Текст книги "Созерцатель"
Автор книги: Игорь Адамацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 72 страниц)
– Ну, дорогой мой, – нахмурился Борисов, – это уж вы не в ту сторону.
– Именно в ту! – подхватил, восторгаясь собой, Пономарев. – Например, недавно я провел эксперимент по пересадке серого вещества. Знаете, больницы, делающие аборты, дают иногда интереснейший материал. Так вот, я пересадил мозг человеческого эмбриона взрослой крысе.
– Ну? – прихватил дыхание Борисов.
– Прихожу дня через два и вижу: крыса эта так пристально, внимательно, с такой умильной мордочкой смотрит на меня и вдруг произносит: па – па. Представляете?
– Жуть какая-то, – передернулся Борисов. – Неужели это возможно?
Виктор Петрович молча и многозначительно вздохнул.
– Понимаю, – согласился Борисов.
– Вот именно, – подтвердил Виктор Петрович, – этим и объясняется мой интерес к вашим исследованиям в биоэнергетике. Я могу лишь предвидеть такие возможности! такие возможности!.. Простите, а вот это все... ваши основные занятия?
– Отнюдь, Виктор Петрович, отнюдь. В миру, как говорится, я литературовед. Критик. Доктор литературы и всякое такое. Для меня, как однажды пошутил Антон Павлович, именно литература – любовница. Грешен, каюсь, пристрастен к поэзии звука, к стихам смысла, к стихии красоты и эстетики, – зарапортовался он. – Грешен, каюсь... Сам с наслаждением версифицирую... Нельзя ли мою любовницу познакомить с вашей законной супругой? – Он повернулся корпусом и склонив слегка голову набок, весело-напряженно созерцал плотное, крепкое, литое лицо собеседника.
– А почему бы вам не поступить обычным порядком? Предложите свои стихи какому-нибудь журналу. Или – в ассоциацию молодого литератора?
– Уважаемый Борис Борисович, дорогой мой, – мягко и навязчиво произнес Виктор Петрович и сделал движение ласково дотронуться до рукава Борисова. – Где и когда вы видели или слышали, чтобы в нашем столетии, особенно, в конце его, в таком смутном конце его, когда вы наблюдали, чтобы талант так сразу! вдруг! становился понятен людям, обладающим традиционным, тривиальным мышлением? Талант, более чем что-либо иное, нуждается в литературном благословении, не так ли? Иными словами, ему нужна поддержка как крохотному росточку, который может развиться в прекрасный рододендрит...
– Да, – вздохнул Борис Борисович, – пожалуй, вы недалеки от истины. Это особенно заметно по нашему клубу, – еще раз вздохнул он.
– Вот видите! —обрадовался поддержкой Виктор Петрович. – Я вообще – похвастаюсь – недалек и не только от истины... И, наверное, в вашем литературном клубе особенно бросается в глаза неустроенность таланта... Талант – это дитя, – вздохнул Виктор Петрович, – ему нужны витамины и ласка.
– М-да, – промурлыкал Борисов. – Но, с другой стороны, талант должен обладать некоей пробивной силой, чтобы утвердиться в качестве таланта. Если он жизнедеятелен...
– В качестве дитяти-то? Тогда это будет не талант, – ухмыльнулся Виктор Петрович, – а это будет нахал. Именно таким вот образом все и утверждается в жизни... Мне, конечно, не специалисту, а любителю, трудно судить об этом определенно. В своих исследованиях я абстрагируюсь от конкретной личности и сосредотачиваюсь на проблемах общих, на этнопатологии в целом, – возносился в пафосе Виктор Петрович и сам себе удивлялся, как это у него происходит ладно да ловко, будто слова сами сыпятся. – Это не исключает, конечно, не исключает, совсем не исключает... Наоборот, – пробормотал он как бы про себя. – Талант и этнопатология – неразрывные стороны одной души... Так как насчет моей любовницы и вашей жены? Будем знакомить или не будем знакомить? Я могу показать вашему клубу и стихи свои. И другие мысли, но мне, главное, присутствовать, а? Это очень помогло бы моим основным занятиям и побочным, и моему, простите, хобби. Так сказать, beguin[98]. Ибо, как я догадываюсь, многие патологические склонности нации ярче всего проявляются в искусстве, которое, говорят, кумулирует нравственные ценности. Иными словами, собирает их в фокусе. То есть не в фокусе, как в ловкости рук, а в некоем, так сказать центре...
– Пожалуй... – произнес раздумчиво Борисов и посмотрел в небо. – Скоро дождь соберется. У нас в клубе демократическая система. Вам необходимо придти и обратиться к начальнику поэтической секции, или прямо в правление – есть у нас и такое. Там люди умудренные. Они прочтут ваши стихи и скажут, что следует... Далее – вы сами определитесь, что и как... Скажите, вы давно пишите стихи, – равнодушно поинтересовался Борисов, – так сказать, грешите поэзией и с поэзией?
– С детства, – обрадовался Виктор Петрович, и светлые глаза его заблестели, затуманились влагой, человек свободен верить или не верить, это все равно. Но как только я научился произносить слова, я начал говорить стихами. Причем, сразу нецензурными виршами, – виновато улыбнулся он. Родители мои, люди интеллигентные, грамотные, так сказать, на уровне и даже на высшем уровне, они сперва пришли в оторопь, затем в отчаяние, а затем папаша успокоил. Надолго... А потом я пошел в школу и там выучился говорить прозой. Приличными словами. Вот такие пироги...
– Забавно, – с улыбкой покачал головой Борисов. – Очень забавно. И сами вы шутник первостатейный, как я погляжу. И отчего такое?
– Поясняю, – снова обрадовался Виктор Петрович. – Мамаша моя во время беременности часто ездила в общественном транспорте, общалась по роду работы с людьми, слышала какие-то не очень красивые, но выразительные слова, вот это мне и передалось... Иногда, как вспомню, так уныние берет, сколько мне в детстве довелось. Прямо как похмелье в чужом пиру.
– Трудно вам придется... А стихи у вас только нецензурные?
– Да, в некотором роде, фольклор... Я пытался как-то избавиться от наваждения. Но это как проклятие. Да и у всех наших, и кто здесь, и кто там, за границей – матерятся, почем зря... А я как заговорю стихами, так и пошло-поехало, – самому слушать совестно. Иными словами, стыдно слушать. Но возможно я не совсем точно выразился про нецензурное. Я имел в виду, что основная тематика моей лирики, то есть моей поэзии, так сказать, мотивы лирики, – это религия, секс и политика.
– Это то самое, – добродушно и вежливо хохотнул Борисов, чувствуя непривычную себе приязнь и привязанность к этому трогательному человеку. – То самое. Мне жаль вас.
– Вы полагаете, мой случай безнадежен?
– По крайней мере, в ближайшее столетие.
– Ай-яй-яй, что же делать? – огорчился Виктор Петрович.
– Попытайтесь поговорить в клубе с начальниками. Они что-нибудь посоветуют. Вы знаете, где наш клуб?
– Вы сами давеча обмолвились. На улице Петра Крестителя.
– Тогда договорились, – Борисов поднялся со скамейки и протянул большую плотную руку. – Мне пора. Коллеги ждут.
Виктор Петрович долго смотрел ему вслед, затем задумчиво и неторопясь направился к выходу. Аллеи и дорожки парка были пусты, изредка проходила какая-нибудь старушка, держась за поручень детской коляски, чтобы не упасть. Иногда в глубине среди деревьев, как тени чужого сна, проплывали фигуры молодых людей, видимо, больных, потому что они проплывали обнявшись, чтобы не упасть.
4. Président de séance[99]
Внутренний дворик – тридцать шагов на десять шагов, итого триста квадратных шагов. Посередине сквер – девять умирающих деревьев. Деревья умирают медленно, иногда десятилетиями, а потом долго притворяются живыми. Три скамейки для старушек, которым взбредет в голову выйти подышать, если в их комнатах вдруг станет нестерпимо больно от вони и кухни. А вокруг внутреннего дворика – лица домов со множеством глаз. Одни глаза дремлют, зашторенными веками, другие светятся желтым, розовым, зеленым, третьи – пусты и черны, будто слепы. Окна направлены на человека, держат в перекрестье оконных переплетов. Дома вооружены окнами, как люди глазами.
Пономарев вошел с улицы под круглую арку, низкую, возведенную, видимо, в расчете на длительную осаду, оборону от осаждавших врагов, выглянул во дворик, взглядом пробежал по окнам: справа на уровне земли из окон падал свет. Из парадного входа – он был не парадный, а изначально черный, для слуг и людей низкого звания – тянуло застойным запахом: музы справляли нужду под лестницей.
В большой низкой комнате – стены и потолок облупленные, ждущие, когда грядет удобный момент рухнуть – за столом сидел мрачный человек в очках и с отвращением курил.
– Извините, – сказал Пономарев, войдя и ловко приподнимая шляпу, – я туда попал?
Человек в очках – его лицо в профиль напоминало тупую щербатую бритву – стряхнул пепел на пол и угрюмо изрек, будто гвоздь забил:
– Попали. И вы попали. Все попадем. А куда вы собирались попасть?
– Извините, – снова повторил Пономарев, улыбаясь растерянно-глуповато. – Меня послал Борисов. Представиться клубу литераторов...
– Послал. Хорошо, хоть к нам, – тем же угрюмым голосом и не меняя выражения лица проговорил человек в очках, и даже очки его злобно блеснули при упоминании имени Борисов. – Садитесь и представляйтесь.
Пономарев оценил шутку: стулья вокруг были один ненадежнее другого. Положил шляпу на край грязного, в коричневых и серых пятнах и разводах, стола, рискнул сесть, ожидая всякую минуту, что стул под ним рухнет и развалится с грохотом, поэтому был настороже, готовый тотчас вскочить, рассмеявшись.
– Чем вы занимаетесь? – спросил, уставясь, человек в очках.
– Пишу стихи на темы секса, религии и политики.
– Это видно по вам. А на жизнь чем зарабатываете?
– Я этнопатолог, – весело признался Пономарев. – Разве это жизнь?
– Напрасно, – огорчился человек в очках, – сейчас патология – норма, а норма – как раз патология. Ваша этнопатология – норма или патология?
– Все зависит от вывода, – уклонился от прямого ответа Пономарев. – А вывод, в свою очередь, зависит от совпадения эмпирического и теоретического рядов. И тогда рождается концепция.
– Вы говорите так величаво, будто при этом рождается звезда. Концепций в мире хоть пруд пруди... А ряды совпадают? – едко улыбнулся человек в очках.
– Посмотрим... Так я не об этом... Я о стихах... Извините, но позвольте узнать ваше имя? А то неудобно как-то, не зная, с кем...
– Бонтецки, – представился человек в очках и с иронической важностью кивнул головой. – Егор Иванович. Член правления. Точнее – председатель. Пока – председатель. Пока соратники по перу и по борьбе не отправили в отставку.
– Президент! – неожиданно и резко обрадовался Пономарев. – Можно мне вас называть президентом?
– Как угодно, – равнодушно пожал плечами Бонтецки. – Однако, предупреждаю: я скромный, и не переношу ни словословий, ни словопрений... Так что вы хотите... простите, не расслышал вашего имени... как? Виктор Петрович Пономарев? Очень приятно. Так что вы хотите? Вступить в клуб? А зачем? Только ни слова про одиночество и непонимание. Этим вы никого не удивите. Одиночество присуще всем, а непонимание многим. Да. У нас есть устав. Для нас – как для вселенной законы физики. Хотите принимайте, хотите – нет. Правила игры. Нарушать устав нельзя. И правила приема. Представьте для приема тексты. Двадцать пять стихотворений. Желательно гениальных, чтоб сразу без дураков и в клуб. Не удивляйтесь моей манере разговора. Я добрый. Как кактус, по необходимости одетый в шипы. Так что рискните. Если у вас талант, то почему нет?
– Я проникнусь, – истово и таинственно прошептал Пономарев. – И клянусь...
– Не надо! – поморщился Бонтецки. – Клятвы не приняты. Не клясться – душевный иммунитет. Все люди – клятвопреступники. Изначально... А вы не могли бы в двух словах рассказать о себе, – посмотрел Бонтецки мельком и подозрительно в лицо Пономарева, – где жили, где учились, и всякое такое. Должен же я инициировать вас?
– Ну да, конечно, – предупредительно и охотно согласился Пономарев. Родился далеко отсюда... учился еще дальше...
– Университет?
– Естественно. Другого образования не бывает... Холост, – решительно сказал он и, увидев, что Бонтецки согласно кивнул головой, подтвердил: – Принципиально. Мне так и не удалось разрешить для себя апорию Панурга: женишься – пожалеешь, не женишься – опять же пожалеешь. Они всегда в конце концов вызывают жалость...
– Возраст?
– А лет мне отроду, – улыбнулся Пономарев, – а лет мне отроду... сто пятьдесят четыре...
– Вы мистик! – вяло, без энтузиазма обрадовался Бонтецки. – Это прекрасно. Мистицизм – единственная реальная сила в истории. Мистики наследуют царствие Божие. Которое внутри. Продолжайте, пожалуйста. Когда начали сочинять стихи и зачем вам понадобилось? – Бонтецки явно наслаждался; видно было, что скепсис и ирония – две среды его обитания. – Что послужило толчком – любовь, печаль или просто, – избыток жизненных си? Бешенство «джи-фактора»?
– Я понимаю, – благодарно улыбнулся шутке Пономарев. – Это выросло из игры словами... Но, может быть, и не так. Я чувствую, что ответ не удовлетворит ни вас, ни меня. Скажем так: смутное желание вырастить свое деревце на старой культурной почве...
– Ага! – блеснул очками Бонтецки. – вот вы и добрались до мотивов... Желание иных эстетических и нравственных ценностей. Взамен давно утраченных или фиктивных, или пошлых, тривиальных, банальных, – в этом все дело. Вы правильно сделали, что пришли к нам. У других вам просто нечего делать. Только у нас есть панацея от всеобщего духовного обнищания, – голос Бонтецки как-то снижался, падал и, наконец, зазвучал низким пророческим, одержанным басом. – Половина членов нашего клуба – гении. Впрочем, нет, это я хватил через край. Забыл, что говорю не с внешним человеком. Так что не половина, но процентов... пять – гении. Это точно. Еще столько же – крупные таланты. В масштабах, скажем, Писемского. Каронина-Михайловскойго или мадам Лохвицкой... Остальные – таланты средней руки, но, так сказать, большой средней руки. Скажите, – неожиданно спросил Бонтецки. – Вам не кажется, что в последние времена идиотизм несколько возрос сравнительно с прошлым? Стал каким-то массовым и привычным, вы не находите?
– Это вы к чему? – нервно спросил Пономарев. – Хотя да, конечно. Это бросается в глаза на каждом шагу. Иными словами, – бесконтрольное засилие кретинизма.
– Да, – печально подтвердил довольный Бонтецки. – Мы – последние могикане духовности. Привыкайте к мысли – быть последним могиканином. Вы готовы к этому? Переносить равнодушие чуждых, подвергаться насмешкам завистников, преодолевать бездарность многих. Вы знаете? Нас не любят.
– Догадываюсь... Пусть их, – подыграл Пономарев, – на что нам ихняя любовь? Что им Гекуба и что они Гекубе?
– И нас превратят в собак, – мелькнуло сомнение в очках Бонтецки. – Кто вас рекомендовал в клуб?
– О клубе рассказал Борисов. Он высокого мнения о вашей деятельности. А вообще мой приход сюда – цепь случайностей.
– Гм... Не верю в случайности и вам не советую. Случайность – средство самообмана. Или дубина за углом. Идешь себе, идешь, мотивчик насвистываешь, поворачиваешь за угол, а там тебе – дубиной по башке. И в ваши случайности я не верю. Вы пришли специально...
– Понимаю. Вы не доверяете. И совершенно справедливо. Иначе обманут. Но готов читать стихи. Чтоб доказать преданность музе.
– Не надо! – с откровенным отвращением поморщился Бонтецки и заговорил быстро и коротко, будто рубил чурбачки для самовара. – Семейные праздники. Мамаша-дура ставит крошку-дочку на стул читать рыгающим гостям. Не надо. Вы все сделаете на секции поэзии. Наши поэты любят коллективные читки. Одна из форм нашей работы. Некто глаголет, остальные в рот ему смотрят. Вдруг птичка вылетит. Борисовым не обольщайтесь. Функционер. К тому же – адепт реализма. Это страшно. Реализм поведенческий – средство выживания в идиотическом мире. Реализм творчества – тупик. Вам необходимо врубиться в наши дела. Как в джунгли. Топором ума. Практически. Ходить по инстанциям. Подписывать дурацкие бумажки. Может, удастся ведро краски на ремонт клуба. Все прелести социализации. Понимаю: поэт должен сидеть в олимпийской тиши мансарды и творить возвышенное. Многие так думают. Но у нас творчество – дело личное. Никто не спросит. Каждый сам себя предлагает. Читают для своих. Друзей, знакомых, любовников. А работать – надо. Послушайте, – смягчился он, – а нет ли у вас падчерицы? Жаль. Искренне сочувствую. Ваш облик от этого выиграл бы.
– Чем же мой облик не нравится? – обиделся Пономарев. – Все у меня по канонам.
– По канунам, – уточнил Бонтецки. – Не обижайтесь. Проверка. Это хорошо. Вы – эмоционально. Но вы – по канунам, такие, как вы, всегда являются накануне чего-либо. А потом и не расхлебаешься оттого, что раньше не распознали. По канонам, – проворчал он. – Не люблю хорошеньких. Мужчин и женщин. Первые пройдохи, вторые – лгунишки.
– Voilà du joli![100] – только и мог воскликнуть Пономарев.
– C'est ça! – подтвердил Бонтецки и обернулся в угол комнаты.
Там, в хаосе ломаных стульев, какого-то тряпья, послышался шорох, и оттуда выглянула сытая мордочка крысы. Бонтецки резко сбросил в угол со стола коробок спичек. Крыса исчезла.
– Ручная? – с интересом спросил Пономарев.
– У нас все ручные... А эта – всегда подслушивает.
Взвизгнула и хлопнула входная дверь. Неслышно и торжественно вошло новое лицо, – человек в плаще с фальшпогончиками, в кепочке с фальшукрашениями, в больших очках. Он снял кепочку, обнажив короткие черные волосы, облегавшие голову, как купальная шапочка. Ловкий и чернявый, как черт из коробочки. Человека артистического обычно узнаешь за версту, как бы и во что бы он ни был одет, – в римскую тогу, в пелерину или во фрак и даже в сюртук, – во всем его облике – от макушки до резиновых подошв – тотчас обнаруживаешь изысканность, мимолетную небрежность, легкий нечаянный шарм, что-то тонкое, от чего испытываешь зависть и печаль, что-то такое-этакое, что выдает художественную натуру. Вроде и кепочка-то? Тьфу, а не кепочка! Бросовая вещь. Ни вида в ней, ни самодовольства. Такие кепочки иногда любят мясники окраинных магазинов и водители похоронных автобусов. Так поди ж ты! Оденет такой вот эту самую кепочку и становится она совершенно иной, – осмысленной и задорной.
– Знакомьтесь, – сказал, обрадовавшись, Бонтецки, здороваясь одной рукой с вошедшим, а другой указывая на привставшего. Это Пономарев Гектор Петрович. Поэт и сексопатолог.
– Этнопатолог, – поправил Пономарев. – Виктор Петрович.
– Все едино. А это Дмитрий Булатов, режиссер нашей студии. Профессиональный великий режиссер. Входит в те десять процентов.
Булатов выпрямился струной, чуть слышно ударил каблуками, дернул головой, представляясь, и обратился к Бонтецки.
– Егор Иванович, – начал он с нажимом в голосе, подыгрывая на зрителя, – когда мы подпишем эту бумагу? До каких пор администрация будет нам парить мозги?
– Успокойтесь, Дим, не вибрируйте. Виктор Петрович, наш новый соратник и единомышленник, наш адепт, любезно согласился вспомоществовать по мере своих сил и энергии. Он умеет просачиваться сквозь закрытые двери. Не спорьте, Виктор Петрович, вы умеете-таки просачиваться. Привязываться, валять ваньку, то есть делать то, что необходимо.
– Можно попытаться...
– Видите? Вот и прекрасно. Тут заковыка в том, что мы общаемся с властями – мордастями с помощью бумаг. Мы им – бумаги, они нам – обратно. Мы – снова, они – опять, и так далее... Дима, ничего, что я объясняю Виктору Петровичу ситуацию? Он наш prosellyte et neophyte. Издалека примчался впопыхах и не в силах в момент разобраться, что к чему, пока не отдышался. Запрячь трепетного ланя в телегу. Объясняю, Виктор Петрович. Время от времени, а точнее – постоянно – возникает необходимость в какой-то бумаге, на которой должна стоять печать. Это такой кружок синего или черного цвета в левом нижнем углу бумаги, а в кружке – буквы, название организации, которая поставила печать. Впрочем, все это достаточно известно из литературы. И – подпись ответственного лица. Это только называется так – ответственное, а на самом деле – безответственное. Они безответственные, а мы безответные, – он громко и дробно хохотнул, будто выстрелил.
– Ничего не понимаю, – вздрогнул, помотал головой Пономарев.
– Объясняю, – продолжал вдохновляться Бонтецки. – Правила игры. Власти – мордасти делают вид, будто они ответственные, а на самом деле они никакой ответственности на себя не берут, хотя – в случае неудачи или неприятности всегда отвечает кто-то другой. А мы – безответные в том смысле, что нам не отвечают или отвечают не то, про что спрашиваем. И весь фокус в том, чтобы все-таки получить печать на бумагу.
– Теперь понятно. Но в чем моя задача? К кому привязываться и какого ваньку валять?
– Дима, объясните, пожалуйста.
Булатов отступил на несколько шагов от стола, выпрямился, постучал в воображаемую дверь, вошел в воображаемую комнату, шаркнул, дернул воображаемой головой:
– Здравствуйте, я из клуба!
– Добрый день! – ответил просиявший Пономарев, сообразив, что от него требуется. – Что вы хотите? Присаживайтесь. Я сказал «присаживайтесь», а не «садитесь». А вы прямо так и сели, будто чай пить...
– Вот-вот, – подтвердил Булатов. – Ваша игра в присутственном месте эта точная дозировка искреннего недоумения и упорной наглости... Я пришел подписать бумагу...
– Всего-то? Подпишем, конечно, подпишем. Не сомневайтесь. На следующей неделе. Как только, так сразу.
– Сейчас, – твердо произнес Булатов и сердито заблестел очками.
– Я же вам объяснил, дорогой согражданин, – сладко улыбался Пономарев, ощущая некую возвышающую радость оттого, что может чего-то не разрешить, не позволить, не дать. – Сейчас нельзя. Никак не возможно. Печать у секретаря, а ее нет. Она вывихнула палец и уехала по профсоюзной путевке в дом отдыха с нарушениями органов деторождения.
– Печать у вас в сейфе, – плотоядно промурлыкал Булатов.
– Ну! знаете! Я сам решаю, что у меня есть в сейфе, а чему там не бывать. Я говорю вам русским языком – que le diable t'emporte[101] – оставьте ваш документ и зайдите недели через три! Может быть, к тому времени мы и подпишем. Если ничего не изменится.
– Так нельзя. Я же из клуба!
– Ну и что? А я, простите, из радиопередачи «С добрым утром!» И вы мешаете мне работать! Ну, как, Егор Иванович, пойдет?
– Замечательно! – удовлетворился Бонтецки. – Вы родились ходоком. Чтобы стать доходягой. Ваш опыт этнопатологии многого стоит. Мы будем пользоваться вашим опытом всякий раз, когда нужно будет обхаживать разные конторы и просить, просить, просить...
– А как же мои стихи? Я хотел почитать, заикнулся было Пономарев и подобострастная улыбка выдавилась на его губы.
– Артист! – восхитился Бонтецки. – Будет! – истово закивал он. – Все вам будет, – и высокие стихи, и низкая проза, и все остальное в придачу. Дима, дайте ему документ. Завтра же и пойдете. Как подпишите у начальства, так и стихи начнете читать. Я верю: вы – поэт божьей милостью. Не к лицу нам размениваться на мелочи. Бессмертие у нас в кармане. Каждому по кусочку. Заметьте, – в моем кармане, а не в вашем, – игриво и язвительно рассмеялся Бонтецки. – Это я к тому, чтобы вы особенно-таки не рассчитывали. Но вы – верьте. Верящему воздастся. Ну-у, голубчик, вы уж и разобиделись. Как поэт с праздника, – ласково ворковал он приунывшему Пономареву. – Ну, хотите, вы как-нибудь приедете ко мне домой? Я квартирую в полусобственном доме недалеко от вокзала. Вы придете и всласть начитаете мне своих стихов. Что ж я, по-вашему, вовсе уж замшелый деляга? И мне свойственны визиты к божественной гармонии. Ну-у, договорились?
Удивленный и ошарашенный Пономарев раскланялся и сквозь вонь черного парадного хода вышел во дворик.
В сквере сидели под деревом на лавочке два старика, – глухонемой и слепоглухонемой. Первый держал в своих руках руки второго, загибал на них пальцы, тыкал своими пальцами, что-то объяснял. У слепоглухонемого задралась правая штанина, хвастаясь сползшим синим шерстяным носком.
5. Débandadeur[102]
Левая правая левая правая голова наклонена вперед руки согнуты в локтях и локти прижаты к туловищу щеки вздрагивают, когда ступни опускаются на твердую дорожку парка скользят по мокрым красным листьям как будто бежишь по лужицам крови и живот вздрагивает не надо полнеть отказаться от мучного меньше пить тибетская диета, а девочка была хороша да не наша маша и вечный бег надо ехать в москву разгонять тоску третий большой круг парка а товарищей на верху надо убеждать что мы не такие мы другие неплохо б к самым верхним товарищам у нас все так делается берется трубка телефона какой свежий воздух взять бы путевку в репино и говорят так мол и так мол это дело большой и сугубой социальной и политической важности издать бы роман свой тиражом этак тысяч в двести уууу но это видимо не в протык тык тык теперь налево вот и беседка постарела милая пока я бегал год за годом век за веком шаг за шагом толчок за толчком левая правая председатель черт бы его побрал с ним надо ухо востро и хвост ружьем пушкой пистолетом вилами кого бы другого попокладистей осень осень природы жизни человечества на юг на юг как птицы улетные ле ле ле ле ва я пра пра пра пра ва я вы шел зай чик по гу лять вот и мост там за поворотам четвертый круг там та ра рам не забыть редакционным барышням анекдот поведать кому повем печаль мою говорит мужик золотой рыбке хочу чтоб мой прибор был до земли хорошо отвечает рыбка и отрезала ему ноги что то память стала слабнуть не пора ли им дерябнуть после бега будет душ а потом сыграют туш во вот поворот и пошли на подъем громко песню споем левая правая где сторона подъем подъем и ты наверху а там уборщицы уборщицы сорок тысяч уборщиц и все в мини юбках без оглядки без оглядки сам с собой играешь в прятки страшное это дело оглядываться на прожитое а что собственно прожитое никто кроме тебя не знает что это такое и вот и мой новый друг витя липкий как ночной пот.
– Здравствуйте, уважаемый Борис Борисович, здравствуйте, – говорил Пономарев, кланяясь в полголовы со скромным достоинством и одновременно с уважением.
Борисов выходил к воротам из глубины парка – весомой устойчивой походкой набегавшегося человека.
– Вот, иду себе мимо и вдруг слышу такой знакомый топот. Думаю: кто же это может так знакомо и рано топать? Уж не милейший ли наш Борис Борисович это моционирует? Так и есть: идете вы, сильный и щедрый... L'oiseau de proie[103].
– Приветствую вас, пересмешник, – большая, чуть потная рука ухватила тонкую руку Пономарева и глаза внимательно, с пытливой сердечностью смотрели в глаза и будто говорили: ты посмотри, какой я добрый и умный. – Мне кажется, Виктор Петрович, что вы иронизируете постоянно.
– Как можно! – огорчившись, обиженно запротестовал Пономарев. – Иронии компонирует чувство превосходства, а откуда ему у меня взяться? Вы не возражаете, если я вас несколько провожу до дома?
– Сделайте любезность, – с величественной простотой разрешил Борисов.
– Спасибо, радостно зашагал рядом Пономарев. – Так вот я и говорю: откуда у меня взяться чувству превосходства? Скромный, занюханный лаборант по непосильной теме. Занудно собираю эмпирические факты, фактики, фактюшики по патологии этноса... Этакий перегной для будущих исследователей...
– Скромничаете! Небось, на докторскую насобирали?
– Увы! Сейчас это чрезвычайно трудно. Сейчас все занимаются наукой. Конкуренция-с! но я не об этом. Мне бы приобщиться к сознанию художественной интеллигенции. С вашей помощью и советом.
Борисов тонко и с удовольствием смеется. Он идет крепко и уверенно, и красные лацканы его спортивного костюма описывают гармонические кривые в ритме медленного марша.
– Я читал ваши книги, – продолжал Пономарев, то немного поспешая вперед, чтобы заглянут в глаза Борисова, то приноравливаясь к его шагам. – Добротные солидные исследования. На долгие времена. Для будущих историков. Вы не улыбайтесь. В ваших исследованиях я уловил что-то похожее на грандиозность. Иногда мне представляется, что вы орел, парящий над русской литературой...
– Прямо уж и орел... – трогательно смущается Борисов.
– Пусть не орел, – благодарно и сладко соглашается Пономарев. – Но все равно птица высокого полета! Это точно! С большой буквы. Maître de haut vol[104]. У которого все под рукой и который звучит гордо.
– Н-да, умеете вы елей лить. Не сразу и распробуешь, что к чему.
– Помилуйте, Борис Борисович! У меня никакого сугубого наития в этом деле. Одинокий мой интерес – желание понять все и понять до конца. Ну, может быть, не все, но хоть что-то. И кто, как не вы с вашим опытом и стратегическим мышлением сможет мне помочь. Подтолкнуть! Направить! Ваш клуб литераторов, где одна половина гении, остальные – великие художники, а прочие – средней руки таланты. Да это – просто находка для скромного лаборанта. Приобщиться, и ничего более. – Пономарев забежал вперед, заглянул зелеными крапчатыми глазами в лицо Борисова и удовлетворился.
– Приобщитесь к текущей литературе, – солидно и вяло заметил Борисов, – и вы обнаружите интереснейшие вещи. Искусство развивается несмотря ни на что.
– Конечно, конечно, – пробормотал Пономарев, и косвенная улыбка тенью мелькнула на его лице. – Все конечно... Текущая... утекающая. Массовое производство духовных ценностей. Консервы. А меня интересует лаборатория передового опыта. Так сказать, методы проб и ошибок. Иными словами, методы тыка. Кипение страстей. Бульканье эмоций и всякое такое.
– Так что же вы от меня хотите, не пойму? – разводил широкими ладонями птица высокого полета и улыбался, потому что все-то он на свете понимал, до всего докопался, оттого и чувствовал себя столь уверенно.
– Только вашего согласия посещать мероприятия клуба. Попросите правление и особенно председателя, чтоб не препятствовали.
– А что председатель? – навострился Борис Борисович.
– Не показался... Какой-то он себе на уме... Не свой...
– Не наш, что ли? – прямо спросил Борисов.
– Мне трудно судить, – завилял Пономарев. – Наш... не наш... тут уж вовсе можно запутаться. Где свои? А где чужие? Но что-то такое я в нем почувствовал. Какая-то в нем отдаленность...
– Впрочем, – спохватился Пономарев, – nos etrangers... се ne sont pas du tout nos etrangles.
– Хорошо, – успокоился Борисов, – хорошо. Я попрошу позволить вам присутствовать. И чтоб вас не стеснялись. Но уж и вы постарайтесь. Я за многими делами не поспеваю бывать у них часто. Так что вы уж постарайтесь как-нибудь меня информировать, что происходит...
– Вот и славно! – Пономарев пропустил намек мимо ушей. – Вот и чудненько! мне просто поприсутствовать. Иными словами, приобщиться в гении. Или хотя бы в таланты средней руки. Я надеюсь, со временем, – напыжился он, – все оценят мою скромность... Обратите внимание: я не навязываюсь к вам со своими стихами, как ваши великие. Я понимаю: что дано Юпитеру, – отнято у быка, а вот и домик ваш. Этакий домище! Двенадцать этажей! Ну, большое спасибо, Борис Борисович. Вы извините, если я не ко времени прервал ваши занятия. Вы не позволите мне иногда звонить вам, советоваться и всякое такое? Вот и спасибо!
