Текст книги "Созерцатель"
Автор книги: Игорь Адамацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 72 страниц)
Annotation
УДК 82-31 ББК 84-74 А28 изданию книги помогли друзья автора Арт-Центр «Пушкинская, 10» СЕРГЕЙ КОВАЛЬСКИЙ НИКОЛАЙ МЕДВЕДЕВ ЕВГЕНИЙ ОРЛОВ ИГОРЬ ОРЛОВ ЮЛИЙ РЫБАКОВ Адамацкий И. А. Созерцатель. Повести и приТчуды. – СПб.: Издательство ДЕАН, 2009. – 816 с. ISBN 978-5-93630-752-2 Copyright © И. А. Адамацкий Copyright © 2009 by Luniver Press Copyright © 2009, Издательство ДЕАН По просьбе автора издательство максимально сохранило стиль текста, пунктуацию и подачу материала
Экивока
Сокращение
Вирус Фрайберга
Право свободного полета
Утешитель
Чердак
И был вечер, и будет утро
Провинциалы
1. Préambule[91]
2. Laissez passer[94]
3. En quête de[96]...
4. Président de séance[99]
5. Débandadeur[102]
6. Section? Secteur? Secte?[105]
7. Supérieur[107]
8. C'est pourquoi[108]...
9. Metteur en scène[109]
10. Débandadeur[112]
11. Pèlerins[113]
12. Supérieur[114]
13. C'est pourquoi[115]...
14. Metteur en scène[116]
15. Débandadeur
16. Pèlerins
17. Supérieur
18. C'est pourquoi...
19. En quête de[117]...
20. Président de séance
21. Débandadeur
22. Section... secteur... secte...
23. Sage[118]
24. Cela donne àpenser[119]
25. Public
26. Metteur en scène
27. Coureur[121]
28. Mariage de alphabet
29. C'est pourquoi...
30. En quête de...
31. Débandadeur. Adieu.
32. Metteur en scène
33. Mariage de alphabet
34. Sage. Adieu
35. Intrus... chacun... tout le monde[124]...
36. L'évadé[125]
37. Les cercles carrés sur l'eau douce[126]
38. Le loup mourra dans sa peau[127]
39. Pèlerins de alphabet[128]
40. Section. Secte. Adieu
41. Verbiage[129]
Исход
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
Каникулы в августе
ДРАКОН
ТОЖДЕСТВО
СТЕНА
ТУМАН
УХАРЬ
БЕГСТВО
ВОЖДЬ
АНИТА
ЧЕРНО-БЕЛЫЕ
ВЕТКА
СКУКА
НЕПОКАЯННЫЙ
АМУЛЕТ
ЧТОЙНОСТЬ
КАМЕНЬ
АНАНСИ
ЗАВТРАШНИЕ
НА БЕРЕГУ
КАРТОФЕЛЬ
ВЕСОВЩИК
ИГРА
СЛУЖИТЕЛЬ МУЗ
AGERE SEGUITUR ESSE[143]
КАПЛЯ ДОЖДЯ
ARGUMENTUM PRIMARIUM[144]
ЗВУК
СТЕПЕНЬ ВЫБОРА
ПОСЛЕДНИЙ ЖРЕЦ
ПАССАЖИРЫ
СТАРИКИ
УЛОВКИ БЕСА
МАРЦАБОТТО, МАРЦАБОТТО...
ИЗОБРЕТАТЕЛЬ
КУЗЯ
ИМИТАЦИЯ
ВОСТОРГ
ПРИГОВОР
СУДЬБА РАХИМОВА
ЧАС НОВОСТЕЙ
ХУДОЖНИК
РАВНОВЕСИЕ
СИММИЙ
СЕРЕНДИПИТИ
ПЛЕННИКИ
ТЕЛЕОЛОГ
IQ < ?
ТРАДИЦИЯ
ТРУБА
АМПУТАЦИЯ
ДВЕНАДЦАТЬ ОБЕЗЬЯН
ПРОНИКАЮЩИЙ ПЕЛЕНЫ
КРЫСА
ЧУДАКИ
МЫТАРЬ
ПАСТОРАЛЬ
СТРАДАНИЕ
ТЕНИ НЕВИДИМОГО
ЕЩЕ ОДНА СМЕРТЬ
ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ «ФЭНЬ»
ВОСПОМИНАНИЕ О ДАО
НЕОБРАТИМОСТЬ
АССОНАНС
РЕЦЕПТ БЕРНЕ
ВИЗИТ ПРОФЕССОРА
41:41
СТОЛБ
ВВЕДЕНИЕ В СОЦИОГРАФИЮ
ЕЩЕ ОДНА ТРАДИЦИЯ
ЧЕРНАЯ ДЫРА СЛОВА
ТЕАТР
ТРОЕ
СО-МНЕНИЕ
ПРОТАГОНОМ
СКУЧНАЯ ЖИЗНЬ
НЕПОБЕДИМАЯ ПОКОРНОСТЬ
ПРИНЦИП ИСКЛЮЧЕНИЯ
ГИБЕЛЬ УВАГОТО
ПУТЬ
СТРАННЫЕ ЛЮДИ
ПУТЕШЕСТВИЕ В КИОТО
АНАЛИТИК
ДЯДЯ С ПРОФАННОГО ПЕРЕУЛКА
ФИЛОСОФИЯ В КАЖДОМ КАРМАНЕ
СЕМАНТИЧЕСКИЙ ПАСЬЯНС
ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ
ЭКСПО
«ТИХАЯ ПРИСТАНЬ»
ФУКУВАДЗЮЦУ МЕСЬЕ БОННЭ
ЕСЛИ ТЫ ПРИДЕШЬ
JETÉE[147]
ЛЮБИМЫЙ ГОРОД
КАК ТАМ ДЕДУШКА В КРАКОВЕ?
ТОНАЛЬНОСТЬ ДЛЯ ОДНОРУКОГО СКРИПАЧА
КАКАЯ СЕГОДНЯ ПОГОДА?
НЕ ТОЛЬКО ПЛОТНИК
СТРАХ
СТАРЫЙ КИТАЕЦ
ПТИЦА ВОМИ
ПТИЦЕЛОВ
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
Вне текста нет ничего. Жак Деррида
У каждого текста свой калибр понимания. Автор
«...немота сущего громче победных фанфар.
Испытание любовью нестерпимо.
Бескорыстие ненависти напрасно.
И лишь вечное добро не принадлежит никому,
кроме каждого из нас...»
Экивока
Два кирпичных забора сдвинулись плечами и создали угол, заросший густой плесенью. Сюда, прячась от потных задов, забрела старая решетчатая садовая скамейка на толстых чугунных ногах. Солнце сюда не заглядывало – зачем? – и в углу было влажно, вонюче и прохладно.
Бродяга дремал на скамейке, прикрывшись кусками слоистых, твердых бумажных афиш и вытянувшись в длину скамьи. Кулаки, как темные спокойные камни, сложенные на груди, поднимались сдавленным прерывистым дыханием. Лицо было прикрыто потертой милицейской фуражкой. На выцветшей тулье жирные мухи лениво занимались любовью.
Арбуз сбросил ноги спящего, разместил с краю свою увесистую тушу, заглянул вниз: выдержат ли подпорки скамьи, задумчиво посмотрел в изъеденную плесенью стену.
Спящий приподнял пальцем козырек фуражки, приоткрыл мутные глаза, сказал вкрадчиво:
– Дам в глаз.
Незыблемая масса Арбуза не шевельнулась, он продолжал равнодушно смотреть в стену. Бродяга, кашляя, сел, отхаркнул на асфальт шматок слизи, спросил:
– Как нашел меня?
– На хрен ты мне сдался, – ответил Арбуз. – Зашел отлить, вижу: Винт давит. Думал приколоть курву. Ладно. Живи.
– Пиво пьешь, – Винт взглянул в обрызганный угол. – Я тебе все отдам. Арбуз. Сукой буду, – сказал неуверенно, искоса поглядывая на Арбуза: рвануть с места нечего было и мечтать. – Сукой буду, Арбуз, все отдам. Мне тут одно дельце светит...
– Не чирикай. Откуда пришел?
– Из Ташкента.
– Зачем?
– Огни большого города, – скривил усмешку Винт. – По музеям походить, по экскурсиям, – под тяжелым взглядом Арбуза тут же сник. – Скучно стало. Рак у меня. Тоска заела... Когда-то была задиристая житуха – как бочка браги – и ни хрена не осталось, самая горстка, последнее дерьмо слить.
Арбуз взглянул в костистое лицо: полуседые космы сосульками закрывали щеки, в глазах недоумение и страх. Искренность, как последнее незвучное слово, казалась спасительной.
– Пошли.
Арбуз легко поднял мясистое тело. Винт выскреб из-под скамьи грязный чемодан, покорно шел следом.
Лиговка плавилась от жары.
Полуодетые люди казались чужими.
Она встретила их в прихожей – шла из кухни в комнату, остановилась посмотреть, когда они входили, и также молча и равнодушно проплыла, неся перед собой небольшой округлый живот. Винт окинул острым взглядом прихожую, ее незаинтересованное благосостояние, – несколько разных, одинаково старых и негодных пальто на вешалке, как будто люди, жившие здесь, бросали зимнюю одежду и отлетали в вечнолетние края, непарные лыжи, велосипед без седла и руля, сумка на колесах, – далее становилось неинтересно, и Винт кивнул вслед ушедшей, догадавшись, что она ничья.
– Это кто? Аппетитная девчушка. Еще не на сносях. Можно использовать. С тыла. На пару смычков.
От удара Винт утробно крякнул, ухватил руками брюхо, глаза выпучились, изо рта потекла слюна.
– А-а-а, – застонал он, оседая. Арбуз поднял его, прислонил к двери, смотрел в белесые глаза, дождался осмысленности.
– Здесь, – сказал он тяжелым скучным голосом, – никому не говорят гадостей. Здесь, – повторил Арбуз, ворочая глухую злобу непонятно к кому, – с человеком общаются деликатно.
– Понял, – Винт сглотнул боль. – У меня печень. Рак.
– Ну и дурак, – ответил Арбуз, отлепил Винта от двери и, поддерживая, провел в большую комнату, толкнул плечом дверь, бережно усадил в низкое, в хлам рваное кресло. Винт откинулся затылком на спинку, тяжело дышал, закрыв глаза.
– Кто это? – услышал он мягкий чистый голос.
– Мой прежний подельник, – отвечал Арбуз. – Бывший вор. Рецидивист. Раз пять зону топтал. Приполз умирать – по третьему разряду в морге для нищих. Будет жить здесь, пока не помрет. Рак печени. Если можешь, Гаутама, облегчи его.
– Легкая боль – псевдоним радости, – отвечал тот же чистый, и теперь насмешливый голос. – Что у него на голове? Убери это.
– Милицейская фуражка, – сказал Арбуз, брезгливо взял фуражку и бросил к порогу – инкубатор блох. Поговори с ним. Я пойду, посмотрю, чем его накормить.
Пол скрипнул под ногами Арбуза. Винт открыл глаза. Через всю комнату поперек открытого окна висел гамак – на больших крючьях, вбитых в стены. В гамаке с книгой в руках восседал ярко-блондинистый юноша, – его лицо в святой идиотической простоте было обращено на Винта.
– Кто ты?
– Перечислить статьи уголовки? – усмехнулся Винт: боль в животе медленно сворачивалась, втягиваясь сама в себя.
– Забудь эти статьи. Другие сочинили, а тебе отвечать? – странно заговорил Гаутама. – Ты узнай, кто ты теперь.
– Я человек, – неуверенно произнес Винт, удивляясь: глаза сидящего в гамаке притягивали и манили, как два самостоятельных непонятных существа.
– Кто тебе сказал? В справке об освобождении написано? Человека не держат в темницах. Человек свободен...
– Я человек, – упрямо повторил Винт.
– Еще раз, я не услышал.
– Я человек, – громко и сердито сказал Винт.
– Повторяй эти слова, когда пойдешь по пути желаемого. Останавливайся и повторяй. Усиливайся понять, что они значат. Путь долог, избавление длительно, награда велика. Сегодня твое сознание – бессчетное стадо жадных грязных обезьян. Каждый день расставайся с одной из них, и когда-нибудь наступит утро твоей пустоты и свежести, и когда ты станешь готов к приятию совершенной истины добра, тогда ты забудешь о том, что ты человек, ты станешь им...
Винт вслушивался в чистый голос, напоминавший что-то странно забытое, – боль в животе исчезала, сменяясь предчувствием голода.
Из кухни вплывали нежные запахи.
Винт ел жадно, со страстной благодарностью. Арбуз ласково смотрел, как Винт поглощает мясо с молодым упругим картофелем, и горестно покачивал головой.
– До чего человека довели эти мерзавцы, – оборачивался Арбуз к беременной девушке, она тут же, за другим столом, стоя, размешивала тесто в большой кастрюле. – Помню, великий русский поэт Грибоедов говорил: «На всех советских есть особый отпечаток». Это состояние голодной зависти, ненасытимое страдание дефицита...
Винт с удивлением косился на Арбуза – его возвышенные речи не были в родстве с прежней захудалой преступной жизнью.
Девушка улыбалась, вслушиваясь в собственные мысли.
– Ты зови ее тремя именами, – наставлял Арбуз. – Утром она Сударыня. Запомнил? Встретишь в коридоре: «Доброе утро, Сударыня, что прикажете делать?» Понял? И все – ты понял меня? – все, что она скажет, исполнять немедленно. Даже если она предложит выйти в окно – выходи. И упаси тебя случайно приставать с ненужными и глупыми разговорами и вопросами. Днем ты говоришь: «Добрый день, Госпожа, что прикажете исполнить?» Вечером: «Добрый вечер, Принцесса, вы мною сегодня довольны?»
– А если я перепутаю имена? – Винт сыто щурился.
Арбуз поднял огромный кулак.
– Понял, – кивнул Винт.
– Если она сама соизволит обратиться к тебе с вопросом или разговором, – стоять спокойно, опустив руки и глядя вниз, не поднимая глаз.
– Ясно, – кивал Винт, – не попадаться на глаза. Как на зоне.
– Вечером, – продолжал наставлять Арбуз, – мы собираемся в комнате Гаутамы. Это называется «кофейные вечера». У камина, он стоит слева от двери. В холодные вечера мы раскочегариваем камин мебелью со свалки. В доме нет парового отопления, его отключили. И тогда – свободный разговор в рамках этикета. Никакой пошлости, никакого фекального юмора, только мудрые, взвешенные суждения...
– Тогда мне придется молчать, – хмыкнул Винт.
– Молчание тоже должно быть умным. Мы научим тебя молчать многозначительно. Научим и какому-нибудь полезному домашнему ремеслу. Например, Гаутама умеет плести модные сеточки для дамских волос. Дювалье – ты его скоро узнаешь – он на все руки мастеровит, он тебя научит ксивному делу. Время сейчас жгучее – разные документы нужны разным людям. Разгул делопроизводства.
– Мне бы какой дипломчик, – мечтательно поинтересовался Винт.
– Любой, – пообещал Арбуз. – Хочешь, – диплом академика, хочешь – космонавта.
– Не-е, – мотнул головой Винт, – это жирно, стошнит. Мне диплом врача и ксиву с пропиской. Я бы устроился в поликлинику. Всякие лекарства для печени.
– Ты знаешь, Госпожа, – обернулся Арбуз, – этот парень отзвонил три срока за мелкое воровство... или четыре?
– Всего шесть по разным статьям, – уточнил Винт.
– Значит, ветеран. Пора медаль вешать. Такой вот, дурачок, не мог сразу миллион украсть.
– Ты чего, Арбуз? – обиделся за свой престиж Винт. – Будь у меня в те годы партбилет, я бы десять миллионов от казны отслюнявил.
– Обойдешься без партбилета. Чем беднее граждане, тем богаче государство. Или наоборот – не помню. А все равно дурачок, что под старость лет остался без миллиона. А ведь какой человек был! – Арбуз снова говорил Госпоже. – Какие дела мы могли провернуть, а?
– Н-да, – Винт от сытости и благодушия готов был заплакать. – Были перышки, были крылышки. Заземлили меня и вот... – Винт всхлипнул.
– Здесь не плачут, – негромко сказала Госпожа.
Бродяга вытер набежавшую слезу.
– Не буду, – сказал он покорно. Потянулся к табуретке, взял свою фуражку, из-под подкладки достал смятую папиросину.
– Здесь не курят, – снова послышался голос девушки, и Винт испуганно зажал папиросу в кулаке.
– Можно ему на лестнице покурить? – попросил Арбуз.
– Пусть покурит, пока совсем не бросит курить. День без табака, год без табака, жизнь без табака...
– Не пить, не курить и не целоваться – так и губы ссохнутся, – напомнил Винт.
Выходя следом за Арбузом, он оглянулся: Госпожа – круглолицая, с золотистыми распущенными волосами, с красивыми сочными губами, насмешливо взглянула на бродягу.
Они стояли на лестничной площадке. Было тихо и спокойно. Винт с жадной злобой затягивался дымом.
– Мы в доме одни, – суховато и без обиды объяснял Арбуз. – Госпожа, Гаутама, Дювалье, я, а теперь и ты. Через месяц-другой дом сломают.
– Как раз к осени, – кивнул Винт, – куда денетесь?
Арбуз пожал плечами.
– А я умру к осени, – Винт обреченно отшвырнул окурок.
– Больница...
– Не-е, – качнул Винт лохматой головой, – больница не для меня. Я боюсь больниц. В Москве один врач сказал: тебе осталось месяца три-четыре. Високосный год. Многие умрут. Может быть, все умрут. И я тоже. Печень – ни к хренам. В поезде прихватило. Выл, как пес.
– Поговори с Гаутамой, он все знает о здоровье, – физическом, духовном, душевном и сексуальном... Пойдем – помоешься, я определю тебе место проживания.
– Мне бы нары у окна с видом на свободу, – дрогнувшим голосом пропел Винт.
После холодного душа, чистый, в глаженом чужом белье. Винт блаженствовал в одной из комнат на матрасе на полу, раскинувшись руками и ногами, и бездумно и сонно глазел в серый потолок в трещинах.
Дювалье, лысоватый быстрый живчик и, судя по виду, плут и мошенник, облапошник, появился сразу и незаметно. Винт и глазом не моргнул, а Дювалье сидел на матрасе и уставился острыми, неопределенного окраса глазами в лицо бродяги.
– Рассказывай! – Дювалье дернул подбородком, подмигнул.
Винт отодвинулся.
– Валяй, рассказывай. Как здесь появился? Откуда пришел и куда направляешься.
– Ты чо, стукнутый?
– Ага, – кивнул Дювалье, – у меня справка. Здесь все такие. Мы и тебе справку нарисуем. Пригодится. От ментов отмазываться. Ну, рассказывай.
– Ну... это... лежу я на скамейке, отдыхаю. Подходит Арбуз, говорит: пойдем. Я и пошел.
– А потом куда?
– Никуда.
– Это хорошо, – обрадовался Дювалье. – Самый удобный человек, которому некуда идти. Ясно! – Дювалье шумно ударил себя ладонью по колену, потер. – Болит. Ночью дождь будет. К дождю всегда болит. Потрогай. – Дювалье взял руку Винта, приложил к своему колену, – пластмасса. Заменили. В футбол играл. Раздробил на первенстве клуба. Потом спился. Попал к Арбузу.
Все это Дювалье выпалил и тут же исчез и через секунду появился: в одной руке был огурец, в другой – большой шприц с длинной иглой.
– Ты чо? – Винт испуганно прижался к стене.
– Смотри сюда! – Дювалье сел на матрас, всадил иглу в огурец и медленно надавил на поршень, – вода из шприца уходила в огурец. – Понял? – Дювалье сунул огурец в руку Винта. – Тяжелее грамм на сто. Вот так. Завтра со мной пойдешь в магазин. Будем колоть огурцы. Ополовинимся с продавцом. До обеда справимся, понял? – Дювалье отобрал огурец и снова исчез.
Винт удивился и уснул. Ему снилось большое васильковое пространство. Он шел по небесному полю сизых васильков за руку с рыжеволосой девчонкой, улыбался, как в детстве, а девчушка говорила ему ласково и вкрадчиво, как кошка: «Хорошо-то как, Ваня! Правда, хорошо?» Винт молча шел, посматривал на небо и думал о хорошей жизни, которая никогда не наступит.
Пробудило его пустое гулкое жужжание в мутной тишине. Винт резко проснулся. Сердце билось испуганно, быстро. Над ним стоял Дювалье с лысенькой улыбкой и протягивал механическую заводную бритву.
– Побрейся, надень рубашку и на третий гонг приходи.
Винт сел и закашлялся: грудь ломило тупой болью, на глазах от натуги выступали слезы.
– Мой чемодан, – проговорил он сквозь кашель.
Дювалье показал в угол комнаты. Там были свалены вещи Винта: брюки, сандалии, рубашка, майка, все грязное, там же на чемодане, как на могильном холмике погребенного прошлого, лежала милицейская фуражка.
Винт поводил бритвой по щекам, бритва жужжала. Он оделся в выданное ему, порылся в чемодане, нашел початую бутылку водки, сунул в карман, вышел в коридор. Дверь большой комнаты была открыта, там чувствовались люди. Винт заглянул: слева от двери в углу от пола поднимался белый изразцовый камин, прямо у окна в гамаке возлежал Гаутама, лицо его было равнодушно-радостно, по розовым аскетически щекам сбегал на подбородок светлый пушок. За столом сидела Принцесса, торжественно-милая, рядом с ней быстрый Дювалье и скалоподобный Арбуз.
Прозвучал протяжный томительный гонг – это Гаутама дернул за веревку у окна, и молоток ударил висящий у камина таз. Винт вошел, робко приблизился к столу, поставил бутылку. Гаутама, далеко потянувшись, как безразмерная змея, взял пальцами бутылку за горлышко, так же далеко вытянулся к открытому окну и опустил бутылку вниз. Послышался гулкий хлопок.
– Ты чо? – сморщился от обиды Винт. – Ты чо, курва?
Арбуз дернул его за руку, и Винт плюхнулся на стул.
– Здесь не курят, не пьют алкоголя, не ругаются нехорошими словами, – лениво произнес Арбуз.
– Хочу домой, – жалобно попросился Винт, и все засмеялись.
– Где твой дом? – спросил Дювалье. – Пансионат бывших уголовников? Санаторий партийных активистов? Твой дом – здесь, с нами. Только здесь ты найдешь свое подлинное счастье. Если ты знаешь, что это такое и если ты его достоин.
Винт наблюдал за руками Принцессы. Белые, тонкие, нежные, и сама она была спокойна, даже равнодушна ко всему, ничего не видела вокруг, а смотрела внутрь себя, на дюны воспоминаний, на песок памяти и прислушивалась к немолчному шепоту волн: где ты?
Ее руки, тонкие в запястьях, длинные в пальцах, жили сами по себе. Из большой фарфоровой посудины с замысловатой крышкой с множеством выпуклостей, изображавших фрукты и овощи, она раскладывала по тарелкам печеный картофель с мясом, тут же на тарелках лежали огурцы, помидоры, петрушка, сельдерей и еще какие-то неизвестные Винту травы.
От стола исходил одуряющий запах, напоминавший колониальные страны, туземные вылазки и всякую чушь, обрывки человеческой истории, загадочно мельтешившие в голове Винта. Вероятно, это было от присутствия Принцессы, от неведомой ее натуры, от могучего тока энергии, излучаемой Гаутамой, – он также был незаинтересован вокруг себя, перед ним лежал на тарелке на коленях пучок какой-то фиолетовой травы. Гаутама задумчиво брал стебелек, совал в рот, размеренно жевал, запивая из проткнутой банки кокосовым молоком.
И прежде жизнь казалась Винту, бродяге-ветерану, весьма и весьма глуповатым занятием, но здесь, наклонившись над едой, которая не приносила ни удовольствия, ни насыщения, все происходящее было похоже на сумасшедший сон, и Винт чувствовал, как под сердцем натекает тоска. Ей не было имени и причины, тоска пришла из других пространств, из неведомых жизней, где печаль преходяща, а радость бессрочна; где дети мудры, а старики независтливы, и где женщины велики в своей нежности и где, как чувствовал Винт, ему никогда не бывать.
Ели молча, будто иностранцы в благотворительной столовой, и лишь изредка обращались со смешными просьбами:
– Месье Дювалье, будьте любезны, передайте мне ножичек.
– Сеньор Арбуз, не позволите ли ножичек обратно?
Наконец, поевши, Дювалье сложил тарелки стопкой и вынес посуду на кухню, а из кухни прикатил тележку с чашками и кофейник, какого Винт давно не видал – большой, медный, блестящий нежным отблеском осенней или вечерней зари.
Винт смотрел дальше, он уверился, что попал к сумасшедшим и теперь соображал, как бы улизнуть, прихватив заодно что-нибудь ценное.
Гаутама кофе не пил, следуя запретам мировоззрения или чего-то еще – Винт не понимал – и вместо кофе читал остальным свои толкования на философию, отчего Винт клонился ко сну, но Дювалье и Арбуз таращились, будто что-то просекали в узловатых рассуждениях длинноволосого проповедника, и кивали, соглашаясь.
– Эти люди, – говорил Гаутама о неведомых сообществах, – взращивают натуру свою на философии любви, на той почве культуры, где только и может взрасти в предельный рост и в размах полноты человеческая сущность, если она уже в натальный период не изуродована социальными условиями. В самом общем смысле культура – это вся полнота наследственной, социальной, исторической информации в целом социуме или в отдельных его представителях... В России если она не отомрет и не зачахнет в остаточном большевизме – почва духовной культуры очень тонка, и большим деревам на ней не подняться и не удержаться, и пока лишь жухлые прошлогодние сорняки да молодая зеленая колючая поросль травы составляют ее пейзаж...
Перед сном в комнату Винта пришел Арбуз со стулом, сел посередине, уверенно-спокойный, будто знал многое такое, что никому неведомо.
– Слушай сюда, – приказал Арбуз. – Завтра пойдешь со мною по пригородным электричкам. Собирать дань жалости и милосердия.
– Меня Дювалье берет делать огуречные уколы.
– Отменяется. Пойдешь со мной. Проведем инспекцию. Потом я тебя приспособлю к нищенству. А то, говорят, на электричках появились какие-то самозванцы... Бедным в нашем отечестве предстоит возрасти в массе и ничтожестве, и когда их станет подавляющее большинство, ты к этому времени будешь профессионалом нищенства. Или ницшеанства, – усмехнулся Арбуз.
– Может, лучше у церкви поторчать? Медяшки подают.
– Там тебе морду наквасят. У них своя команда. Ты пойдешь на мои рейсы. Заклеим тебе глаз, перекосим хлебало, костыль в руки и – с Богом. Ну-ка, повтори за мной: «Граждане милосердные, подайте бездомному калеке!»
Винт покорно и уныло повторил. Арбуз слушал, склонив голову набок.
– Худо, – решил Арбуз, – очень скверно. Прошение о милостыне должно быть несколько ироничным, чтоб царапнуть самолюбие дающего. Помню, ты был актером, и довольно приличным. И такие данные по свету растерял. Помнишь наши гастроли по Крыму? Ничего. Малость подрочишься, выучишь пару слезных причитаний.
– Там милиция. Боюсь, заметут...
– Боится, – хмыкнул Арбуз, – тоже мне целка-невидимка. Утром тебе Дювалье торжественно вручит паспорт на имя Александра Васильевича Суворова, и все будет тип-топ. С каждого рейса возьмешь по семнадцать процентов на личные расходы. Остальное – сюда. Зимой твой процент – четвертина, понял? Ну что ты на меня уставился? Все будешь делать как надо, и будет полный порядок. Накопишь денежку, энную суммочку, пойдешь к частному врачу, он даст импортное лекарство по ценам черного рынка, поправишь легкие, печень и что там у тебя еще. А потом купим тебе кооперативную квартиру и даже – женим. Если будешь вести себя хорошо. Ты хочешь жениться. Винт? По глазам вижу – хочешь. Ты каких предпочитаешь – блондинок или сивеньких? Полноватых, в теле или похудее? Блондинки холоднее, зато сивенькие – покорнее. Полноватые жарче, зато худощавые – эмоциональнее, в постели потеют и повизгивают... Ну ладно, спи. – Арбуз величественно-небрежно встал, возвышаясь. – Помни: у нас здесь распорядок. От него нельзя отступить. И наступать на него тоже. Иначе – наказание. Суггестивная реконструкция личности. Гаутама это делает профессионально. Можешь на ночь покурить на лестнице... А вообще мы против всяких чум двадцатого столетия, – алкоголя, наркотиков, табака, идеологии...
Винт спал беспокойно. Ему снова снилось васильковое поле, и во сне приходили слезы, такие чистые, такие светлые.
Нищий был отвратительно ненатурален. Арбуз, сидевший у окна вагона, брезгливо поводил носом, презрительно кривил полные свои губы в сардонической усмешке. Небритая, тупая, скверная морда нищего никак не вязалась с поношенным, но приличным коричневым пиджаком и рубашкой. Нищий на костылях продвигался по проходу, останавливался, поворачиваясь на стороны, к сидящим людям, принимал в ладонь редкую медь и снова двигался к следующей скамейке вагона.
Арбуз старательно отвернулся и стал внимательно смотреть в окно. Подъезжали к городу. Воздух, втекавший в окно вагона, становился вонючее, как будто исходил из огромной газовой камеры.
Винт и Арбуз вышли на перрон. Нищий был немного впереди. Арбуз прибавил шагу. Винт засеменил рядом. Когда толпа повернула налево к выходу из вокзала, Арбуз в три шага догнал нищего, крепко взял за локоть. С другой стороны прижался Винт.
– Впе-ред, – тихо сказал Арбуз, повел нищего в сторону.
– Мужики, вы что? – нищий испуганно завертел головой.
– Тихо, падла, тихо, – негромко пригрозил Арбуз.
Они привели его к скамейке в углу кирпичных заборов. Арбуз вытащил из-под мышек нищего декоративные костыли, взял за нижние палки, размахнулся. От удара о вершие забора костыли брызнули щепками. Нищий сморщился, собираясь заплакать, но под суровым взглядом Арбуза принял прежнее испуганное выражение небритого лица. Он еще больше испугался, когда Винт, повинуясь движению арбузовых бровей, обшмонал нищего, вытащил из карманов несколько смятых денежных знаков, пару толстых кошельков с медными и белыми монетами. Передал Арбузу, тот опустил добычу в оттопыренные карманы широких штанов.
– Ребята, хоть на пиво оставьте, – захныкал нищий.
– Где Культя? – сурово спросил Арбуз.
– Какой Культя? Я не знаю, – нищий упорно смотрел в сторону.
– Врешь, гад. Если узнаю, что вы с ним что-то сделали, всю вашу самодеятельность разнесу, понял?
– Культя бросил якорь в Волхове. Точно знаю. Сторожем на склад устроился.
– Ладно. Я тебе говорил, на каких рейсах тебе разрешено?
– Ну-у, Арбуз, – потянул нищий, – там же народу с гулькин хер.
– Говорил? – еще жестче спросил Арбуз.
– Ну, говорил.
– Это и запомни. Дважды не повторяю. – Арбуз возложил свою тяжелую длань на плечо нищего. – Смотри сюда. Это Винт. Зарисуй на память. Он на моих ветках работать будет, понял? Если ты, сука, его подложишь ментам – долго умирать будешь.
– Давай хоть на половине сойдемся, а, Арбуз?
– Экий ты мелочный, – горестно посетовал Арбуз, – ты мне осмеливаешься что-то предлагать?
Нищий пополз по скамейке к краю.
– Народ нынче пошел, – продолжал Арбуз, – мелкий народ. Жадный и пузатый. Сними свои буржуазные одежды, – Арбуз подергал нищего за лацкан пиджака. – Они оскорбляют эстетические чувства дающих милосердных.
Вечером Дювалье и Арбуз приспосабливали Винта к рейсам. Винт, скособочившись, ковылял по комнате в трусах футбольного фасона. Ноги его были скрючены, кожаные ремешки охватывали голени ниже колен, а выше колен ремешки стягивались пружинами так, что ноги оставались полусогнутыми.
– Левую немного подворачивай вовнутрь, – советовал Дювалье. – Смелее, Винт, ты же прирожденный артист! А сейчас ты жертва полиомиелита. Тебе неудобно и стыдно своего уродства, стыдно за общество. Потому что все болезни – социального происхождения. Лицо! Такие лица нищие не носят. Ишь ты, интеллектуал хренов! Лицу следует быть скорбным и трогающим. Скорби, Винт, скорби от собственного несовершенства. Ты же социально унижен и социально оскорблен. Так! Вот теперь немного убедительнее. Теперь посмотри вбок и вверх. Не влезай в глаза дающего, смотри в сторону. Людям стыдно подавать милостыню. Милосердие всегда стыдно. Если клиент колеблется, не напрягай его своим нытьем. Он подаст в другой раз и другому. Еще пройдись. Отрабатывай походку. Она должна быть одновременно плавной и дискретной. Плавность – в векторе твоего движения, а дискретность в твоих попытках перейти из одной фазы движения в другую. Выражение лица должно противоречить высказыванию тела. Ты телом своим должен говорить всем, что с каждым из них может случиться такое, и еще худшее. А лицо твое должно напоминать, что лишь милосердие избавляет от ударов судьбы...
Винт ковылял от двери и обратно. Улыбался. Ему почему-то нравилось предстоящее поприще. Прожив жизнь неудачником нищей державы, он всегда ощущал людей, как несчастных родственников, жалел их и теперь, готовясь себя предать людской жалости, казалось, возвращал долги.
– Трудно? – спрашивал Арбуз. – Ничего, пару дней походишь кривоногий, потом привыкнешь. В воскресенье пойдем на рейс. Три часа туда и три обратно. Если постараешься, червонец наберешь. На меня не смотри и не оглядывайся, я стану наблюдать со стороны. Смотреть, где ты проколешься. Потом подшлифуем технику. Как у него с документами? – Арбуз посмотрел на Дювалье. Тот вышел, вернулся с паспортом и пенсионной книжкой.
– Похож, – Арбуз переводил взгляд с фотографии на Винта, полистал. – Теперь ты Суворов Александр Васильевич... так... может, его надо было сделать Кутузовым?
– Нет, – сказал Дювалье, – для Кутузова он жидковат.
– Так... родился... запомни место своего рождения... выдан... пенсионная книжка... вторая группа инвалидности... нерабочая... Поздравляю, Александр Васильевич, держи свои ксивы. Думаю, ты не станешь требовать пенсию от соцстраха. Молодец, ты и без этого напуган. Не надейся на доброту государства. – Арбуз смотрел, как Винт, сидя на матрасе, отстегивает амуницию. – Всегда рассчитывай только на себя. Документы не суй кому не попадя, понял? Молодец.
Дювалье перетащил свою постель в комнату Винта, потому что Арбуз, разделявший жилище с Дювалье, страшно храпел во сне и тяжело ворочался.
– А ты не храпишь? – спросил Дювалье.
– Я вздыхаю во сне и плачу, потому что скоро умру.
– Откуда ты знаешь, – равнодушно удивился Дювалье. – Болезнь твоя может уйти, как и пришла. Незаметно. Если ты забудешь о ней. Несчастье – как любовь: когда мы забываем о нем, она забывает о нас.
– Умру, – радостно признал Винт, – даже если болезнь уйдет. Я стал задумываться о жизни. Это не к добру.
– Зря ты, – Дювалье положил матрас в угол, сел. – Про жизнь думать совсем не больно. Весело думать про жизнь. Я про себя всю жизнь решил. Теперь она меня как будто не касается. Я никому не должен. Мне никто не должен. Никто никому ничего никогда не должен. Все мы свободны от долгов и от будущего.
