хулиган. По водосточным трубам лазаешь. Врут?

– Правда.

– Зачем?

– Надо.

– Н-да. Тощий ты, парень. И легкие – слабые. Ну, ничего – два месяца наших воздухов да кумысов, и ты будешь – хоть куда. Пьеши ли черное млеко – кобылий кумуз?

– Да.

– Разговорчивый. Ну, давай, позови следующего. Подожди. Ты знаешь, что я здесь – самый главный?

– Да.

– Так вот: предупреждаю – чтоб мне на тебя не жаловались нянечки, в одиночку в горы не ходи. Что случится – кому отвечать?

– Сам отвечу кому надо.

– Ишь, ответственный. Смотри, я предупредил.

Горы огромные, крутые, чужие, радовали и пугали, отталкивали и притягивали вечностью своей, неожиданностью цвета, излома, каскадом форм и плоскостей, бесконечной новизной, – то вдруг издалека станет видна темная и страшная, как ноздря великана, пещера, то неожиданно вспыхнет в мелкой трещине пучком искр притаившаяся друза хрусталя.

Это было счастье, из которого нельзя уходить, – добрый близостный покой, покойная доброта, добрая близость невраждебного мира, – скал, леса, озер, самого воздуха, легкого и прозрачного, сквозь него видно далеко, за самые дальние пределы жизни.

Тучи пришли внезапно, набухшие грозой, невиданной даже для этих мест. Егор едва успел добежать до лесной пожарной вышки, снизу обшитой серыми досками, спрятался, присел у открытого проема на охапку вялой, скошенной травы, не дыша, замер от нарастающего восторга ожидания.

Красные, голубые, белые молнии чиркали наперегонки. Лес то резко открывался на мгновение, бурый, зеленый и черный одновременно, то так же внезапно задергивался непроницаемой занавесью крупного дождя. Хотелось плакать, и клясться кому-то в чем-то, и любить всех на свете.

Дождь перешел в редкий, мелкий град, затем градины стали крупнее, падали с шорохом и стуком, и Егор выскочил из укрытия и вихрем помчался прыжками по узкой, усыпанной градинами тропинке к санаторному корпусу.

Под водосточной трубой санаторного двухэтажного деревянного дома стояла, прижимаясь к стене, тощая волчица со впалыми боками и висячими сосцами, и у ее лап – два лобастых детеныша.

Егор пошел на цыпочках, приговаривая негромко:

– Ну, ты что? Из дома бежишь? Грозы испугалась? Ну, не бойся, не бойся, не бойся, давай вместе жить в лесу? Давай? Я тебя кормить стану, с волчатами в горы пойдем. Ну, чего смотришь, не веришь?

Волчица беззвучно слушала, застыв повернутой крупной головой, потом неторопливо потрусила прочь, уводя за собой щенков.

6

– Что ты за человечина и что ты делаешь здесь, в темном коридоре? Иди домой. Сегодня музыки не будет. Ты видишь, все ушли, училище закрывается, видишь?

– Слышу.

– Гм, что же ты слышишь? Я тебя давно здесь замечаю, блуждаешь, подслушиваешь. Хочешь учиться музыке? Нет? Тогда зачем приходишь? Послушать музыку?

– Хочу понять, как звучат инструменты и как все получается, и что все это такое.

– Спроси, тебе объяснят.

– Сам хочу понять, куда все это девается. Она не должна исчезать, если умолкает инструмент. Когда все уходят, она засыпает здесь и спит до утра. Я думаю, если внимательно притаиться, можно услышать, как музыка дышит во сне. Тишина и молчание колдуют ее.

– Возможно. Подвинься, пожалуйста. Так. Рассказывай, что такое музыка?

– Я мало знаю об этом. Ритм? Напряжение? Звучание всего, что есть вокруг? Звучит все. Скамейка, где мы сидим. Стена, на которую смотрим. Пол, скрипящий под ногами. Воздух, которым дышим. И если все это услышать и красиво расположить в каком-то порядке, то получится музыка. Нужно развить в себе чуткость, услышать внутреннее состояние предметов. Слух – это не молоточек и наковальня в ухе. И даже музыка – это не расположение звуков по высоте и длительности. Она не передает всего, что совершается и творится. Это не колебание воздуха, так же как мысль – присловье замысла, и всех оттенков не высвечивает.

– Ого! Теперь я догадался, кто ты. Ученик какого-то класса Егор Иванович, правильно?

– Не хитрое дело, городок-то маленький. А вы тут преподаете историю музыки, так?

– Истинно. Вот и познакомились. А скажи-ка, Егор Иванович, что тебе больше нравится, – оркестр или сольный инструмент?

– Когда как. Весной – оркестр, зимой – инструмент.

– Скрипка, рояль или духовые?

– Вечером скрипка – тихий разговор. Днем рояль – громкий спор. Импровизация. Там все на ходу, только рождается. Пытается перебороть одно другое. Так – слышу, чувствую. Кажется, есть во мне музыка, но ей не вырваться. Никогда. Это ужасно – осознание своей неполноты. Как будто судьба отказывает в праве на жизнь, а за что?

– Ты пробовал учиться музыке?

– Да. Не шей мне, маменька, красный сарафан. Во саду ли, в огороде. Не получается. Иногда, кажется, вот-вот поймаю какую-то связь всего со всем, вы понимаете?

– Понимаю, очень понимаю, продолжай.

– Она на меня так страшно действует. Иногда чуть не плачу от звуков. Иногда тянет умереть от восторга. Но нужно избавляться от этого. От этой слабости. Поэтому прихожу сюда слушать, чтобы понять. Я читал книги о музыкантах. Моцарт, Бетховен, Берлиоз, Гайдн, Шопен, Чайковский. Многие их опусы наизусть помню, внутренне проигрываю. Не посчитайте наглостью, но все это в прошлом. Там и останется среди тех людей, для которых, среди которых создавалось. Популярность? Кто из ста взятых наугад людей хоть раз в месяц слушает Моцарта, Бетховена и других? Гениями становятся только после смерти, много после. Можно, конечно, при известной подготовке впадать в экстаз среди мраморных надгробий, но какое это имеет отношение к ритму сегодняшнего сердца? Единственным оправданием было бы существование того света, где все они вместе, на виду, – благодетели, ревнители, страдальцы...

– У тебя есть друзья?

– Много и... никого.

– Так я и думал. А твой знаменитый дрессированный осел?

– Увы, побрел к Стиксу. Я надеялся, что буду долго-долго горевать о нем, и оказалось, что через две недели едва вспомнил. Мне стыдно, но какое отношение имеет к музыке мое отношение к ослу?

– Не ошибись с плеча... Все в мире имеет отношение ко всему. Ты бывал на наших ученических концертах?

– Бывал. Но если честно, – за них стыдно. Приходят мясные мамы, смотрят, слезясь умилением, на чистых, в галстучках, крошек, и все как понарошку. Будто играют. А ведь есть, наверное, другая жизнь. Совсем, совсем другая, вы понимаете?

– Другая... Какая она, другая? Вот война кончилась. Теперь долго не будет. Люди все исправят. Всю жизнь исправят. Война – болезнь. К счастью, оказалась не смертельной. Для чего-то целого. Теперь выздоравливаем. И когда-нибудь наступит гармония. Должен же восторжествовать мир? Мир – это гармония ума и сердца. Ты осознаешь, что такое гармония?

– Конечно. Когда ни один звук – не чужой, все – близкие.

– Вот-вот. Но так бывает редко и ненадолго. А все-таки вместе. Сочетание. Соприкосновение. Сопричастность. Сострадание. Сознание. Созвучие. Сочленение. Соединение. Сотворение. Музыка высших сфер. Музыка небес и земли. Человек – всего лишь инструмент в руках музыки. Носитель языка звуков. Струна, натянутая временем. От личности – только обертоны. Только тембр. Впрочем, зачем тебе это? Ты ведь не собираешься быть музыкантом? Так я и думал. А ты не находишь, что люди стали более разговорчивы, чем прежде? Да, прости, прежде тебя ничего не было, даже музыки.

– Нужна революция в музыке.

– Ха! ха! ха! ха! Извини, Жан Кристофер, это я над собой смеюсь. Революция была. Но музыка ее не услышала. Ты, разумеется, не заражен современностью, и это чудесно, это позволит тебе сохранить свежесть сердца. Но разве ты, если долго думал, не догадался, что культура всегда отстает от жизни? И если ты размышлял над историей музыки, то почему не заметил, что музыка идет следом за войной? Она определяет и выбирает ритм и гармонию.

– Нет, я вам докажу.

– Согласен потерпеть поражение, но видишь? Сторож обходит владенья свои и собирается турнуть нас на улицу.

– Тогда я провожу вас до дома.

– Ну, воин. Если б знать, за что воюешь. Хотя, чем лукавый не шутит? А вдруг новые чувства создадут новые миры восприятия и – новый язык выражения, а? Это было бы прекрасно. Но не забывай, что за твоей спиной должна быть культура. Школа познания. Школа идей, но не идеократия, бесплодная и гибельная.

8

Была масса интересных вещей, было множество интересных вещей, было несколько интересных вещей. Река. Начиналась где-то там и уходила куда-то туда. Берег. Обрывист, – сбегать, спрыгивать, сваливаться, соскальзывать. Другой – песчан, полог, ленив, гладок. Лежать, вбирая солнце, и мечтать, мечтать, мечтать, мечтать, мечтать...

И когда ты придешь, приползешь, прикондыбачишь, пришлендаешь, приволочешься к своему порогу, потому что у тебя только и есть – свой порог, не порог дома, где тебе рады, ждут, приготовили чай, сахар, овсяное хрусткое печенье и смотрят в глаза, и ловят реченья с восторгом тревожным, хоть все их значенье смешно и ничтожно, а порог, за которым ты никому не нужен, не ждан, не слышен, потому что за ним ничто, нечто, не имущее ни вида, ни наименования, когда ты прибудешь, наконец, к своему порогу, вот тогда...

...вот тогда ты поймешь, что лучшее, чем тебе когда-то удавалось владеть – это мечты. Да простят нам пуристы новаций, что этакое ветхое слово, приползшее и шатко и валко из небывших прежних времен, вдруг просунулось в наши счастливые, радостные дни. Говорят, мечтать – пользы воплощенной не ощутить, но и вреда от этого не проистекает. В мечтах душа выстрадывает себя. И где бы и от кого бы ты ни родился, в каких бы весях ни произрастал, какими бы обстоятельствами ни обуславливался, – не этим составляется твоя конечная форма, а тем, что ты изначально установил своим воображением, этими самыми, если природа не обделила тем и другим. Ох, Егорша, Егорша, застенчивый смутьян, ведь даже величия, даже отрицательного, злотворного величия не набирается без воображения. Это она... как ее... детерминанта. Бросает мешок: владей. Развязываешь: ну-ка, ну-ка, что нам приготовили? Надо же! А вот это интересно! А вот еще это! Кто бы мог подумать? A-а, вот оно, самое лучшее!

...вот тогда ты схватишь нежданную, как насморк, мысль, что у тебя, предпорожным, мешок порожний – ни одной, хоть малюсенькой, самой наизанюханенькой мечтенки – рассовались по пустякам – а всего остается сделать всего-то сделать всего один шаг...

Осень. Октябрь соскальзывает в ноябрь. Первый ледок у берега. Огненной жгучести вода. Праздник сплава. Бревна. Откуда-то оттуда куда-то туда. От дальнего моста до дальнего моста плыть. Идут гурьбой, потом группой, потом несколькими, потом немногими, потом в воду лезут двое. Кто второй? Он был, этот мальчик, да уплыл. Закрутило, завертело, зацепило, заволокло по жизни, и пропал, пропал, пропал с концами. А если удавалось добыть веревку или скобу – короли: два бревна – почти плот, как два пацана – капитаны.

Лето. Июль вплывает в август. Кусты, деревья, цветы, травы, растительность всякая и живность разная – в своем полном цветущем развитии. Налитой ароматом ранет. Трое жадно срывают с листьями и мелкими ветками чужих дерев. Один – четвертый – притаился так, чтоб его тотчас заметить, сидит в кустах, выставив дуло тяжелого духового пистолета.

Лает псина, и вот из дома ползет, шлепает рваными ботинками по ухоженной дорожке, переваливается дряблая хозяйка с палкой в толстой руке. Я вас, кричит, я вас, кричит издалека, паразиты. Подходит, видит направленный пистоль, истошно вопит и косолапит к дому. Ну, други, пора сматываться. На крыльцо вылезает хозяин с дробовиком с солью, набирает скорость и мчит, как танк, в дыру в заборе. Скатываемся к воде, придерживая пазухи, полные ранета, плюхаемся в воду как есть в одеже и плывем на другой берег, плоский, песчаный, ленивый и жаркий. Плодово-ягодный владелец ходит по крутому берегу, безответно взывая к безответственному сочувствию случайных проходящих, горестно кивающих головами. Надирание ушей и отрывание голов – ритуальное проклятие, как и угроза спалить дом с хозяйкой, псиной и дробовиком.

9

Стой прямо. Не гнись аки стебель на ветру. Держи руки прямо. Смотри в глаза. Да нет, не волчонком, а как человек ответствующий. Ответствуй по правде и совести. Зачем довел до обморока учительницу по литературе? Не говори, что у нее один глаз стеклянный. Оловянный. Деревянный. Молчи. Знаю, что не из-за этого. Ну и что? Историк у нас безрукий, она у нас – безглазая. Отчего? Война. Понял? Повторяю: война. Оставила кого без чего. Что ты смотришь на меня? Ищешь, без чего она меня оставила? Ищи, ищи – все равно не найдешь. Ты глянь на мое брюхо. Видишь? Я вперед такой же, как и вверх. Это пузо. Не улыбайся. Не смей так ехидно улыбаться. Из-за пуза меня не взяли на фронт. И в партизаны не взяли. И я должен был работать в тылу. Не улыбайся, да, в своем тылу, а не в тылу врага. Ну и что? Каждый честно ел свой хлеб. А ты? Ты ешь чужой хлеб. Твоя мать ночей недосыпает, куска недоедает, лишь бы тебя, изверга, накормить, а ты? Зачем ты выпрыгнул в окно? Ведь учительница подумала, что разбился. Она не знала, что вчера под окно привезли машину свежей земли для школьного сада, а ты? Молчи, я сам скажу. Ты просил ее не разбивать стихотворение Пушкина на три части. Ну и что? От стихотворения убудет? Хоть на сто частей. Нет, на сто не получится. Ну, на десять. Пусть разбивает на здоровье. А ты? Ты пойми – я должен тебя из школы исключить. Это из нашей-то школы! Имени... даже вымолвить страшно. Я тебя исключал? Исключал. Почему принял? Из-за слез многострадальной матери. Не ухмыляйся. Не матери-родины, а тебя родившей страдалицы. Фронтовички. Боевого медика. А ты? Забыл? Кто притащил в класс немецкий «вальтер»? Может, я? А кто тебе за счет государства осенью предоставил штаны, ботинки и пальто на вате? Это был я – директор замечательной школы имени... даже вымолвить страшно. Что мне с тобой делать? Отвечай. Молчи, не отвечай, все равно ничего путного не скажешь. Ты должен завтра перед всем классом просить прощения у учительницы. То есть как – «не даст»? Попроси – даст. Как это – «никому не дает»? Ты чего ухмыляешься? Ну, нахал, ну, нахал. То есть как – «больше не будешь»? Ну, знаешь, со мной у тебя этот номер не пролезет. Все. Мое терпение к тебе лопнуло. Ты что оглядываешься? Ищешь клочки терпения? Все. Убирайся. На воскресенье я тебя из школы исключаю.

10

Серое лицо. Темные мешки под глазами. Резкие морщины у носа и у губ. Короткие редкие волосы спутаны. Глаза тусклые, негладкие, шероховатые. Большой кадык, как согнутый палец, выпирает из горла. Сидит в качалке. Ноги в шерстяных носках.

– Рассказывай, Егор Иваныч, что происходит в жизни. Что интересного в школе. Как продвигаются твои психологические упражнения.

Егор напротив, важный, в широченном кресле.

– Тебе сколько сейчас, шестнадцать? А я, вишь, прихворал. Видно, подходят мои сроки к пределам. А ты – живи долго, может, какие перемены узришь.

– Напрасно вы так. Выглядите вы совсем неплохо.

– Это мы с тобой притворяемся, этикетничаем. Живут сопротивлением. А во мне сопротивление на исходе. Кто не выдерживает – уходит. Пока не уходишь – стой на своем. Было такое древнее мирознание – стоицизм.

– Читал.

– Так вот. Это самая практическая философия. С нею успеха, конечно, не добьешься, но зато в любых передрягах чувствуешь себя достаточно уверенно. Так вот. В тебе этот самый стоицизм есть. Ты его не теряй, а накапливай. Он тебе пригодится.

– Что такое – успех?

– Ишь ты, любишь простые вопросы. Успех – то, к чему ты успел. Попал вовремя в кино – успех. Изобрел вовремя вечный двигатель – снова успех. Удрал вовремя от преследования – опять же успех.

– Если не успел?

– Тогда – огорчение. Когда огорчения набираются – получается несчастье. Хроническое несчастье – горе. Его у человека сразу в лице увидеть можно. Смотри в лица. Наблюдай. Собирай опыт. С опытом сподручнее, приемистее. Будешь знать, как с людьми обходиться. Тонкий материал. Потянул сильнее – лопнуло. Пережал – сломалось. Отпустил – совсем потерял. Накапай-ка лекарства, того, что в темной бутылке.

Егор встает, идет к круглому столику, капает лекарство в рюмку, доливает водой из толстого, тяжелого графина, подает учителю, тот, прикрывая глаза припухшими красноватыми веками, пьет с отвращением, глотает, отдает рюмку, Егор ставит ее на стол, садится в просторное кресло, слушает.

– Плохо, у вас детей нет. Обихаживали бы. Воды подать или что.

Учитель засмеялся булькающе, в горле клекотало, вспенивалось.

– Что ж я за дурак – ради стакана воды жить. Нет, миленок, у человека всегда есть запасный выход. Если совсем невмоготу.

– Это страшно «умирать»?

– Испытаю – скажу... Я пока один шаг делаю навстречу «косой». Может, еще и передумаю, и назад пятками. Вот так. У нас – просто, у стоиков.

– Правильно. Мы еще с вами должны по городу походить, людей поугадывать.

– Вивос воко. Ты-то сам работаешь?

– Да, наблюдаю лица, мимику, как они ноги ставят, руками двигают, как улыбаются. Интересно.

– Еще бы. В нем загадок до конца мира хватит. И на потом останется. Самому человеку себя никогда не познать, потому что он внутри себя. Разве кошка может сама себя познать до конца? Не может. А пчела? А муравей? А муха? Так и человек. Это он сам себя самозванно в цари природы определил. А теперь еще эта бомба атомная.

– Ужасно, – сказал Егор, – теперь воевать нельзя.

Учитель снова заклекотал смехом.

– Перед первой мировой войной газеты в Петербурге писали, что война невозможна, поскольку изобретено такое страшное оружие, как пулемет «максим». Но тебе бояться рано. Страх, как и недуги, накапливается с возрастом. А пока живи бесстрашно.

– Но неужели жизнь все-таки когда-нибудь кончится? Это значит, что бесполезно вообще что-нибудь делать, и можно жить кое-как.

– Кое-как скушно. Вот ты – зачем родился?

– Откуда мне знать? Случайно, наверное.

– Нет, милый, если неверно, то не случайно. Случайности природой не предусмотрены. Случайно можно только костыли в сторону откинуть, если камень на голову свалится. А рождаются не случайно. Во всем живом свой великий смысл заключен. Надо его высвободить. Угадать. Угадаешь – живешь, не угадаешь – влачишься.

– А вы? Угадали свой смысл?

– Ишь, чего захотел. Это мой секрет. С ним и на тот свет пойду.

– Это неправильно. Нельзя истину хранить в тайне. Она плесенью покрывается. Надо ее другим раскрывать. Мне, например.

– Хитрец ты, Егор сын Иванов, жук настоящий, жук-притвора. Ты не поджуживай, все одно – тебе смысла своего не раскрою. Ни за какие пятаки.

– Не очень и хочется. Сам докопаюсь. И, может, ваши смыслы опровергну.

– Докапываться – занятие хлопотное, опровергать – суетное. Как докопался – так и за голову схватился, как опроверг – так и в ничтожество впал. Ничего окончательного – вот самый животворный принцип. А вообще опровергать – интересно. Эх, кабы мне сейчас лет на дцать назад по времени – ух бы я наворочал. Век бы потом не расхлебали. Впрочем, и без меня наворочали. И тебе хватит – хлебать не перехлебать. Так что готовь ложку, Егор сын Иванов.

11

Однорукий историк, широкий, довольный, так что загорелая лысина сверкает, насаживал червя, приспособив крючок на колене, ловко орудуя толстыми пальцами; насадил червя, плюнул на него, закинул наживку, положил удочку рядом, посмотрел сбоку на Егора, подмигнул:

– Что, победоносец, обскакал я тебя?

Егор покосился на ведерко историка, запыхтел сердито.

– А ты не пыхти. В это время дня нельзя пыхтеть. И не завидуй. От зависти печень разболевается. Тем более это наша последняя рыбалка.

– Может, еще встретимся, – сказал Егор, не веря словам.

– Кто тебе сказал, что люди встречаются после расставания? Если это и бывает, так они не те, что были прежде, и, как обычно, не находят ни темы для разговора, ни желания продолжать знакомство. Они другие, ушли по другим тропам, и нет им единения, все у них в прошлом. Страшное оно – прошлое. Вся человеческая память – скорбный мартиролог. Человек помнит умерших, давних и недавних, гораздо в большем количестве, чем живых своих современников. Нет, победоносец, если мы расстанемся с тобой, так всерьез и надолго. Тебя ждет новая жизнь, меня – скитание по скитам.

– Как это?

– Обыкновенно. Корней я в землю не пустил. Стало быть, и цепляться не за что. Вот доработаю до учительской пенсии, котомку на плечо и – пошел по святой Руси, гой тебя еси. Во всех старорусских городах побываю, потом и до Сибири доберусь. Очин-на меня жизнь заинтересовала.

– Везде одно и то же.

– Кто тебе это начирикал, что везде одинаково? Одинаково, да не однообразно. Во всяком городе свой образ бытия. История не великими людьми и не великими событиями творится. Как песок, она собирается по крупинке, по словечку, по каждой отдельной жизни и смерти накапливается.

– Раньше вы так не говорили.

– Вы были ученики, не полагалось вас смущать сомнениями. А ныне разлетаетесь, соколы. Теперь можно и пооткровенничать.

– Так вы не верите в правоту своего предмета?

– Что значит – «не верю»? Историю понимать можно, иногда – чувствовать, что вот-вот совершается или совершится нечто важное, и если повезет, можно угадать, какие события и как сплетутся в будущем. Как эти события выйдут на тебя, какой стороной обернутся. Я и до войны был историком, собирателем фактов и мнений о них. А в войну в пол-Европе побывал. В полумертвой Европе. Это было страшно. И даже такая гибнущая цивилизация все же была цивилизация. И больнее всего было видеть надежду в глазах людей. Я-то знаю, что когда история начинает свой неспешный железный ход, первой гибнет надежда. Тут одним стоицизмом, как учит наш друг психолог, не обойдешься. Можно, конечно, обойтись, для домашнего употребления. Этакий карманный стоицизм. И тогда приходит великая, великая тоска. И тогда наступает день испытаний, ночь испытаний, жизнь испытаний. И тогда догадываешься, что никакой истории не существует...