Текст книги "Созерцатель"
Автор книги: Игорь Адамацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 72 страниц)
– Естественно, наберем, нужно только время, если, конечно, исходить из концепции транзита, как принципа жизни. Со временем, когда масса сумасшествия достигнет критической точки, произойдет вспышка чистого разума и распахнутся плоскости иных миров даже здесь, на земле...
Филолект Софронович, сидевший напротив и, склонив голову, крепкую и лысую, что-то рисующий в блокноте, какие-то цифры и символические изображения, обратил лицо свое к Лидии и усмешливо и твердо сказал:
– Настоящий сумасшедший никогда не сомневается, он прям в движениях и твердо шагает по оголтелой реальности, не обращая внимания ни на ученых, ни на невежд, поскольку те и другие с разных сторон прислоняются к стене, никуда не ведущей...
– Друзья, – сказал Николай Порфирьевич, – не станем отвлекаться от цели: чем больше достаточная масса сумасшествия, тем меньше остаточная. Со временем единомышленники сами станут стекаться к нам, яко грешники ко спасению. Давайте ненадолго забудем о неофитах, послушаем Амвросия, он поведает об истинной концепции транзита из одного философского состояния в другое, из полуправды в истину.
Все оставались внимательными, когда Амвросий начал говорить.
Иван помедлил взглядом на астрономических таблицах и удивленно оборотился – девочка лет тринадцати, тоненькая, бледная, с короткой стрижкой и большими глазами – диккенсовский персонаж, улизнувший из пыльной библиотеки – стояла у двери и спокойно разглядывала Ивана.
– Как ты сюда пришел? – спросила она, сбросила туфли у порога, подошла к столу, слабо шлепая ступнями, села на бархатную танкетку. – Ты здесь станешь квартировать?
– Да, наверное, – рассеянно отвечал Иван, продолжая пребывать в упорной мысли: ум кормится философией, сердце – любовью, душа – верой, и потому русский человек всегда полуголоден, а если сыт, так не русский, и этот социальный код – жадность к сомнению – единственное, что позволяло надеяться на успешную трансляцию в будущее своей индивидуальности, потому что человек – актуальная бесконечность и прописан постоянно в вечности.
– Меня зовут Алина, это мое личное имя, и я – приемная дочь тети Сюзи со всеми вытекающими отсюда ответственностями, – старательно, как на допросе, выговорила девочка, опуская ресницы – скрыть хитрый блеск глаз.
– Замечательно, – вяло согласился Иван, выплывая из глубокой воды мысли и не находя в себе интереса к ребенку и опечаливаясь от ненастоящей утраты. – И зачем ты? – неопределенно спросил он.
Ребенок рассмеялся от жалости. Взрослые люди, насыщенные годами и глупостями, представлялись девочке заблудившимися растениям, забывшими место цветения и потому не могущими дать плодов.
– А ты не из этого сада, – сказала она, – и помнишь только голоса исчезнувших птиц.
Иван испуганно потеплел от мудрости ребенка, очень осторожно, он привык, что в жизни восторг непременно уравновешивается разочарованием и потому ничего не происходит, кроме того, чему не миновать.
– Давай питаться, – решил он и ушел в угол к плите поставить чайник на огонь газа. – Голодная мысль суетлива, скоротечна, не разглядишь ее и в руках не согреешь, – он стоял спиной к девочке, чтобы она не могла заглянуть ему в глаза.
– Сюзанна говорила, – слышал он шершавый и колючий голос ребенка, – ты сквозь телескопус ищешь чего-то в небе. Я думаю, ты просто рассматриваешь плесень ржавчины на соседней крыше, – рассмеялась она. – Скажи, звездам холодно?
– Если они не одеты в теплый воздух, то да, холодно.
– А если холод внутри звезды?
– Тогда она сама никого не согреет.
– Ты играешь в астролога-дилетанта? – спросила она.
Иван задумчиво резал булку тонкими кусками, булка в больших руках казалась игрушечной. Колбаса неизвестного состава эпохи постсоциализма распадалась на куски, как ломти глины с черными и белыми точками.
– Да спасет нас удача от отравления, – улыбаясь и крестя пищу, проговорил Иван. – Тебе чай покрепче?
Она кивнула, рассматривая его, большого и странного.
– На что я похож?
– На старое дерево, – девочка осторожно поддувала пар поверх чашки, разглядывая плавающие чаинки и морщившуюся поверхность. – Или ты похож на большой корень из чужой земли. Корявый, в наростах и по нему букашки бегают.
– Если так, тогда ты сегодня играешь в заблудившегося волчонка.
Она кивнула удовлетворенно:
– Город – волчье логово. Большой город – большое логово. У волков и волчиц рождаются детеныши. Их бросают в жизнь, как в прорубь, и забывают о них.
– Зачем же так мрачно о жизни?
– Ты не понимаешь, – терпеливо объясняла она. – Жизнь – отдельно, волки – отдельно. И ничуть не мрачно, вовсе весело – посмотреть, чем все это кончится. Старые волки-придурки заманили всю стаю в ловушку и теперь сами пытаются спастись...
– Н-н-ну, – промычал Иван, теряясь в изумлении, – тебе не больно видеть голые истины?
– Голая истина, – задумалась девочка, – ты не совсем точен. Истина – нагая, это ее естество. Идея – голая, она неприятна, потому что не прекрасна, как самодельное существо. А вот женщина – обнаженная.
– Откуда ты все это знаешь? – нахмурился Иван, догадываясь, что мудрые дети – предвестники бедствий.
– Я бываю в союзе сумасшедших и на разных митингах.
– Не ходить бы тебе туда, нечего тебе там слушать. У тебя голова еще маленькая, не просторная, там даже праведные слова переврутся от тесноты мысли. И я тебе не верю. Таких умных детей не бывает.
Она улыбнулась победно, по-женски:
– Сам ты пришелец.... А вообще я собираюсь жить здесь, у тебя. Мне здесь нравится. И ты – большой и неповоротливый. Как медведь на дереве...
Страж у парадного входа проверил документ Сюзанны, – визитную карточку с фотографией, недавнее введение городских властей для регулирования потребления продуктов питания и носильных вещей. Пищи в городе оставалось лишь для коренных жителей, и визитные карточки – для визита в лавку – должны были предотвратить утечку благосостояния в руки варягов и инопланетян из других населенных пунктов. Пока лейтенант изучал фотографию, взбрасывая взгляд на лицо женщины, подсчитывая совпадение деталей на фотографии и живом виде лица, она смотрела на его лоб и думала, что ему больше подошло бы носить погоны капитана. И сказала об этом.
– Как получится, – скупо ответил страж. – На лифте на третий этаж.
Дверь открыла горничная в цветастом лукавом переднике и пестром вязаном хайратнике на сухих крашеных волосах, – вид горничной должен был подчеркивать, что хозяева лишены каких-либо неприличных поползновений, но обладают чувством живости антуража проживания. Горничная улыбнулась заученной дистанционной улыбкой, обнажив десны и зубы странной формы и цвета, напоминавшие о возможностях стоматологических новаций, и отступила, пропуская Сюзанну в прихожую.
Здесь кубатура пространства, организация его с помощью мебели, мастью и окрасом намекавшей на благосостояние без претензий на роскошь, должна была вызвать у посетителя – если он не принадлежал к данному кругу людей – ощущение личной несостоятельности. В этом, включая горничную – она окинула Сюзанну взглядом с ног до головы, не выказав, однако, своей оценки – была какая-то философия, не очень высокая, но достаточно практическая, вырабатываемая десятилетиями всеохватной власти, и достаточно банальная, почти анальная, чтобы придавать себе большее значение, чем это требовалось для оправдания. Сюзанна тоже – следом – посмотрела на свои истоптанные туфли и перевела взгляд на хайратник горничной.
– Пройдите в гостиную, – сказала горничная, поджав губы, отчего ее лицо сделалось кислым, как сомнительная правота старой девы. – Александр Вениаминович сейчас войдет.
Гостиная тоже была просторной, побогаче, чем прихожая, но обставлена все-таки как-то убого и суетно, недостойно, как все, что в те годы – в те годы, подумала Сюзанна, усвоив привычку отстраняться во времени от всего, что не вызывало сердечного участия, – что окружало в те годы быт и деяния великих партийных вождей подобного ранга. Убожество это было обратной стороной величия ограниченности и не тотчас и не всеми улавливалось, и впечатление скудости этой обстановки вырастало из скрываемого страха владельца показаться смешным и ненужным.
– Здравствуйте, – Александр Вениаминович вошел, улыбаясь и свободный по-домашнему – в рубашке без галстука и в тапочках из оленьей кожи, – брюки на коленях пузырились, и это тоже было актерством. Он величаво и демократично указал на кресло и протянул дрожащую руку быстрым движением и тут же отнял. – Как настроение? – спросил он, улыбаясь знакомой по фотографиям широкой белозубой улыбкой. – Стихия политической дифференциации вас не захватывает? – спросил он, скорее, по привычке, нежели из интереса, – прежде чем пригласить Сюзанну, он, конечно, получил всю возможную информацию из своих компетентных источников.
– У политики со мной нет точек соприкосновения, – улыбкой же ответила Сюзанна. – Мы с ней пребываем в разных измерениях. Актуальная политика – это повседневно возобновляемая апатия. Наркотик претенциозности.
Александр Вениаминович прищурился, запоминая понравившееся высказывание.
– Круто!.. Я познакомился с вашим КИДом, карточкой интеллектуальной достоверности... Вы же понимаете, в моем положении достоверность и компетентность – половина успеха... или поражения... проверил ваши данные и весьма доволен совпадением документального тождества с ментальным, – он снова улыбнулся. – Вы знаете, зачем я вас пригласил?
– Да, – спокойно сказала Сюзанна, – попытаться устранить тремор рук, – она посмотрела его руки, он сидел напротив. Пальцы рук были прижаты друг к другу, но все же чуть заметная дрожь выдавала непорядок.
– Да, – вздохнул он, – чертовски неудобно. Мне приходится выступать и перед людьми, и перед телекамерой, и все видят эту проклятую дрожь, и думают, будто я – тайный алкоголик, – он помолчал, скапливая фальшивую горестную откровенность, и продолжал: – Лучшие кремлевские врачи оказались бессильны. Лучшие местные экстрасенсы оказались несостоятельны. Потом мне рассказали о вас как целительнице.
– Кто? – спросила Сюзанна. – Кто мог об этом знать? Я всего раза три была в роли целительницы.
– Наша служба информации, – отвел он лицемерный взгляд на сторону. – Вы понимаете, в такой сложной социально – неустойчивой обстановке, как сейчас, мы должны знать, по возможности, все обо всем. Надежность информации – фактор стабилизации... Я превосходно осведомлен про ваш СОС, страховое общество сознания или, как считают другие, союз особо сумасшедших, – он улыбнулся добродушно-снисходительно, – я отслеживаю возможную перспективу развития вашего общества-союза, и меня радует, меня действительно радует, что КИДы вашего союза индексируются на достаточно высокий уровень, – он начал жестикулировать, и руки его заметно тряслись, – но удивляет, что ваша ассоциация не использует никаких технических средств для исследования человеческой психики. Кто-то мне говорил даже, что вы – последователи теории старого русского химика Карла Фрайберга...
– Впервые слышу, – небрежно ответила Сюзанна, – но если не возражаете, давайте перейдем к делу. Положите руки на колени. Вот так. Сосредоточьтесь. Смотрите мне в лицо, на переносицу. Постарайтесь ни о чем не думать. В данный момент для вас не существует никаких проблем, потому что в любой точке актуальности не могут существовать проблемы. – Сюзанна с креслом придвинулась ближе. – Я не вдаюсь в причины и анализ вашего состояния, хотя они мне известны.
Он вопросительно приподнял брови.
– Да, да, – подтвердила она, положив свои мягкие и сильные пальцы на его руки, – истинная причина кроется вне вас, она в том идеологическом страхе, который незримо мучает вас, – она со спокойной энергией смотрела в его светло-карие глаза, как будто входила в знакомый мир, теперь настороженный, как зияющая пустота. – В том страхе, который история пытается скрыть как собственное разоблачение. Что вы ощущаете?
– Тяжелое тепло в пальцах и кистях рук, тепло поднимается, – покорно ответил он.
– Разоблачение истории, – продолжала Сюзанна, не отрывая своих ладоней от рук пациента, – наступит не завтра, и потому вам не следует бояться... вот так... теперь лучше, – она что-то невидимое снимала с его пальцев и стряхивала на пол, – еще не все доказательства собраны, не все свидетели опрошены... но чем дальше отодвигается суд, тем бесповоротней будет приговор... ваша коммунистическая партия, несомненно, будет осуждена как преступная организация, это неизбежно, и к этой неизбежности необходимо привыкнуть и успокоиться... я понимаю, это страшно, вешать вас не станут, и расстреливать тоже, тем более, что лично вы не числите себя преступником, ведь так? Тем более, что коллективная безответственность вашей партии лишает вас возможности очиститься раскаянием...
Александр Вениаминович пытался оторвать взгляд, выдернуть его из-под взгляда Сюзанны, но не мог и не в силах был шевельнуть руками, они все более наливались плотной и чугунной тяжестью.
– Ваши руки, – продолжала Сюзанна, поглаживая кончиками пальцев его пальцы, – успокоятся ненадолго, они перестанут выдавать двоемыслие вашей натуры... это спокойствие можно закрепить, если вы произведете в сознании вашем некую операцию... вы должны понять, что ваша партия – партия преступников, даже если каждый отдельный функционер в ней является не злодеем, а покорным исполнителем злодейства, но идеология вашей партии, ее мировоззрение, мироощущение и мировосприятие – это болезнь ума и души, и от этой болезни возможно избавление лишь собственными усилиями, помноженными на стремление в вечности.
Сюзанна откинулась на спинку кресла, крепко сжала ладони, на мгновение закрыла глаза, удерживая душную фиолетовую неприязнь к этому человеку.
– Все, – сказала она, – на сегодня все. На некоторое время вы свободны и от тремора, и от беспокойства совести.
Он держал руки перед собой, сжимал и разжимал пальцы, рассматривал.
– На какой срок вы зарядили меня устойчивостью? – вопросил он, усмехаясь, но как-то кривовато, как привык усмехаться перед публикой и единоверцами партии, и каждый волен был толковать ухмылку по-своему: как синдром вины, как коварство замыслов, как дружескую откровенность или как-нибудь еще.
– Надеюсь, в течение месяца с вами будет все в порядке, – Сюзанна смотрела на него странно ясными глазами с проблесками в глубине глаз.
– Деньги, – сказал он, – всякая работа оплачивается. Сколько я должен за сеанс?
– Переведите на счет СОС.
– Да, конечно. И все же я хотел бы уточнить, – в его голосе проблеснул металл, как перламутровая пуговица в куче мусора. – По моим данным, ваша ассоциация имеет какое-то касательство к одному... очень неординарному феномену. По некоторым вашим словам я понял, что это так... Меня интересует, насколько ассоциация продвинулась в поисках решения проблемы.
– Не понимаю, о чем это вы?
– Я имею в виду вирус Фрайберга, – он пытался поймать взгляд Сусанны.
– А что такое этот вирус? – взгляд женщины был прозрачен.
Александр Вениаминович рассмеялся неестественным образом, – в этом клохчущем звуковом изображении эмоций был и страх, и раздражение, и злость.
– Вашей ассоциации полагалось бы об этом знать, – он наблюдал за лицом Сусанны, сверлил буравчиками глаз, – сейчас многие помешались на этом вирусе. В начале века русский ученый Фрайберг, он из немцев, а не из евреев, это я так, на всякий случай. Так вот, Фрайберг получил, точнее, вывел вирус гениальности. Введенный в кровь, вирус производит потрясающее действие на здоровье и интеллект. Мощность интеллекта возрастает в десятки раз.
– Очень интересно, – равнодушно произнесла Сусанна, – зачем же столько интеллекта? Если нет возможностей применения?
– Еще как! – воскликнул Александр Вениаминович. – Особенно сейчас это архиважно и квазинеобходимо. Генетическая дебилизация в обществе нарастает в сумме и проявлениях...
– Да, да, – подтвердила Сусанна, – мы давно живем в стране придурков, но в этом я не вижу особо тревожащей проблемы, все ко всему приспосабливаются. Жизнь избрала нам такой способ гибели – угасанием разума... Но, может быть, у этого вашего ученого остались последователи или документы...
– Увы, – вздохнул Александр Вениаминович, – самого Фрайберга по ошибке, из-за революционной неразберихи, простите, шлепнули балтийские матросы, а бумаги были разграблены и, скорее всего, погибли. Но я слышал, что профессор успел ввести этот вирус в кровь своих детей. Но и следы этих детей также затерялись.
– Как это печально, – безразлично подтвердила Сусанна, – но я надеюсь, вы или кто-нибудь другой обнаружит это утраченное или затерянное спасение от нарастающего идиотизма.
– А что если ваша ассоциация СОС займется этим? Неофициальные усилия иногда бывают более успешны.
– Боюсь, наших усилий будет недостаточно. У нас в ассоциации три угасающих старичка и две маломощные сенсетивки, считая и меня. Да, кроме того, у нас и другие задачи – духовное воспомоществование личности на основе методики психологического выравнивания биополевых структур человека с помощью аудиовидеопсиходелических структур... Что-то вроде баптистских проповедей с картинками. Почему бы вам самим не заняться этим? Ведь под вашим началом или влиянием могучий механизм профессионалов во всех сферах, – от политических проповедников до сантехников...
– Издеваетесь, – вздохнул Александр Вениаминович. – Мы пытаемся, но пока безуспешно. К тому же проблема слишком тонка и деликатна для таких прожженных политиков, вроде меня...
Амвросий грыз яблоко и слушал рассказ Сюзанны.
– Поклюй виноградику, – он пододвинул тарелку с кистями бледно-желтых ягод. – Ты полагаешь, они наладят ищеек по нашему следу?
Сюзанна задумчиво вертела ягоду у губ, слегка надкусывала, пробуя сок языком.
– Да, – сказала она после некоторого молчания. – Они будут вынюхивать все, что касается нас. Они думают теперь только о своем спасении. Они готовы заплатить любую цену и пролить сколько угодно чужой крови, чтоб замедлить свое духовное угасание.
– Они не успеют, – сказал Амвросий, – у них нет столько крепких голов, сплошное гнилье.... А что твой постоялец Иван, никак себя не высветил?
– В нем что-то другое, – сказала Сюзанна. – Я не очень-то верю его астрономическим увлечениям. Возможно, это прикрытие.
– А он не на коммунистов старается? – пытливо посмотрел Амвросий на Сюзанну.
– Только не это, – уверенно отвергла она. – Большевики для него безразличны, как и любая партия единомышленников, это я чувствую безошибочно. Для подсадной утки он слишком просторен внутри и слишком умен, хотя пытается скрыть и то, и другое.
– Может, он просто бзикнутый?
– Тоже нет, он весьма рационален. Этакий холодный, закрытый интеллект. Замкнутый, с броневой защитой логики... Скорее – это я говорю в качестве предположения – он всего лишь одинокий путник в поисках философского камня.
– Ну да, ну да, – размыслил Амвросий, – ты всегда была добра к людям.... Какие-нибудь книги в его обиходе ты заметила? Что он читает?
– Ничего систематического, чисто случайный набор книг и журналов. Да, еще заметно: отсутствуют детективы и любовные романы.
– А он не пользуется сеансами интеллектуализации в районной поликлинике?
– Нет, кто ж ему выдаст талоны на интеллектуализацию?
– Да, конечно. А чем занята Лидия?
– В отделе здравоохранения добывает статистику дебилизации за последнее десятилетие.
– И что это нам даст?
– Очень много! – рассмеялась Сюзанна.
Доктор был по обыкновению своему мрачен. Не шутил, как это делают профессиональные, хорошо оплачиваемые врачи. Не жонглировал напускным оптимизмом. Таких скептиков, как он, обычно не любят, но таким доверяют больше, чем остальным.
– Что скажете, доктор? Есть какие-нибудь проблемы? – спрашивал из-за ширмы Александр Вениаминович, стягивая с полнеющего сытого тела плотно облегающий специальный костюм, похожий на легководолазную униформу, опутанную проводами датчиков. Александр Вениаминович только что принял сеанс принудительной интеллектуализации, совмещенный с тестированием в специальной темной камере, сидя перед бледно-голубоватым экраном, нажимал различные кнопки, когда на экране появлялись бегущие цифры, отлавливая необходимые, группировал цифры и геометрические фигуры по заданной программе и производил прочие действия, регулируя тем самым работу камеры, ее химические и магнитные параметры.
– Нет, сегодня ничего исключительного, – отвечал доктор, просматривая выданный компьютером лист с графическими данными проведенной процедуры. – Сегодня все как обычно, – доктор взглянул на Александра Вениаминовича, тот выходил из-за ширмы, завязывая галстук.
– И сколько мы можем продержаться на процедурах? – Александр Вениаминович опустился на кресло у стола. – Когда же вы, мужи ученые, изобретете лекарство от рака духовности? – пошутил он, но глаза его были как обычно испуганно-серьезны.
– Мы ничего не изобретаем, – хмуро возразил доктор, – мы находим и открываем. И болезнь, и лекарство от болезни, – все хранит природа. Захочет природа – даст спасение, не захочет – и вся мировая наука окажется бессильной.
– Но, может быть, вы найдете что-нибудь новенькое, чтобы приостановить дебилизацию? Разверните дополнительные исследования, денег мы не пожалеем.
Доктор скептически улыбнулся.
– К счастью, не все решается с помощью миллионов, иначе жизнь стала бы ужасающе примитивной. Здесь нужны не столько миллионы денег, сколько миллионы человеческих устремлений. Сегодня уже третья наша генерация инфицирована антивирусом Фрайберга. Я никак не могу понять, почему они, демократы нынешних властей или кто-то еще, не сообразят, что ни экономические новации, ни социальные переустройства не предотвратят лавину окончательного краха до тех пор, пока не остановлена дебилизация. Если ее еще можно остановить.
– Ну да, эти демократы, эти народные фронты, – качнул желваками Александр Вениаминович, – вы правы, доктор, но мне, коммунисту до мозга костей, крайне претит пассивное ожидание, хотя... если говорить откровенно, по-человечески вы поймете меня, – мне, на остаток этой жизни вполне достанет лохмотьев интеллектуализма, которые, как сухие листья осени эпохи, кружатся в воздухе современности, – Александр Вениаминович улыбнулся кривой улыбкой.
– В душном воздухе, – уточнил доктор. – Ноосфера догнивает, несмотря на эйфорию политического оптимизма.
– Где вам встретился политический оптимизм? – пошутил Александр Вениаминович. – Хотел бы я посмотреть на это чудо. Все только и плачутся о предстоящей экономической катастрофе. Особенно эти новообращенные политики-демократы, каждый из которых, придя на место власти и не зная, как обращаться с браздами правления, готов взамен этого уворовать неуворованное, причем делают это с еще более гадостным лицемерием, чем худшие из нас, коммунистов.
Доктор с профессиональной пытливостью изучал выражение лица партийного вождя. По-человечески этот вождь был понятен своими страхами и одновременно жалок претензиями на ретроспекцию оправдания.
– Не любите вы их, – заметил доктор.
– Не люблю, Виктор Сергеевич. Они взошли, как пена на волне ненависти и посягнули на великую систему социализма, не владея законами эволюции этой системы. И я, даже обладая сотней большевистских пороков, чище их. Мое лицемерие менее подло и терпимее, чем их правдолюбие. Они рядятся в тоги пророков, но и эти одежды, как и слова их, с чужих плеч и уст...
– Вы правы, – согласился доктор, – вся наша жизнь – это воспоминание о прошлом. Тут вся проблема – в амнезических отклонениях. Кстати, о пророках. Что говорит ваш отдел астрологии?
– Мошенники они, все эти колдуны, экстрасенсы, ясновидцы и прочие. Многозначительность и туманность их высказываний прямо зависит от суммы гонорара. Мне лично астрологи говорят только то, что я хочу услышать и, как ни странно, они правы... Доктор, одну таблетку антидебилизатора, а? На ход ноги, а? Я понимаю, вы как врач считаете, что вся армия коммунистов – толпа неизлечимых дебилов, но все-таки... одну таблеточку, а?
– Нет, – мягко и решительно произнес доктор. – Синдром предельного истощения не дремлет. Он только и ждет, когда вы переступите границу гармонической согласованности, чтобы тут же прорвать оборону. Нет, мы с вами не только не станем превышать дозу, но и постепенно начнем снижать ее. Уж вы поверьте мне, съевшему собаку на изучении человеческих слабостей...
– Что ж, – вздохнул Александр Вениаминович, поднимаясь с кресла, – будем работать еще больше.... А кстати, доктор, если бы мы нашли носителя крови с подлинным вирусом Фрайберга, возможно ли было бы использовать эту кровь для вливаний против дебилизма?
– Почему нет? Разумеется, на основе этого материала возможно создание препарата.
– А чему вы улыбаетесь, доктор?
– Да так, своим мыслям, Александр Вениаминович.
– Знаю, знаю: вы думаете, вот, дескать, лидер умирающей коммунистической партии все еще дергается, шустрит, суетится, когда сама взбесившаяся идея потопила себя в крови граждан, ведь думаете так? Не лукавьте, все сейчас так думают. Нет, драгоценнейший, мы еще вернемся ко всей полноте власти. Идея коммунизма лишь отступила. Временно, заметьте, отступила под давлением деструктивных поползновений. Временно! Она вернется, эта идея, и мы вернемся с нею во славе и величии второго рождения, и уж тогда...
– Ну-ну, – признал доктор, – приятно видеть человека, который сам себе верит больше, чем собственным глазам. Не возражаю, пусть ваша великая идея выживает, если она не ублюдочна...
Они вышли из автобуса на пустынной остановке, перебрались по досчатому настилу через большую ненужную канаву, неизвестно для чего устроенную здесь, и удалились по тропе среди деревьев. Меж молчаливых стволов невдалеке проблескивала серая гладь залива.
Алина улыбалась, поглядывая сбоку на Ивана, сурового и серьезного. Он нес за плечом сумку с едой и думал про что-то очень нездешнее, отвлеченное и от мест этих, и от времен наших.
– Я буду звать тебя полтора-Ивана. Или лучше Большой Иван, – сказала она. – Гран Жан. И потом ты забудешь все свои имена и станешь просто иностранец – Гранжан.
Он ухмылялся и щурился, как от весеннего ветра, от прелести ребенка, слишком малого, чтобы ощущать свое значение в этом мире и пока еще слишком мудрого, чтобы сомневаться. Она шаркала по бордовым и золотым листьям и что-то напевала про себя, нашептывала, насвистывала, приговаривала, – детское колдовство, взывающее к неизвестной явленности неопределимого добра. Иногда она на мгновение замирала, оглаживая взглядом какое-нибудь вызывающе красивое дерево или вылезший из земли сумрачный, обточенный усилиями отторжения гранитный валун, давным-давно бывший тварным разбойником-душегубом и не нашедший покоя в глубине земли, – предметы были для девочки осязаемо существующими, или останавливалась перед толстой синицей на ветке, и синица тотчас, как внезапная невеста принималась охорашиваться под лаской детского взгляда, поворачиваясь и выставляя то пепельно-синие округлые бока, то снежно-белые пухлые щеки.
Расположились на просторной кочке среди валунов. В нескольких шагах едва заметно дышало море. На губе плоского берега таяла белая пена, как после припадка. Вдали над плоскостью воды беспорядочно метались бледные чайки, словно души неотпетых праведников.
– И это называется пикник? – спросила Алина, – она была настроено мирно, без жажды колкостей и иронии. Сидела на своей капроновой куртке и наблюдала за Гранжаном и окружающей жизнью.
– Да, – важно подтвердил Гранжан, – люди уходят в пустынное место природы и вкушают еду, и сладко насыщаются, как предки наши, на глазах всего неба. Если, разумеется, сумеют добыть еду и вспомнить, какое удовольствие он нее бывает.
– А что выше неба? – хитро прищурилась Алина.
– Выше неба разум.
– Сюзи говорила, что выше неба Бог.
– Это одно и тоже.
– Я знаю, что такое Бог. Сюзи говорит, что у Бога столько значений, сколько платьев у всеобщего короля, чтобы каждый живущий и умерший узнавал его и считал своим родственником.
Гранжан расстелил широкое полотенце, положил бумажную тарелку с бутербродами, поставил эмалированные кружки и литровый термос с какао.
– Кружка с цветочками – чур, моя! Так что такое разум?
– Например, ты думаешь о чем-нибудь, так? Твои мысли остаются жить невидимо, когда ты и думать уже перестала.
– Разве они не умирают?
– Никогда. Все мысли, когда-либо бывшие, живут вечно. Только одни из них уходят на глубину и там затихают до поры до времени, как диковинные рыбы, а другие ближе к высокому на поверхности и тоже вместе. Иногда они воюют друг с другом, как рыбы в море, и одни поедают других. Все-все вместе они и составляют человеческий разум.
– А вода в этом море...
– Вода – это жизнь. Она разная по составу с течением времени. Некоторые мысли не могут жить и умирают в воде современной жизни. Но море все равно одно, едино. В нем бывают приливы, отливы, и штормы... Есть люди, как вон те чайки. Они вылавливают чужие мысли из этого моря и питаются ими.
Алина хмыкнула, она не очень верила взрослым рассуждениям, они не совпадали с тем, чем была жизнь.
– Небось, загибаешь? – презрительно спросила она. – Горбатого лепишь?
– Что за лексикон, девочка? – строго спросил Гранжан.
– Не буду, не буду, – она, сложив губы трубочкой, поддувала морщинистую пленку какао в кружке, складки пленки были морщинистым лицом гнома. – Я уличная, я асфальтовая, – она хитро улыбалась, – я самостоятельная, меня трудно перевоспитать... Скажи, а этот твой океан мысли может испариться и высохнуть?
– В некотором роде, хотя каждосекундно в него вливаются новые и новые капли. Есть мысли, уже исчезнувшие или неизвестного происхождения.
– Сюзи говорит, что океан мысли стал гнить и дурно пахнуть.
– Ты знаешь, кто твои родители? – прямо спросил Гранжан и увидел, что плутовка прикрыла глаза, и лицо ее потускнело, как незнакомка, спрятавшаяся за прозрачной занавеской. – Если не доверяешь мне, можешь не отвечать.
– Тебе немножко доверяю... Я ничего не знаю о родителях. Догадки, слухи и разговоры – и не в счет. Я помню, меня всякий раз кто-нибудь забирал из детских домов. Как будто я волшебная вещь. Потом меня заперли в какую-то больницу и выпускали гулять в маленький садик с высоким забором. Но там не было больных, а были одни врачи и много-много блестящих и мигающих приборов... А что ты насторожился? – в упор спросила она. – Ты тоже хочешь меня украсть? Тогда тебе придется получать новое свидетельство о моем рождении и дать мне другое имя. Так уже было.
– Нет, нет, – улыбнулся Гранжан, – я не собираюсь тебя красть. Я ведь самый верный твой друг, ты ведь знаешь это? Я просто слушаю и думаю. А что они делали в больнице с тобой?
