Текст книги "Созерцатель"

Автор книги: Игорь Адамацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 72 страниц)

– Договорились, – согласился опешенный Дроздов.

– Алина Иннокентьевна Кисиани. Примерно тринадцати – четырнадцати лет. Родители неизвестны. Девочка с младенчества болталась по разным родственникам. Очень умна, и потому в классе держалась особняком. Хорошо дерется: один раз ее обидели, и с тех пор никто не решался задеть ее ни словом, ни жестом. Иногда бывала упряма. Получала замечания по поведению. Однако успевала либо отлично, либо блестяще по всем предметам, и этим резко отличалась от сверстников. Школа для нее была слишком легким занятием. Планка низка. Вы знаете, треть родившихся в стране детей – потенциальные дебилы, она улыбнулась. – Откровенно говоря, я не верю вашей байке про наследство. Если девочка вам нужна для каких-то гебешных дел, так вы зря теряете время.

– Почему? – с доброжелательным любопытством спросил Дроздов.

– Как бы точнее сказать, – учительница вмяла потухшую папиросу в пепельницу, и Дроздов переместил пепельницу на подоконник. – В ней была некая... достоверность, что ли. Вот вы, простите, не совсем достоверный человек. Я не всегда достоверна. А девочка была вполне достоверным существом. Кроме того, в ней было некое интеллектуальное изящество, ментальный шарм. Иммунитет против идиотизма нашей жизни.

– Иммунитет? – задумался Дроздов. – Интересная мысль... Со здоровьем у нее было все в порядке?

– Да. В медпункте ее карточка так и осталась незаполненной.

– Карточка на месте?

– Конечно, нет. Ее опекун взял карточку с собой.

– Детективная история! – коротко рассмеялся Дроздов. – Ни адреса, ни примет. Может, какая-нибудь фотография сохранилась? Знаете, в конце учебного года фотографируются всем классом.

– Да, недавно мы фотографировались. Но девочки в этот день в школе не было, и на фотографии ее нет.

– Но хоть опекуна-то ее описать можете?

– Откровенно говоря, затрудняюсь. Ничем не примечательный человек. Зовут, кажется, Иваном.

– Ну да! – коротко хохотнул Дроздов. – Я и сам мог догадаться, что его зовут Иваном. Имя редкое и легко запоминается.

– Ищите, – равнодушно сказала учительница. – Человек не иголка в стоге сена. Найти можно, даже в пятимиллионном городе. Правда, не совсем понятно, зачем вам эта девчонка. Я слышала и читала в прессе, что вы заранее подбираете и обучаете молодых шлюх для ублажения вонючих козлов из высших эшелонов власти, но это же еще ребенок. К тому ж она слишком умна для такой работы.

– Гнусная ложь, – задумчиво произнес Дроздов. – Тут дело другое. Найти, конечно, можно, если постараться, но время – черт побери! Время теряется.

Альберта Поликарповна пожала плечами и достала очередную папиросу. Дроздов поднес зажигалку и встал.

– Благодарю, – сухо произнес он. – Рад был познакомиться. Очень сожалею, что я учился не у вас. Вы интересный человек. Обидно, что покидаете нас. России нужны умные люди.

– Что поделаешь? Пришла пора... se mettre en marche... Погулять по Елисейским полям.

– Это интересно... Елисеевские поля, полные овощей и фруктов, – задумчиво произнес Дроздов. – Но я надеюсь, что если вы что-то узнаете об этой девочке, вы сообщите нам?

– Не надейтесь, – покачала головой учительница. – Я давно, как говорится, завязала со всеми государственными заботами... А кстати, господин сыщик, у вас работы прибавилось в связи с перестройкой гласности на демократию?

– Прибавилось, – серьезно ответил он. – Жить стало интереснее и веселее.

– Вспомнила! – радостно воскликнула учительница. – Девочка как-то сказала, что ее прадед познакомился со своей будущей женой в Москве на балу в дворянском собрании. Может, это вам поможет?

– Да, – скорбно согласился Дроздов, – это сильно облегчит поиски. Если б еще знать, в чем была одета невеста.

– Увы, не располагаю информацией. Но могу предположить, что на ней, судя по ретроспективе моды...

– Благодарю, – остановил ее Дроздов, – об этом в другой раз... И последнее! – он неуловимо и стремительно приблизил к ее лицу фотографию. – Это они?!

– Вы их нашли? – учительница подняла побледневшее лицо.

– Если бы! У этого дьявола по имени Иван какие-то сверхъестественные, иррациональные способности исчезать из-под наблюдения...

– Гранжан, – спросила девочка, – это правда, что ты в молодости чинил громоотводы?

– Ремонтировал. Чинить можно только препятствия.

– Не придирайся, – девочка внимательно рассматривала в телескоп какую-то точку на небе серого бархата. Оно бесстрастно и холодно распахивалось на все стороны в открытом океане.

– Тебе следует говорить правильным языком, – Иван прикрыл ей спину и плечи байковым одеялом.

– Спасибо, друг, – не отрываясь от окуляра, сказала она. – Правильная речь – полуживая речь, как говорила моя училка по литературе. Живая речь без ошибок – это цветы без аромата. Они годятся только на могилу.

Иван сел у окна, чтобы видеть лицо Алины.

– Слишком умная девочка рискует, в конце концов, оказаться во власти какого-нибудь дурака, – рассудил Иван. – Зажечь свечи?

– Не надо. Думаю, власть дурака мне лично не грозит. Я не ощущаю своего ума, – она морщилась, пытаясь разглядеть крохотную звездочку.

– Подвинь чуть правее и чуть выше. Там увидишь парную звездочку и над ней – ту самую... Как ты можешь ощущать свой ум?

– Как нарыв. Мешает. А мысль – заноза. Так. Вижу. Ага, вот она. Очень милая звездочка. Так ты на самом деле там был или мне мозги пудришь?

– Да.

– Что да: был или пудришь?

– Был.

– У тебя там что, тусовка?

– Вроде того.

– Хватит, – она отвела глаза от окуляра, плотнее закуталась в одеяло и даже подобрала под себя ноги крест-накрест. Ночь была светлая, прохладная и таинственная. – Ты знаешь, мне нравится ночное бдение. И совсем спать не хочется. Расскажи сказку, Гранжан. Или нет. Скажи, почему мы сейчас не спим. Раз мы не спим, значит, это кому-то нужно, как говорят романтические поэты.

– Ты их любишь?

– Не знаю. Может быть, нет. Не люблю, когда смешивают сопли со слезами жалости. Впрочем, все стихи одинаковы.

– Ты так жестока к людям?

– Они сами к себе таковы. Я видела, как умирают бездомные животные и бездомные люди... А кругом были остальные, сытые и довольные. – Убить человека страшно, но не безнадежно. Этот рубеж я уже перешла... Так почему мы не спим?

– Сейчас мы находимся в пределах информационного канала запредельной цивилизации.

– Хорошенькое дельце, – она громко зевнула, обнажив обойму ровных белых зубов. – Они, наверное, могут канализировать меня и в сонном виде?

– Насыщение бездеятельного сознания нерезультативно.

– А что это мне даст? Шоколадку под подушку? И как ты определишь, когда они меня заканализируют под завязку?

– Минут через пять пойдешь спать. В три пополуночи. Сеанс будет закончен.

– И что тогда? Я буду знать высшую математику? Интегралы и дифференциалы?

– Зачем тебе это? Мудрость стекается в другие единицы измерения. Это суперзнание, и оно не может быть описано языком обыденности.

– Обыденности, – снова зевнула она, – обыдленности, оболденности. Во младенчестве, помню, я любила играть словами в слова.

– Ты знаешь, сколько тебе лет?

– Да. Тысяча лет до вашей эры. Плюс физиологический возраст. Четырнадцать с половиной или около того. Весь этот твой внешний мир я уже видела и знаю, и теперь только иногда вспоминаю, что же здесь изменилось и какими стали люди...

– Ты страшный человек, девочка. Слишком интеллектуализирована. Тебя в детстве не опоили умственным коктейлем?

Она помотала головой. Короткие волосы расплескались по щекам.

– Этот коктейль сейчас для немногих. Для начальства и для богатых. Да и зачем? У меня голова и без него крепкая.

– Возможно, но тебе трудно непосредственно радоваться жизни, как радуются щенки и котята. Тебе мешает твоя голова.

– Не голова мне мешает, а что-то другое.

– Что же? – спросил он насмешливо.

– Это тайна! – она сделала большие глаза, блестящие от светящейся ночи, глядящей в окно.

Иван рассмеялся: этот цыпленок играет во взрослую курицу.

– Давай-ка спать, подруга.

– Они уже не придут?

– Кто?

– Твои космические братья, – улыбнулась она хитро. – Я знаю, ты ждешь их каждый вечер, рассматриваешь в небе и пытаешься впитать оттуда твою затерянную цивилизацию.

– Сегодня они снова не пришли.

– Жаль, – вздохнула она. – А так хочется посмотреть на этих зелененьких. И чтобы они всех нас поумнели... Тогда отнеси меня в постель.

Он поднял весь этот закутанный комок и понес в постель. Развернул одеяло и, смеясь, вытряхнул. Она юркнула под одеяло, быстро разделась, выкинула одежду и блаженно вытянулась. Посмотрела внимательно и пристально на портрет бородатого генерала, кивнула ему.

– Bonne nuit, grand-p re.

Иван проследил за ее взглядом: генерал улыбался едва заметно и томно.

– Он хранит мои сны, – сказала Алина и без всякого перехода предложила:

– Почему бы тебе не переспать с Сюзанной?

Иван поперхнулся от неожиданности.

– Что ты молчишь? – настаивала она, поглядывая на него и пытаясь поймать его взгляд. – Сюзанна даже очень и очень ничего. Грудь, живот, бедра. Все при всем.

– Откуда ты знаешь? – выдавил он из себя.

– Я была с ней в бане с бассейном. И попка у нее аппетитная.

– Прекрати.

– Подумай, Гранжан. Потом мне расскажешь.

Она помолчала, потом медленно стянула с себя одеяло до пупка.

– Смотри-ка, у меня выросла грудь, – она рассматривала себя. – Тебе нравится моя грудь?

– Я в восторге от этого, – пробурчал Иван, расстилая себе постель на топчане возле двери.

– Да ты не смотришь. А мне Сюзанна говорила, что у меня грудь, как у Дианы в полнолуние. Ну... может быть, и не совсем такая, но потом будет, как у Дианы... Слушай, а почему ты меня не соблазняешь? Это ж так красиво, – одинокая ночь, мужчина и девочка с прелестной грудью...

– Прекрати говорить глупости.

– Ах, Гранжан. Какой ты буржуазный! – она снова укрылась до подбородка. – Скажи, а бывают после вторичных половых признаков третичные?

– Бывают. Это когда все стирается, и не понять, кто есть кто и что есть что.

– Поцелуй меня на ночь, – сказала она. Он подошел и прикоснулся жесткими губами к ее лбу. В ее глазах копился затаенный, как признание, сон. – Сейчас, – проговорила она, погружаясь в забытье, – сейчас я поплыву... на серебряных... колокольных звонах...

– Бедный ты мой большевичок, – говорила горничная, выводя из гостиной в спальню Александра Вениаминовича, огрузневшего от выпитого.

Доктор, которого она только что выпроводила за дверь, пытался ущипнуть ее за грудь и всякий раз промахивался и, наконец, едва ворочая языком, проговорил:

– Золотко самоварное, вы сейчас ублажите хозяина...

– Без вас знаю, что мне делать, – сухо улыбалась горничная, – мне за все платят.

– И чу-удненько, – доктор покачивался, пытаясь ухватиться за дверной косяк, – у твоего хозяина... как результат вирусного дебилизма... есть проблемы не только в политике, но и в сексуальной сфере тоже... у него в спальне есть чудный прибор... мечта импотента...

– Всего доброго, – горничная решительно и твердо поворачивала доктора за плечи лицом к двери, – благодарим за внимание, приходите еще.

Она закрыла дверь и вернулась к хозяину.

– Вот так, потихоньку, – уговаривала она, придерживая хозяина за талию. Он шел с трудом: шаг вперед, два назад, принимался жестикулировать, но голову держал прямо и взгляд устремлял к неведомой цели и в словах не путался, и какую-то важную мысль хранил любовно, как личное оружие.

– Страх – это неопределенность, растянутая во времени, – говорил он. – Я так и объяснял этому мерзавцу. Страх – ежедневно возобновляемое отупление. Пигментные пятна души.

– Ну да, ну да, – ласково приговаривала горничная, подвигая его к спальне. – Небось, тайком целую упаковку умственных таблеток сжевал... Душеньку твою мы поскоблим, и никаких пятен не останется, – она протискивала грузное тело в дверной проем и побуждала к неразобраной постели с ярким малиновым покрывалом. – Сейчас мы тебя стриптизируем и покачаем, и поскачем.

– Ах, ты, моя всадница на волосатом коне, – он поворачивал голову, тяжело дыша коньяком. Покорно плюхнулся, помотал головой, удерживая внимание на предстоящем.

– Сегодня я слаб, – признался он, – мне тобой не овладеть. Тебе придется самой поработать.

– Конечно, большевичок, – она расстегивала его брючный ремень, – конечно слаб. Как всегда. Чем сильнее идея, тем слабее все остальное. Сейчас я тобой овладею. Раздену и оседлаю, – она с трудом стаскивала с него брюки. – И поскачем, и поскачем... вот так... разоблачили... теперь рубашечку...ты шею-то не напрягай, не бык ведь.

Покорный и голый, он распластался, раскинув ноги, на малиновом покрывале и смотрел, как горничная раздевается. Она с сомнением окинула взглядом признаки его мужского достоинства, потрогала, потрясла, пытаясь разбудить энергию, горестно поцокала. Признаки не были убедительными.

– Н-да, с таким прибором не навоюешься. Где твои доспехи?

Он слабо махнул рукой в сторону. Горничная выдвинула ящик письменного стола, отодвинула в сторону пистолет, заглянула внутрь, потянула красивую коробку, извлекла заграничный сексуальный прибор, похожий на зубоврачебный инструмент, приладила к признакам хозяина, неожиданно перекрестилась.

– Поехали, большевичок.

Александр Вениаминович, тупо храня любимую мысль, наблюдал, как отвислые груди женщины мотаются в такт движениям таза. Женщина была длинноногой и сухопарой, ее острые колени упирались ему в подмышки, но он терпел и дышал равномерно и глубоко, как на сеансе параллельного массажа.

Через полчаса, утомленный и отчасти облагороженный физиологическим сеансом, он обрел некоторую светлоту глаз и улыбался привычно кривовато, как в своем обкоме, когда распекал подчиненных.

– Большевичок, – просила она с приличествующей ситуации фамильярностью, – мне бы талончиков на умственный коктейль.

– Для кого? – строго спросил с постели Александр Вениаминович. – Неужели для тебя?

– Брат у меня в райкоме работает, – она, заломив руки застегивала насисьник, – у него с головушкой непорядок. Тот же вирус, что и у тебя, – она натягивала платье через голову и продолжала из-под платья глухо, как из-под савана. – Какая напасть этот вирус. Он хоть на детей не передается?

– Ты что, ребенка захотела? – усмехнулся хозяин.

– От тебя, что ли? – усмешкой ответила она. – Просто детей жалко.

– И на детей передается. Через генетический код.

– И ничем его не преодолеть?

– Можно ослабить, но уничтожить пока невозможно.

– Так что насчет талонов, большевичок?

– Возьмешь у секретаря. Но не более десятка. Это очень дорогое удовольствие. У партии нет таких средств, чтобы оплачивать всем лечение...

В квартире у Симеоновского моста было оживленно и приподнято: союз сумасшедших принял решение, и теперь оставалось разработать план и привести его в движение. В результатах никто из них не сомневался. Их оставалось четверо, Амвросий отбыл в Сибирь помогать тамошним сумасшедшим разрабатывать стратегию вытеснения дебилизма антивируса Фрайберга, хотя, конечно, такая стратегия была лишь полумерой. Правда, ослабляемые историей обширные области заражения большевизмом сокращались, но, тем не менее, вирус, инфицированный в население с детских лет, с ясельного бытия и далее в школе, был еще очень силен. Но надежда на улучшение возрастала: как установил Филолект, синдром социального страха, сопровождающий инфекцию, убывал, и если прежде – на случайную выборку – этот синдром составлял два десятка «пуго» единиц социального страха, то теперь всего два-три «пуго». С устойчивой тенденцией к ослаблению. Кроме того – это уже была область интересов Николая Порфирьевича – появились первые признаки возрастания духовного потенциала среднего слоя общества, и сказывались эти признаки в нескольких новых идеях в философии, эстетике и химии. Николай Порфирьевич также проанализировал три сотни новых песен, вошедших в обиход и в звучание за минувшие три года, и тоже высказался за решительное признание признаков возрождения.

– Главное – это тенденция, господа, – говорил Николай Порфирьевич. – Тенденцию не прикроешь президентским указом, она все равно скажется и опровергнет любые правительственные установления.

Попивая кофе с «эклерами», нежным баловством общества, ждали Сюзанну. Она должна была вот-вот появиться с последними данными о состоянии эпидемии и новейшими методами ослабления инфекции. И когда она появилась, все внимание, не жадное, не торопливое, но пытливое, было обращено к ней. И она появилась, преображенная чем-то радостным: походка ее, прежде утиная, развалистая и замедленная, как протест суетливому ритму жизни, теперь была упругая, легкая, и лицо ее освещалось изнутри счастливым предчувствием опасности, и на лице поигрывала улыбка раскрытой тайны. Она распахнула портфель и сгрудила на стол кипу бумаг. Торжественно оглядела лица присутствующих.

– Не томи, милая, – попросил Филолект, – мы не в пьесе Гоголя.

– Пауза – триггер удивления, – улыбнулась Сюзанна. – Так вот, – она вытащила из пачки лист с графиком. – Это динамика социальной эпидемии антивируса Фрайберга, начиная с 1906 года по настоящее время. Смотрите, – она водила карандашом по ломаной линии графика, – вот годы монотонного возрастания эпидемии в абсолютных и относительных величинах дебилизма. Вот здесь, последние два-три года, наблюдается некоторая склонность к угасанию эпидемии в абсолютных цифрах на сто тысяч человек. Здесь, – она показала другой график, – перечень превентивных мер, которыми большевистская мафия пыталась предотвратить собственную дебилизацию. Но это все меры материального порядка, включая питание и медицину. И чем более сытыми, гладкими, благоуханными они становились, тем более, и вот рядом, на другом графике это видно, они загоняли болезнь внутрь. Вот смотрите: протеиновый статус среднего большевистского слоя секретарей райкомов, этот статус относительно приемлем, а вот здесь – аттракторы поля духовности, видите? Вот здесь несовпадение, а здесь отторжение. То есть они изначально были приговорены к духовной смерти. А вот здесь – очень интересно – схема последних медицинских исследований, предпринятых ими только для элиты, поскольку это обходится очень и очень дорого. Интеллектуальный коктейль – сложная химическая смесь на основе редкоземельных металлов. Принимается внутрь не более литра в сутки и в особых условиях. Вот схема магнитной камеры для приема коктейля. Под камерой – полый медный шар с переменной толщиной стен. В шаре массой около четырех тонн – электронная начинка для фазового спирального магнитного поля и для коррекции магнитных векторов. И так далее. Полное описание камеры с электронными схемами здесь...

– Умница! – Николай Порфирьевич притянул Сюзанну за плечо и поцеловал в щеку. – Умница. Ты завершила все дело. Но ты еще не все сказала...

– Да. – Сюзанна посерьезнела, внимательно посмотрела в глаза Филолекта и Николая. – Осталось самое сложное. Кажется, они вычислили девчонку... Если они ее возьмут, а они не остановятся ни перед чем, они выкачают из нее всю кровь.

Николай Порфирьевич слушал молча, опустив голову и постукивая пальцами по столешнице.

– Надо спасать девчонку, – сказал Николай.

– Да, и самое смешное, – продолжала Сюзанна, – что это дело ведет тот самый Щеглов-Синицын, который был у нас в гостях.

– Помню, ну и что? – спросил Николай.

– Дед этого Щеглова, тоже чекист, в восемнадцатом году застрелил прадеда девчонки, Карла Ивановича Фрайберга, и разгромил лабораторию.

Филолект присвистнул и рассмеялся:

– Интересный расклад. Я ожидал чего угодно, только не такого. А сам Синицын-Щеглов знает об этом?

– Теперь, наверное, знает, как только они вычислили, кто такая наша девчонка.

Напряглось молчание. Николай Порфирьевич встал и молча заходил по комнате, размышляя.

– Вот что, господа, – он вернулся к столу и сел. – Сколько у нас времени в запасе?

– Около суток, не более, – ответила Сюзанна.

– Почему так много? – удивился Николай Порфирьевич.

– Для выделения и консервации иммунной структуры им нужна только свежая кровь девочки. Сейчас они готовят оборудование, проверяют его. Готовят суррогат крови для непрерывного переливания...

– А что твой громоотводчик?

– Сидит с Алиной в мансарде и не вылезает, – улыбнулась Сюзанна. – Он все знает и готов драться, дурачок. Девка воет и просится на улицу. Мансарда обложена со всех сторон, чуть ли не с воздуха.

– Поня-атно, – протянул Николай. – Значит, сделаем так. Ты, Лидушка, отбываешь в Царское Село, ты знаешь, куда. Ты, Филолект, отбываешь на севера со всеми этими бумажками. А мы с Сюзей займемся ликвидацией проблемы. Таким образом, наше Страховое Общество Сознания – СОС – объявляется временно распущенным.

Когда Иван, громыхая железами, открыл толстую, усиленную дубовыми досками, дверь мансарды, Алина тотчас кинулась к Сюзанне.

– Сюзи, милая Сюзи, он не пускает меня на улицу и даже не разрешает подходить к окну. Там, на другой крыше, рабочие разбирают трубу, а он не дает мне смотреть на них. Если мы играем, я хочу знать, во что? Если мы все это делаем серьезно, я хочу знать, зачем? Ах, Сюзи, я так несчастна взаперти! Мне так нужна свобода! Ты меня выпустишь? – Алина прижалась к Сюзанне, терлась щекой об ее грудь. – Почему у тебя такая тяжелая сумка?

– Ну-ну, не суетись, – Сюзанна поставила сумку на пол, обняла девочку за плечи. – Сейчас разберемся, – она посмотрела в лицо Ивана и кивнула на его молчаливый вопрос.

Иван старательно закрывал двери на засовы, крючки, щеколды. Стол был отодвинут от окна, а окно наполовину задвинуто комодом. Телескоп лежал на полу, убранный в твердый кожаный футляр на ремне.

– Минут через десять они будут здесь, – сказала Сюзанна. – В троллейбусе они мне в сумку напихали наркотиков. Они меня пропустили сюда, чтобы взять сразу всех на месте. Вот смотри, – Сюзанна, продолжая обнимать Алину, подвела ее к окну. – Во-он твои рабочие на крыше, видишь? У них снайперские винтовки.

– Как интересно! – взвизгнула Алина. – Будем отстреливаться?

– Нет. Ты с Иваном сейчас уйдешь, а я останусь прикрывать отступление. В этом наша последняя игра, девочка.

– Но они будут стрелять холостыми пулями? – Алина заглядывала Сюзанне в глаза.

– Пуля не бывает холостой, – угрюмо возгласил Иван, – пуля сочетается браком со смертью.

– Тогда пусть это будет фиктивный брак, – серьезно сказала Алина.

– Дай-то Бог. – Сюзанна остановилась перед портретом бородатого генерала. – Попрощайся со своим предком.

– Чао, прадедушка Карлуша. – Алина помахала ладошкой. – Надеюсь, ты мне поможешь избежать опасности

Старик с портрета смотрел снисходительно и строго.

– Поможет, – ворчал Иван, – если привлек волков, пусть спасает зайчиков.

Сюзанна взяла нож, подошла к стене, где прежде стоял комод, придвинутый Иваном к стене, и ножом вырезала прямоугольник толстого слоя обоев. С шумом отодрала обои, и в стене едва заметная под старыми газетами обозначилась узкая дверь. Сюзанна просунула нож в щель, отодвинула щеколду, и дверь распахнулась. Там был очень узкий проход, где едва мог протиснуться взрослый человек, и кирпичные осыпающиеся ступени вели вниз, в затхлую темноту. Сюзанна извлекла из сумки длинный фонарь, подала Алине.

– Полезем в подземелье! – радостно взвизгнула Алина и тут же зажала себе рот ладонью. Сюзанна обняла ее, посмотрела в глаза, поцеловала в одну щеку, в другую, в лоб.

– Береги себя, девочка, и Бог поможет тебе.

– Теперь вы целуйтесь! – приказала Алина, и Иван покорно приблизился к Сюзанне. Наклонился, взял ее голову в большие ладони, припал к губам.

– Ах, как сладко! – простонала Алина, млея от восторга. – Сюзи, я умоляла его переспать с тобой, а он пролопушил... Слушайте, может, я одна скроюсь, а вы тут будете жить в кайфе, а, Сюзи? D'un commun accord...

– Иди к черту, – проговорила Сюзанна, утомленная силой мужских губ. Она погладила Ивана по щеке. – Я только-только начала тебя любить... Уходи, пока я не завыла...

– Твой дурацкий телескоп царапает по стенкам, и пыль летит мне в лицо, – ворчала Алина, спускаясь следом за Иваном по узкому проходу вниз, непонятно, куда. В руках девочки фонарь подрагивал, и яркий в темноту луч описывал сложные фигуры, а кирпичные ступени даже и не угадывались где-то глубоко внизу.

– Не шуми, старуха, – отвечал Иван, – иначе мы никогда не выпадем из этой кишки.

– Как ты думаешь, куда мы с тобой скроемся?

– Понятия не имею. Мне без разницы.

Наконец, лестница повернула направо, затем в другую сторону и закончилась на темной площадке. Старая, в щелях, дверь была заколочена большими гвоздями. Иван сделал рукой предостерегающий жест, прислушался. Кругом было тихо, только где-то далеко, как в ином мире, раздавался шум машин и еще какие-то рокочущие звуки. Иван налег на дверь, пробуя сопротивление дерева, поднажал, дверь распахнулась и повисла на одной ржавой петле, Рядом с дверью стояла машина, неброский обшарпанный «жигуленок».

Алина юркнула на заднее сиденье, за ней, просунув футляр телескопа, протиснулся Иван.

Водитель повернулся к ним резким, морщинистым лицом.

– Ну и трубочисты вы, – сказал он, – нате-ка, оботритесь, – он протянул им полотенце.

– О'кей, шеф, поехали, – Алина весело подпрыгнула на сиденье.

– Не торопись, девочка, у нас и так мало времени, – ответил водитель. – Слушайте внимательно. В багажнике – сумка с одеждой, пропитанием в дорогу. Заграничные паспорта на тебя, Иван Егорович, – водитель посмотрел в зеркало на Ивана, – и на тебя, Алина Ивановна, ты в его паспорте и теперь его дочь.

– Поняла, старуха? – спросил Иван. – Будешь меня слушаться.

– Assur ment, papa, – проворковала Алина.

– И еще билет до Гельсингфорса, – водитель продолжал смотреть в зеркало, – но вы выйдете раньше. На первой остановке после границы. Войдете в здание вокзала, не привлекая к себе внимания. Там вас будут ждать. Затем на машине отправитесь дальше.

– О'кей, шеф, поехали, – Алине явно не терпелось.

– Поехали, – скупо улыбнулся водитель. – Сейчас я вас заброшу в одно местечко, – помыться и переодеться, и на вокзал.

– Там осталась Сюзанна, – сказал Иван.

– Знаю. С ней все в порядке. Она задержит их часа на четыре, пока поезд переползет границу.

– С ней ничего не случится плохого? Они могут выломать дверь.

– Я сказал: все будет в порядке.

Когда Сюзанна захлопнула дверь в стене, тут же открыла свою сумку, извлекла противогаз – на случай, если ее попытаются взять газом – и магнитофон. Включила – не очень громко, недостаточно слышно, чтобы снаружи, за дверью, можно было понять, что в мансарде булькает разговор, то спокойный, то бурный, – мужской, женский и детский голос. Записана была какая-то пьеса, где герои никак не могут принять решение. Как только она поставила магнитофон ближе к двери, раздался настойчивый металлический стук в дверь. Сюзанна убавила громкость.

– Кто там? – четко произнесла она, как в анекдоте про попугая.

– Сюзанна Онисимовна! – позвал знакомый голос Синицына. – Откройте, пожалуйста! Мне надо поговорить!

Сдерживая смех, она приблизила рот к двери, спросила:

– Вы там один?!

– Конечно, нет!

– Вот и поговорите! – она рассмеялась и прибавила громкость магнитофона. Голоса заспорили. Снова убавила громкость. За дверью наступило молчание, оно длилось минут пять, и снова голос Синицина, ласковый и настойчивый, спросил:

– Девочка с вами?

– Да. Здесь. Алина, отойди от двери! – громко приказала Сюзанна.

– Сюзанна Онисимовна! Вы не имеете права задерживать чужого ребенка! У меня предписание прокурора изъять у вас девочку!

– Рассказывайте сказки вашим омоновцам! – рассмеялась Сюзанна – Девчонка отказывается выходить к вам! – и Сюзанна снова включила микрофон со спорящими голосами.

– Мы будем вынуждены взломать двери! – в голосе Синицына проблеснул металл.

– У меня полпуда взрывчатки! – прокричала Сюзанна. – Взлетим все вместе!

– Вы с ума сошли! Вы не можете рисковать ребенком!

– Я сказала: взлетим все вместе!

За дверью наступило молчание, такое долгое, что Сюзанне стало скучно. Она отошла от двери и принялась громоздить вещи на комод у окна, готовясь к длительной осаде.

1985

Право свободного полета

1

Высокие белые чистые небеса плывут, плавясь, над степью, рыжей пряной травой, над горячим дыханием обездоленной скудости, над горьким жаром опустелого пространства, влекутся плавно с комариным звоном за край земли, за приплюснутые плешивые бурые холмы, где ждут, таясь хитростью и коварством, бессчетные полчища темных от злобы конников.

Егор перекатился на живот, поднял стриженую голову, вгляделся остро из-под выгоревших бровей – сердце сжалось чутким сладким страхом: привиделось – за дальними плоскими холмами мелькнуло тонкое черное копье с серебристым волчьим хвостом у наконечника. Мальчик осторожно подтянул отброшенную саблю в побитых голых ножнах, плюнул сквозь выбитый зуб густой слюной в пыльную редкую траву, позвал свистящим шепотом:

– Яш!

Старый осел не отозвался, он спал в трех шагах, раскинувшись на боку, вытянув изношенные, широкие и в трещинах копыта, равномерно дышал, вздрагивая большим облысевшим брюхом; толстая, обиженно вздернутая верхняя губа обнажала огромные желтые зубы; короткая седая щетина на морде топорщилась; сквозь редкие длинные ресницы полуприкрытого морщинистого века проблескивал гневно закатанный под лоб снежно-желтый глаз.

– Яш! – снова позвал Егор, всматриваясь напряженно в пугливую дрожащую даль.

Осел шевельнул ухом, сморщил нос, чихнул, открыл огромную пасть и громко, натужно зевнул.

– Тихо, дурррак, услышат.

Осел не ответил, напружинил живот и морду и, воздев копыта, перевернулся на другой бок, показав грязную холку, узкую облезлую спину и костистый хребет.

– Ну, скотина! – рассмеялся Егор. – С тобой навоюешься. С хода в плен уволокут.

Мальчик потянул из ножен эфес с обломком сабли, осмотрел тупое, в зазубринах, матовое лезвие, привычно-небрежно толкнул обратно в ножны, опрокинулся на спину, смежил веки и принялся вочеловечивать недругов, которым отмщение после взросления. Лениво думал, переставляя лики и обиды, и решил, что супротивников у него нет, и тогда равномерно начал подремывать, поддавшись плывущему неясному воспоминанию о будущем, как через годы они с ослом вырастут, и Яшка станет совсем старый, словно ком сухой свалявшейся шерсти, и пойдет на костылях, а у него, Егора, образуется собственная шарманка на широком ремне, а сверху на шарманке гадальная морская свинка вытаскивает из черного ящика серые аптечного вида бумажки с предсказаниями, как у однорукого на базаре, где Егору однажды бесплатным таком свинка вытащила судьбу, – сложные повороты жизни, хитрые тайноходные ужасы, большие удачи и любовь белокурой безмордой красавицы. Очнулся смехом: судьба представилась безмерной и знакомой степью, горячим пустынным небом, настороженными чуткими холмами, а что до белокурой красавицы, так это когда еще будет, да и на фиг она сдалась. Он пытался увидеть воображаемую принцессу, и выходила либо сказочная Золушка, либо дрыгонога трофейного фильма, длинная, голая и поет по-фашистски. И вдруг он вспомнил и присвистнул: утром должен был гнать корову пастись в заповедник, но забылся товарищами, а после умотнул в степь и, стало, предстоит бабкина дера. А завтра в кино крутят четвертую серию Тарзана, и раз монету не сшибить, тогда нужно сегодня перетолковать с пацанами, как рвануть безбилетным нахрапом, – цепочкой и – пальцем через плечо: билеты у него, а последнего вышибают за двери: иди, мотай, фулюган. Ты чего толкаешься тетка спятила билеты у первого товарища граждане сироту забижают зырьте люди добрые до чего тыловые крысы обнаглели.