Текст книги "Созерцатель"

Автор книги: Игорь Адамацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 72 страниц)

– Они брали у меня кровь на анализы. Много раз... А я все-таки сбежала от них и на поезде приехала в Питер. Сюзанна меня подобрала. Вот и все.

– А ты не знаешь, зачем они брали твою кровь?

– Они говорили между собой латинскими словами. Они боялись, что я пойму, зачем им моя кровь. Несколько слов я запомнила, потом нашла по словарю. Они хотели получить какой-то вирус и остановить какую-то эпидемию. Умственный грипп, – улыбнулась она.

– Сюзанна знает об этой истории?

– Конечно. Она умоляла меня никому и никогда не рассказывать. Ты меня не выдашь?

– Друзей не выдаю и не продаю... А как тебя Сюзанна нашла?

– Случайно. Я сперла у нее сумочку в троллейбусе, Сюзанна меня и прихватила.

– Ты что, долго бродяжничала?

– Было дело.

– И как же ты убереглась от бед?

– Волка зубы кормят, а ноги спасают, – снова улыбнулась Алина. – На свалке нашла старый винтовочный штык. Он меня и спас... Один мужик за мной на чердаке гонялся. Загнал в угол и кинулся. Я штык подставила. А потом на Сюзанне сгорела. Но она молодец, не стала вопить, кричать полицию, а увела к себе, в мансарду. Сюзанна сделала мне бумаги, и я стала Алина Иннокентьевна Кисиани. Но мне это имя не очень нравиться. Я потом сама поменяю... Слушай, а почему большая вода дышит и играет?

– Большая вода свободна, – задумчиво ответил Гранжан. – На свободе мысль играет, а в заточении скорбит.

– Тебя учили говорить красиво или сам достиг? – насмешливо спросила Алина, ее улыбка тронула углы губ и замерла, неявленная. – Если бы еще и другие умели тебя понимать.

– Понимать труднее, чем говорить. Но когда мы говорим, мы учимся себя понимать, а это уже что-то. Кстати, я слышал, будто, если ты бывала с Сюзанной, – кто такой Амвросий? Он будто бы наукой занимается?

– Амвросий, – девочка скорчила гримасу, изобразив многомыслие, – сдвинутые брови, надутые щеки и съежившиеся губы, – он... как это... теоретик – синтезатор, – вспомнила она и улыбнулась. – Он берет нечто и превращает в ничто.

– Не слабо! – одобрил Гранжан. – Серьезная работенка. Он сильно утомляется или теоретизирование только для ленивых?

Девочка пожала плечами, подобрала камешек, бросила поверх воды, проследив полет.

– Ты убила человека, – сказал Гранжан. – Тебе потом не было страшно?

– Психолог, – Алина бросила на него колючий взгляд. – Надеюсь, что не было страшно ни тогда, ни потом... У него изо рта пошла черная кровь прямо мне на руки. Потом от рук долго пахло кровью. Очень противно...

Город доживал третье свое столетие, разрушаясь в сердцевине и отпочковывая на стороны клочковатые пятна новостроек. Люди, десятилетиями служившие материалом непрерывного эксперимента по выращиванию новой исторической общности придурков, уже, казалось, не были способны ни к упорной деятельности мысли, ни к стойкому чувству отвержения данности и потому, как пессимисты, преувеличивали испуг беспокойства неприятности и недооценивали перспективу благих возможностей, которых, разумеется, было больше, чем вместимости времени и пространства. Новые городские власти, выплеск площадной демократии, еще не сподобились опыта народоправства, а старая власть, упыри идеологического омертвления, уже не могли ни вожжи поддергивать, ни петушком за дрожками, потому что все разносилось к едреней фене, распугивая брызгами народы и государства.

Город медленно и неотвратимо умирал, покинутый судьбоправным благословением и человеческим благоделанием, обнажал одну за другой метастазы разрушения, воздевая к серым небесам культяпы серых домов. Посредственность все еще навеки обладала осознанием своей единственной пошлой правоты, тенью истины, и влеклась контрастной чересполосицей дней и ночей к равнодушному будущему. Бытие правили те же деградировавшие жертвы истории, прежде не успевшие развернуться, разгуляться, сказать иногда «а не пошли бы все на...», и ныне, возвышенные внезапными переменами, упивались дозированной вольностью, – одни обирали безмолвствующих обывателей, другие впадали в откровенность эротики, третьи, самые дисциплинированные, большевики, пускались в тайную коммерцию как в последний шанс не утратить власти, и надо всем этим царил, кривляясь и корча благородные рожи, всероссийский вонючий блуд. Прежние проституирующие вожди спешно и без надежды на успех, но лишь бы восполнить тоску по порядку, раскрашивали принципы социального участия в дележе награбленного, новые же народоводцы приноравнивались к правилам проституирования, а праведники, обилием которых некогда славилась русская духовная обширность, терялись в безумствующей толпе, и голоса их не достигали ушей и сердец. И в этом празднике похорон мерещилась тайна, беременная ожиданием чуда. Маги, мистики, колдуны, астрологи, пророки, бесноватые, блаженные и слобоумные оказывались в чести и при деньгах, окунались в благоговейное страстное истерическое приятие публикой, ждавшей перехитрить, облапошить неотложный ход обыкновенной и до глупости простоватой жизни...

– Позвольте, Николай Порфирьевич, с вами не согласиться, – говорил Филолект, держа в руках раскрытый том Британской энциклопедии и всем своим видом, – осанкой, покашливанием, похмыкиванием, оглаживанием лысины, выпячиванием губ, – показывая преданность академической манере, – сия книга, – он потряс томом энциклопедии, – которую, я полагаю, и вы считаете вполне репрезентабельной в части дефиниций, предлагает иную форму и содержание, а также пространство применимости того понятия, о котором вы давеча говорили.

– Да полноте, Филолект Софронович, – отвечал Николай, откинувшись к спинке широкого кожаного дивана у окна и улыбаясь, отчего резкие морщины его лица меняли свою топографию от замкнутой чужести к ироническому покою, – полноте, нам ли спорить о ноуменах, когда сами явления выдают себя из тайны, столь сладостной обывателю, в тривиальность, столь ненавистную таланту, и становятся скучны даже не для анализа, а просто для систематизации...

В комнату вошла Лидия, толкая перед собою высокий сервировочный столик на мягком бесшумном ходу и оставила столик у дивана.

Николай мельком одобрительно взглянул на привычное: чашки, сахарницу, кофейник и передвинул вазочку с овсяным печеньем, чтобы композиция предметов совпала с ощущением свободной точности.

Лидия у окна отодвинула ажурную занавеску и смотрела в окно вниз на набережную.

– Что, Лидушка, он ходит? – спросил Николай.

– Ходит. Наверное, иззяб и устал.

– Тогда пригласите его.

Лидия отодвинула занавеску, постучала громко по стеклу и помахала рукой.

– Брат Николай, – с укором произнес Филолект, – зачем?

– Полноте, – в тон ответил Николай, – сыщик – тоже человек. Чем мы открытее, тем меньше в нем роится подозрений. Лидушка, отворите дверь товарищу.

Через три минуты в комнате появился молодой человек, короткоусый и пухлощекий, росту выше среднего, востроглазый, уверенный в себе и без особых примет, по которым его можно было бы запомнить. Он как-то одним махом, прицельным взглядом, зафиксировал всю комнату с обстановкой и людьми, – слева направо, – высокий красного дерева с полированными стеклянными дверцами книжный шкаф во всю стену, фикус у окна, кожаный диван, круглый стол, стулья с высокими судейскими спинками, еще книжный шкаф, но пониже и попузатей, и даже, кажется, зафиксировал самого себя, стоящего в дверном проеме.

– Ловко! – искренне восхитился Николай. – Моментально и точно. Это у вас врожденное или выработанное?

– Профессиональное, – открыто ответил молодой человек.

– Замечательно! – также искренне, но с опозданием, восхитился Филолект, разглядывая сыщика. – А скажите, только не оборачивайтесь, что за картина висит у вас над головой над дверью?

– Сто сорок на семьдесят. Холст. Масло. В манере питерского авангарда конца восьмидесятых, – довольный, улыбнулся молодой человек. – Картина отражается в книжном шкафу. А в руках у вас том Британской энциклопедии на букву «К», издание пятьдесят восьмого года.

– Потрясающе, – только и мог сказать Николай. – Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Лидушка, если нетрудно, принесите чашечку для гостя. Садитесь, – Николай похлопал по дивану.

Молодой человек прошел, ступая по вощеному паркету мягко и осторожно, как лесной зверь. Сел и взглянул в лицо Николая открытыми невинно-наглыми серыми глазами.

– Позвольте представить, Филолект Софронович, или брат Филолект, в детстве откликался на «Филю», ныне человек на пенсии. Сестра Лидушка, домохозяйка от рождения. И ваш покорный слуга Николай Порфирьевич.

– А где остальные?

– Кого вы имеете в виду?

– Амвросий и Сюзанна.

Николай пожал плечами:

– Где-то гуляют по улицам прекрасного и родного города. А все вместе, как вы, вероятно, знаете, – это союз сумасшедших. Иными словами, страховое общество сознания. СОС. Так сказать, сумасшедшие – самозванцы. На учетах в психушках не состояли. Социальной навязчивости не демонстрируем. Просто обмениваемся шизухой на принципах личного обаяния. Безумие, знаете ли, поливариантно, и для устойчивого состояния сознания, гомеостаза духовности, оставленного нами в целях амбивалентной гармонизации воображаемого и действительного... короче говоря, вы все поняли про нас?

Гость кивнул. Лидия принесла чашку с блюдцем, поставила на сервировочный столик. Налила кофе из фарфорового кофейника. Чашку свою и для Филолекта поставила на круглый стол и села, разглядывая гостя.

– Филолект Софронович, вы не нервничайте, – сказал гость, – я надолго не засижусь. Служба.

– Простите, – сказал Николай, – я не расслышал вашего имени.

– Павел Николаевич Щеглов, – чуть приподнявшись, отрекомендовался гость. – Практикант наружного наблюдения.

– Это ваше имя или псевдоним? Как это принято у литераторов и контрразведчиков? – спросил Филолект.

– Это псевдоним, – повернувшись, признался доброжелательно практикант. – В действительности я Павел Константинович Синицын.

– В вашей конторе много птичьих имен и псевдонимов?

– Нет, есть и млекопитающие имена, – с добродушной откровенностью, за которую не надо платить, ответил практикант. – Есть Быков, Зайцев, Волков, Козлов, Меринов, Бугаев, Ужов...

– Ужов – яйцекладущий, – заметил Филолект. – Значит, тоже птица.

– Ему это не мешает, – парировал практикант.

– А вы, товарищ Синицын...

– Щеглов, – строго поправил практикант, – для вас я Щеглов и никто другой.

– Да, да, – улыбнулся Николай, – я запамятовал, мы живем в мире псевдонимов. Вы еще учитесь или закончили образование?

– Студент – юрист. Точнее юрист-студент.

– И диплом будете писать?

– Непременно. И скоро. Тема определена так: «идеологические диверсии в структуре политической тактики».

– Замечательная тема, – одобрил Николай. – И очень актуальна. Но полагаю, работа, скорее, теоретическая?

– Не совсем так. Спасибо, у вас прекрасный кофе. По основной идее тема, конечно, теоретическая, но обосновывается реальной практикой последних десятилетий. Всякая актуальность прежде, чем тиражироваться в будущее, должна коррелировать с прошлым, вы понимаете?

– Разумеется, – признал Николай, – понимаю, иначе я не был бы сумасшедшим. А скажите, Павел Константинович...

– Николаевич, – поправил гость.

– Да, да. Скажите, а вот это ваше занятие – наружное наблюдение – хорошо оплачивается?

– Хотите составить конкуренцию? Не советую. Но в нынешней экономической ситуации работа оплачивается, я бы сказал, скудно. Но дело и не в деньгах, не в них счастье. Профессионал госбезопасности должен обладать всем необходимым и достаточным опытом.

– А моральные издержки вас не пугают?

– Вы имеете в виду нравственные отправления, муки совести и всякое такое? Нет, нас ничто не пугает. Моя работа не очень благоуханна с точки зрения обывателя, но в нормальном цивилизованном обществе достоин уважения и человек, выгребающий нечистоты, и человек, дирижирующий симфоническим оркестром. Логично?

– Да, в системе ваших представлений и в пределах вашей душевной вместимости это логично. А, простите, ваше ведомство не установило здесь, в моей квартире подслушивающих устройств?

– Зачем? – удивился практикант. – Вы не представляете реальной опасности, и мы лишь эпизодически присматриваемся к вашей компании. Это, так сказать, профилактика общественной стабилизации. Во-вторых, это технически пока дорого. В-третьих, для нашего информационного банка вполне достаточно периодического прослушивания телефонных разговоров да иногда, по таблице случайных чисел, наружного наблюдения.

Наступило неловкое молчание. Гость допил кофе, тихо поставил чашку на блюдце.

– Фикус у вас замечательный, – сказал он. – Никогда таких роскошных фикусов не видел. Слышал, раньше фикусы красовались в каждой пятой квартире, а затем были признаны мещанскими и перевелись. А жаль. Такие красивые, будто лакированные листья. Если у вас, господа, нет ко мне вопросов, разрешите откланяться?

– Было очень приятно познакомиться.

– Тогда у меня вопрос, если позволите, – практикант встал, извлек из внутреннего кармана фотографию и предъявил Николаю. – Кто эти люди? Мужчина и девочка на берегу залива.

– Впервые вижу, – вгляделся Николай. – Этакий мрачный тип. Он замечен в чем-нибудь ужасном?

– А вы? – практикант обернулся к столу и приблизил фото к лицу Лидии. – Вы, Лидия Петровна, исполняете в СОСе обязанности отдела безопасности. Вы знаете этих людей?

– Впервые вижу, – Лидия подняла на практиканта кроткое лицо.

– Ясно, – он положил фотографию на стол. – Оставьте себе, может, пригодиться для опознания.

– Нет, – сказала Лидия, – возьмите обратно. Нам без надобности.

– Воля ваша, господа, – вздохнул гость, убирая фотографию. – Если бы вы, как лояльные граждане, как патриоты, хотели помочь...

– Помилуйте! – возмущенно возразил Филолект. – Вы думаете, что предлагаете? Всякий истинный безумец чужд прагматики. Реальное рациональное и сюрреальное иррациональное несовместимы, как лед и пламень.

– Жаль, – практикант, стоя в дверях, поднял глаза на картину. – Несомненно, это питерский авангард. Я даже художника знаю...

– Может, это один из тех, кого вы живьем спалили в мастерской?

– Гнусная ложь. Прекрасная картина. Если решитесь ее продать, сообщите мне.

Лидия хмыкнула.

– Наше ведомство, Лидия Петровна, широко и живо интересуется искусством, философией и психологией. Ну что ж, – он обернулся к Николаю, – знакомство было весьма поучительным, информационно насыщенным.

– Так вы, товарищ Щеглов, будете продолжать наблюдение за моей квартирой? Или иным способом станете надзирать?

– Эпизодически, – улыбнулся товарищ Щеглов, – по таблице случайных чисел. Замечательный фикус.

– Хотите, продам?

– Благодарю, растениями не интересуемся, только любуемся. Всего доброго, – он повернулся уйти, но Николай окликнул его.

– Вы в каком звании?

– Старший лейтенант, – был ответ.

– Желаю вам стать генералом...

После ухода гостя все некоторое время оставались немного подавленными. Тонтон-макуты спецслужб могли принимать любой облик, могли исполнить любое преступление. Для них не существовало преград закона и добра. Первым нарушил молчание Филолект.

– Вот что, Лидушка, – он погладил лысину, – просмотри тщательно всю квартиру, нет ли чего, что их заинтересует. Это первое. Затем второе: предупреди Сюзанну, пусть еще раз прощупает этого Ивана, сдается мне, не связан ли он с этими птичками. И третье: не перебазировать ли девчонку в другой район?

– Последнего, быть может, и не стоит делать. Если девчонка исчезнет из их поля зрения, они начнут искать. Это вызовет еще большее их подозрение. Одно несомненно: девчонка не должна появляться в этой квартире. Лидушка, поищи какое-нибудь надежное лежбище где-нибудь возле Сенной площади. С одним входом и двумя выходами. На всякий случай.

– А что твой доктор? – спросил Филолект. – Насколько он близок к блокировке антивируса? Он не собирается передать эту тему в какой-нибудь исследовательский институт?

– Едва ли, – сказал Николай. – Мой доктор честолюбив, да и время институтов миновало. Возвращается эпоха одиночек-энтузиастов. Сейчас один ученый быстрее придет к успеху открытия, чем толпа дипломированных серостей. Закон последовательностей утверждает, что мнимые величины лишь при очень строгих условиях превращаются в действительные...

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, милости просим, вас ждут, – горничная величаво отплыла от двери, пропуская доктора, – позвольте ваших соболей, – она приняла потертый плащик с брезгливым выражением иронического лица и благожелательно и настойчиво указала на домашние тапочки под вешалкой.

– А вы все цветете, – шутил доктор, скидывая ботинки, – и как вам это удается?

– Цвету, – подтвердила горничная и сухо улыбнулась. – Цвету регулярно. С меня можно собирать два урожая в год.

– Ну и шуточки у вас! – доктор сунул ноги в тапочки, оглядел прихожую. – А скажите, – шепнул он, – у хозяина много таких... конспиративных квартир?

– Не располагаю информацией, – в тон и шепотом ответила она.

– И в каждой квартире конспиративная горничная? – снова шепотом пошутил доктор, профессионально окидывая взглядом фасад горничной и прикидывая, за что бы ее ущипнуть.

– Бесплатно нельзя, – сухо сказала она деловито.

– Виктор Сергеевич! – послышался из гостиной звучный голос хозяина. – Чем вы там заняты? Амурами?

– Да вот, – доктор вошел в небольшую, весьма уютную и милую гостиную, отмеченную благородным и сдержанным вкусом хозяина, – вот, пытаюсь у вашей нимфы выведать хоть какую-нибудь тайну.

– Бесполезные старания, – с добродушной игривой строгостью отозвался хозяин, – большевики и особенно большевички хранят свои секреты до последней капли. До последнего вздоха... того, кто любопытствует. Я вас жду уже полчаса.

– Муниципальный транспорт...

– Знаю, – вздохнул хозяин. – Черт с ним, с транспортом. Садитесь-ка, мы ударим по коньячку. И закусим – назло всем – дефицитом, как сейчас говорят... Пока власть еще в наших руках...

– Часть власти, Александр Вениаминович, – уточнил доктор, усаживаясь за массивный инкрустированный просторный овальный столик на гнутых ножках. – Столик-то, небось, из музея?

– Ваша правда, – улыбнулся Александр Вениаминович. – Привычка, знаете ли, считать любую собственность – партийной и, следовательно, и моей тоже. Кстати, и дворцы, некогда отнятые нашими дедами у царей, только и сохранились потому, что мы ими владели и владеем. – Александр Вениаминович наливал гостю коньяк из хрустального графинчика – радужные сочные искры переливались на боках сосуда. – Так какой частью власти и, по вашему мнению, как долго нам еще владеть? – хозяин взглянул в лицо доктора с тем особым прищуром, который мог означать что угодно, – и подозрение в неверности, и приступ юмора, и похвалу смелости.

– Это ананас в манговом соусе? Прелестно, – сказал доктор. – Вы, отцы наши и кормильцы, умеете жить в свое удовольствие. Это, наверное, талант?

– Да, – с ироническим вздохом признал хозяин, – только на вершине пирамиды по-настоящему ощущаешь сладость бытия и восторг раскованных в полете возможностей.

– Вы поэт... Стихами увлекаетесь?

– Есть немного, – скромно потупился хозяин. – Это, так сказать, придает человеческую достоверность моему, если откровенно, бесчеловечному идеологическому статусу. Историческое обоснование меня, если говорить без дураков, начинается с древнего Египта, еще задолго до магометов и иисусов. Властью обладала каста жрецов. Фараон, – хозяин придвинулся к лицу доктора и заглянул в глаза, – фараон был лишь номинальным владыкой. Так же, как и сегодня и навеки вечные. А власть, подчеркиваю, вся власть была в руках жрецов. Они были владетелями исторического опыта. Поэтому власть жрецов вечна, понимаете, вечна. Любых жрецов. Если будем не мы, будут другие. Это закрытая каста. Почему нынешние политологи, экономисты и прочие пророки воплями рвут свои глотки, истекают соком похоти к власти, а? Чтобы попасть в избранные... Ну, поднимем? – он держал перед собой рюмку и сквозь полированные грани магического хрусталя разглядывал сидящего напротив доктора, затем торжественно, не подстраиваясь под лихость близкого к народу вождя, но священнодействуя ернически, даже отодвинув в сторону мизинец, подчеркнуто по-мещански, вылил коньяк за оттопыренную губу. – Ты закусывай, Виктор Сергеевич, закусывай. Тебе пить, как я, нельзя, – и практика не та, и положение не позволяет. Ты же, – хозяин умягчился улыбкой, – мой всеобщий доктор и духовник. Ты на меня не равняйся, закусывай. Мы еще ублажимся коньячком. Затем пересядем на клячу мягкой водочки, какой ты еще не услаждался. И закуску переменим. Затем чуть-чуть освежимся молоденьким сухоньким винишком, щекочущим, как пушок на бедре девственницы. И финишируем ликерчиком, глубоким, как сладость греха... Так что ты насчет власти?

– Я думаю, власть твоя, – перешел на «ты» доктор, – как съеденная молью и пробитая плевками шинель образца первого съезда, расползается...

– Валяй, апокалиптируй дальше, – хозяин сыто откинулся на спинку кресла, вытянул ноги.

– А дальше, Александр Вениаминович, ничего не будет. Будет надгробие и на нем короткая черточка между датой прибытия на землю и датой убытия с оной. Не был, был, никогда не будет, как говорили древние.

– У всех одно это, – Александр Вениаминович снова взял графин.

– Да нет, не скажи. Осторожно, не пролей. У человеческой памяти материальная основа и такие же результаты.

– Ну да, ну да, – проворчал хозяин, – геростратово место в истории и памяти равносильно любому другому, хотя и не равноценно.

– Хоть говном, лишь бы навечно?

– Со свиданьицем. Поехали, – Александр Вениаминович опрокинул коньяк за губу. – Что ж мне теперь – громко отказаться от своей судьбы и перекинуться к радикалам?

Доктор пожал плечами.

– Думаю, этот финт у тебя не пролезет. Ты упустил перекресток, теперь не свернуть. Вирус Фрайберга в тебе – дома. Он хозяин.

Александр Вениаминович жестко кинул в рот крохотный бутербродик с икрой, жеванул пару раз, проглотил с жадностью, как голодный слюну. Ожесточился лицом, поиграл желваками.

– И что ж ты, мой кудесник крови, думаешь, если я теперь решусь на предательство идеи, на выход из жречества, это остановит ураганный дебилизм в обществе?

Доктор выпил, отдышался, рассмеялся.

– Бедный ты мой фанатик марксизма!

– Пошел ты со своим Марксом! Я его сроду не читывал. Мне референты цитаты выписывали.

– Вот-вот, ваше учение – та самая питательная среда для вируса. Только вы не распознали, голубчики, что все – сколько вас? десять миллионов? – оказались заражены духовной чумой, – доктор рассмеялся. – В моей группе есть биолингвисты. Они анализируют все речи и выступления большевиков и определяют уровень дебилизма и стадийность анамнеза. Мы разработали шкалу заболеваемости, по которой определяется процент пораженности коры полушарий мозга.

– Ну! Дальше! – приказал хозяин, прищурившись.

– Не «нукай»! Это закрытая информация! – хихикнул доктор.

– Я тебе дам «закрытая»! Выкладывай!

– Только тебе! Только под честное слово! – жеманился доктор.

– Хоть под три честных слова.

– Ну! Если обманешь, я тебе такую реабилитацию устрою!

– Честное пионерское! – хозяин взметнул ладонь надо лбом.

– Теперь верю! Теперь солидно! – серьезно сказал доктор. Он выпил, задумался. – Так вот, на моей шкале дебилизации по данным биолингвистов и по другим параметрам... союзный генсек был поражен вирусом на шестьдесят процентов. Российский – на семьдесят три. А ты – на сорок девять... У тебя есть шанс. Вот такусенький, – доктор посмотрел на хозяина сквозь просвет между пальцами. – Вот такой шанс. И в этом случае неглупый верблюд может рискнуть сунуться в игольное ушко.

– Ну, ты и фрукт! Демократической прессы начитался?

– Зачем? Данные науки вполне репрезентативны, – доктор хмелел и с трудом произносил сложные слова. – Вы, большевики, составили некий план возвращения к власти с помощью капитала, с помощью военных и дебильной толпы. Но моя наука не предусматривает ни одного процента успеха в этом направлении. Большевизм – эпидемия дебилизма. Вирус Фрайберга...

– Пей! – хозяин налил доктору коньяк.

– Спасибо, кормилец... Если говорить понятным обывателю языком, то вот что: вы не поняли, или боитесь понять, или обманываете себя непониманием того, что у истории – свой вектор – сила и направление. В любом варианте вы уже проиграли. Даже без истории вы приговорены. Это говорю я, посвятивший две трети жизни изучению медицинских аспектов феномена большевизма. Как физическое тело ты еще можешь существовать, хотя вирус подтачивает и биологические ресурсы организма. Но как духовное силовое поле ты – инвалид.

– А с другими партиями, неужели успешнее? – усмехнулся хозяин. – Они что, не заражены?

– И они, драгоценные, – успокоил доктор, – как и все советские люди, они также заражены дебилизмом. Генофонд культуры, обладавший иммунитетом к вирусу, уничтожен. И сегодня, в благоприятных условиях даже малой власти, вирус размножается с чудовищной скоростью. И здесь нет разницы между либералами и консерваторами. Больные, они и есть больные. От них нельзя ожидать ответственности за действия. Антивирус Фрайберга, или вирус дебилизма, безжалостен и безразличен к цвету крови, политической принадлежности и религиозным верованиям.

– Ну, это ладно, это пустяк, – перебил хозяин, – ты скажи, что там у тебя в лаборатории с кровью? Есть какие-нибудь результаты?

– Мое дело – что? Мое дело – диагноз поставить: духовный наследственный сифилис и, как результат, – слабоумие. Нехитрая штука – диагноз, если знать. Установить стратегию облегчения. Если оно возможно и не слишком дорого. Я говорю о тех ваших соратниках, кто прошел через мою лабораторию, и у кого обнаружен вирус дебилизма в отчетливой форме, а не в стертой. У всех в той или иной степени выявлена параноидная форма шизофрении. Паралогичное, непоследовательное мышление с элементами резонерства. Галлюцинации, интерпретативные иллюзии, дикая убежденность в сверхценности своих идей и тому подобное.

– Антимагнитная камера что-нибудь дает?

– Ты знаешь по себе, – пожал плечами доктор. – Главное – кровь. Главное – вирус Фрайберга.

– А если мы все-таки найдем эту девчонку?

– Там видно будет, – уклончиво отозвался доктор. – Литра-двух ее крови, думаю, вполне хватит для отработки метода защиты... Ищите и обрящете, – печально улыбнулся доктор. – Включите в поиск всю вашу королевскую рать...

В кабинет литературы в приотворенную дверь заглянул мальчик и громко, намеренно подчеркнуто сказал:

– Альберта Поликарповна! Вас какой-то мужчина хочет в учительской!

Она повернула голову, улыбнулась, поднялась, оправляя задравшуюся юбку, закрыла классный журнал и пошла из класса.

– Здравствуйте, – встретил ее приветливым взглядом молодой короткоусый приятного обхождения человек и на вопросительный взгляд учительницы отрекомендовался:

– Дроздов. Из комитета госбезопасности.

Брови учительницы приподнялись, губы сложились в снисходительную ироническую улыбку.

– Какая честь, – небрежно произнесла она, – впервые вижу живого кагебешника. Прошу, – скупо указала она на диван.

Мужчина сел несколько боком, вальяжно и чуть барственно.

– Вы посвободнее, – заметила учительница, – не напрягайтесь. – Здесь вам ничего не угрожает, – улыбнулась она.

– Благодарю, – улыбнулся он в ответ. – Альберта Поликарповна, – он с четким удовольствием произнес ее необычное имя, – я к вам по такому делу... У вас училась одна девочка... по имени Алина...

– Шпионка?! – с радостным ужасом прошептала учительница.

– Да нет, что вы! Мы детьми не занимаемся. Дело в другом. Девочка оказалась наследницей крупного предпринимателя за границей.

– Но такими делами занимается инюрколлегия.

– Здесь особый случай, – Дроздов перевел взгляд на вошедшую учительницу, и та тотчас исчезла.

– Допустим. И что же?

– Мы не можем найти ее. Вы не скажете, каким образом она была отчислена из вашего класса и по каким причинам?

Альберта Поликарповна подумала несколько мгновений и, продолжая какую-то свою внутреннюю мысль, извлекла из кармана кожаного пиджака папиросницу, неторопясь открыла, вытащила «беломорину», постучала мундштуком по крышке папиросницы, опустила папиросницу в карман. Дроздов тут же поднес зажигалку.

– Некоторое время тому назад, – неторопливо сказала учительница тем же голосом и в том же темпе, каким обычно вела уроки, – ко мне пришел попечитель девочки и сказал, что он с ней уезжает в деревню. Срочно. Ввиду болезни тети.

– Он предъявил документы?

– Естественно. С печатями и подписями.

– Вы помните фамилию этого опекуна?

– Увы, – она со спокойной иронией встретила взгляд Дроздова. – Я не запоминаю имен мужчин, которые меня не интересуют. Это не входит в мои служебные обязанности и личные пристрастия.

– И затем...

– Я отдала ему личное дело девочки и пожелала удачи.

– В личном деле и в журнале был адрес девочки?

– Естественно, – она посмотрела на пепельницу на подоконнике, Дроздов тотчас потянулся за пепельницей и поставил ее на диван. – Благодарю. Но боюсь, вам не повезло.

– Как это?

– Дело в том, что месяц назад у нас произошло событие. Классный журнал пропал. Да, – она спокойно смотрела в глаза Дроздова. – Это иногда случается в каждой школе. Дети часто болезненно воспринимают двойки и всякое такое. Вот и пропал журнал. Пришлось заводить новый. А это жуткая морока почти за весь год. Всю программу писать заново по всем предметам. Хорошо, что учителя-предметники в своих тетрадях посещаемости ставят отметки, так что в новом журнале все в порядке, кроме адресов.

– Интересно...

– А что поделаешь? Так что, к моему величайшему сожалению, я не в состоянии вам помочь.

– Но хоть где-то вы записали адрес девочки?

– Нет. Да это и не всегда соответствует. Знаете, дети могут быть прописаны у бабушки, а учатся по месту дедушки, если бабушка и дедушка разведены, а ночуют вообще у племянников или теть. Так что в журнале могло быть записано одно, в голове детей – другое, а в действительности – третье.

– Очень интересно, – с удовольствием сказал Дроздов. – Кстати, Альберта Поликарповна, как у вас дела с отьездными документами? Все в порядке? Может, вам надо помочь с эмиграцией или, напротив, притормозить, а? – Дроздов даже подался вперед и взглянул в лицо учительницы несколько снизу. И тут же отпрянул, получив в ответ облачко вонючего дыма.

– Знаете что, молодой человек? – учительница весело и зло смотрела в его прицельные глаза. – Мы с вами из разных личных эпох. Если говорить на языке моих учеников-тинейджеров, так вы против меня – обсосок. Вы еще на младенческом горшке тужились от перекорма, а я, простите, уже трахалась с первым смычком симфонического оркестра или с первой клюшкой хоккейной команды, не помню. А посему – если вам еще есть нужда разговаривать – давайте выбирать словарь и стилистику, договорились?