Текст книги "Созерцатель"

Автор книги: Игорь Адамацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 72 страниц)

Я всегда настораживаюсь, когда слышу фразы: «представьте, что...», «вообразите, что...», «допустим, что...». По этой причине я не бываю на бенефисах фокусников, все их трюки осточертели, я знаю, откуда появляются все эти голуби, кролики, бесконечные ленты и бутафорское пламя. Меня трудно облапошить. На выставках современного изобразительного искусства меня хорошо помнят. Когда я появляюсь, всех этих авангардистов как ветром сдувает. Ни один из них не способен втолковать мне, что же он «изобразил» на своей картине.

Мне кажется, люди в мире разделены на две половины, пытающиеся обмануть друг друга на почве условностей и воображения. Я не участвую в общественной жизни, не играю ни в одну политическую партию: я не верю предвыборным обещаниям, все они предполагают условность: «если... то...».

Я очень силен в критике, и каждая оппозиция охотно прибегает к моим услугам. У них не хватает здравого смысла смотреть на вещи просто. На протяжении многих лет я бессменно в муниципалитете руковожу системой городского канализационного хозяйства. Мои общественные туалеты – лучшие в стране, а мои лучшие друзья – статистики, когда они не занимаются прогнозами.

Это не значит, что у меня нет способностей и слабостей. Есть. Хобби: я собираю рисунки, демонстрирующие возможности оптического обмана. Например, изображена ваза и предлагается увидеть или вазу или два человеческих профиля, или то и другое одновременно. Мне не удается увидеть «другое».

У меня большая коллекция таких рисунков, может быть, лучшая в Европе. Среди них есть шедевр – тонкий рисунок дерева, среди ветвей которого, говорят, прячутся двенадцать обезьян. До сих пор мне удавалось обнаружить девять. Каждый вечер я рассматриваю это дерево и всех девять обезьян знаю в лицо. Их лукавые мордашки иногда меняют места на дереве, и когда я обнаруживаю это, мне кажется, мы взаимно радуемся.

Готов согласиться, что из-за отсутствия воображения и неспособности к условностям я многое не увидел в мире красок, звуков, образов. Но по-моему, статус условности недостаточно доказателен. Конечно, и теория относительности ничего не потеряла от того, что я ее не понимаю, но что она выиграла от этого?

ПРОНИКАЮЩИЙ ПЕЛЕНЫ

Лешие лесные, русалки речные, кикиморы болотные и домовые часто ставили меня в тупик непонятностью характера и поведения. Но более остальных привлекали меня безумцы всех степеней, возрастов, человеческих рас, вероисповеданий и политических ориентаций.

Одного из них запомнил я так пронзительно, что и рассказывать о нем напрасно: ни на веру не купят, ни за выдумку не сторгуются. И при себе держать сомнительно: а если я один видел этого безумца и никто более, и где он теперь, спросят, то ли его в норму привели, то ли иным способом замучили?

А может и не безумство это было, а самая наимудрость, чье бесцелье постороннему взору не видимо, а предназначенье неощутимо из-за краткости нашей земной суеты. А всего-то и было в этом человеке жизненного опыта лет на сорок с небольшим да какое-никакое образованьице, что тоже не редкость в наших медвежьих краях, где все настолько оригинально, что ничего нельзя сравнить ни с чем, потому и рукой махнули.

И была еще в нем способность, талан, что ли, умение – проходить существом своим сквозь вещи, природные и неприродные, и сквозь людей, и животных, и растения, и птиц. Не то, чтоб он при этом тут же исчезал, но, бывало, беседуешь с ним, скажем, в саду, и он здесь, рядом, рукой коснуться, но такое впечатление, будто это его оболочка, а сам он – дерево соседнее, и из этого дерева спрашивает, отвечает или рассуждает, спокойно так, без пылкости и пристрастия.

Поначалу пугался я, головой вертел, то к нему, то к дереву. Затем обвыкся: как почувствую, что безумец мой не присутствует здесь, в себе самом, хотя и в наличии и смотрит спокойно, я тотчас пытаюсь угадать, где же он на самом деле, в дереве ли, в скамейке, на которой сидим, или в вороне, торчащей на фонаре.

Откровенно сказать, что все было жутковато, никакому объяснению не поддавалось. Я и не пытался спрашивать его про талан. Все равно, что, не умея играть, я стал бы расспрашивать скрипача, и он сказал бы, что все очень просто: кладешь скрипку на плечо, прижимаешь подбородком, начинаешь водить смычком, а пальцами другой руки нажимаешь струны.

Правда, однажды мой безумец, находясь в старом клене в трех шагах от меня, объяснил, что вся хитрость заключена в способности пронзать пелены, отделяющие одно от другого в мире. Слово от слова, вещь от вещи, человека от человека, одно мгновение от другого, прошедшее от предстоящего.

Вина он не пил, табаком не травился и никаких лекарств не употреблял. Кормился он тем, что вырезал из дерева и лепил из глины, а затем раскрашивал и продавал всякие смешные фигурки, из которых ни одна не была похожа на свой образец. То голова собаки оказывалась на длинной шее диковинной рыбы, то медвежья туша несла на себе клюв чудовищного баклана. Не знаю, кто покупал у него эти странные игрушки и зачем. Разве гостям на забаву.

А потом он пропал. Однажды пришел ко мне поутру, спокойно и недолго посидел, выпил две чашки кофе, перелистал, скучая, «Нью-Йорк Таймс» и сказал, что уходит. Оставил у меня несколько своих смешных поделок и от денег отказался.

Первое время после этого мне очень его недоставало, а потом я и к этому притерпелся. Игрушки стоят на моем столе, и я учусь с ними разговаривать.

КРЫСА

Эти гладкошёрстые длиннохвостые зверьки, по-видимому, не оправдывают репутации умных и сообразительных. Они с трудом решают простейшие арифметические задачи и время от времени попадают в капканы. Знакомство с ними не вызывает приязни.

Как-то еще до войны, в раннем младенчестве, едва научившись подниматься, я сидел на полу на толстом одеяле и мусолил печенье. Подошла крыса и принялась подбирать крошки возле меня, а затем прямо с ладошки. Вошедшая старушка в букольках, бонна или приживалка, закричала: «Au secours! Raton! Amoi!» Вбежавшая бабушка, тогда молодая и скорая на расправу, так страшно замахнулась кочергой, что я, испугавшись, выпустил крысиный хвост. Доверчивый зверек умчался, а я, не умея толком выразить эмоции, восторженно подпрыгивал на заднице и вопил: «Voila!»

Во время войны город был настолько разрушен, что и через полвека после этого людям негде было жить, но и в уцелевших домах я встречал полчища крыс, более агрессивных, чем прежде.

Помню, как один умелец выводил грызунов. В большую железную бочку он посадил полторы дюжины этих тварей и морил голодом, пока они не начали пожирать друг друга. Последняя оставшаяся крыса была суперубийцей своих собратьев. Один вид ее вызывал трепет и ужас, знакомый разве что княжне Таракановой. Умелец даровал свободу крысе, и все остальные крысы бежали, оставив дом навсегда, и он, кстати, вскоре развалился.

Несколько лет назад мои знакомые, решившие раз и навсегда очистить квартиру от крыс, уехали на неделю, разбросав всюду отравленные лакомства: колбасу, овечий сыр, кусочки парной телятины, половину пожарской котлеты и ломтики акульего мяса. Каково же было удивление хозяев, когда, вернувшись, они застали приманку нетронутой, а на середине гостиной лежала большая свиная кость, неведомо откуда притащенная и оставленная крысами. Недавно я водил своих приятелей посмотреть эту кость. Затем мы обсудили проблему и пришли к выводу, что только солидарность стаи помогла крысам выйти из ситуации и заодно поставить хозяев в положение моральной неправоты.

Но самый поразительный случай, который и до сих пор остается для меня загадкой психологии, это история одного пьяницы. В самом этом человеке не было ничего примечательного. Пьяницы у нас за минувшие семьдесят лет стали на редкость скучны и однообразны. Их уловки и оправдания порока примитивны, их излияния отвратительны. Этот был такой же, неухоженный, грязный.

И вдруг он начал преображаться. Регулярно брился, приобрел костюм, завел в доме мебель взамен пропитой дочиста, и вообще стал другой человек. Ни прежние его друзья, с которыми он расчелся, ни новые его приятели не могли понять причин произошедшей перемены. Много позже, когда он умер от старости, и у него нашли кучу денег, и среди них попадались банкноты обгрызенные, обнаружилась истинная причина преобразования горького пьяницы в благонамеренного гражданина. Оказалось, что какая-то крыса в продолжение многих лет регулярно каждую ночь откуда-то притаскивала бумажные деньги, в основном двадцатипяти– и пятидесятирублевые. В этом же доме помещалось отделение банка, но думаю, что для крысы это было несущественно.

Выдрессировал ли он ее или сама крыса догадалась на такое – это осталось тайной. Но едва ли этот единичный случай благородства прибавит репутации крысам, равно как промелькнувший среди людей какой-нибудь гений или благодетель, не оправдает тех мерзостей, какие ежедневно перед нашими взорами.

ЧУДАКИ

Телекинетики непрестанными тренировками развили в себе такие способности к перемещению предметов силой одного лишь взгляда, что правительство вынуждено было запретить всякую такого рода деятельность под страхом строжайшего наказания.

Они передвигали все, что могли: тарелки и бутылки, домашнюю мебель и утварь, машины городского транспорта. Я был свидетелем, как однажды дворник, выйдя поутру из дома и заметив, что за ночь снег полностью засыпал тротуар, посмотрел на этот снег таким взглядом, что снег сам собой тотчас сбился в огромный ком и укатился на детскую площадку. Я видел инвалида, сидящего в коляске, сложив руки на ампутированной груди, и рычаги тачки быстро двигались под волшебной силой взгляда.

Возродились разговоры о животном магнетизме, и Месмера числили за пророка. Несмотря на строгие запреты телекинетики процветали, открывали тайные школы, объединялись в подпольные союзы. Не обходилось и без курьезов. Однажды я видел, как подвыпивший телекинетик пытается вырвать фонарный столб. По-видимому, сеанс давался нелегко: хрипы, шипы и свисты испускались всеми входными и выходными отверстиями телекинетика. Столб согнулся, и это было потрясающе убедительно.

Демократия и порядок приходили в расстройство, поскольку каждый мог рассчитывать на себя. Окружающая жизнь, однако, не разваливалась, хранила вынужденную цельность, потому что телекинез все-таки требовал значительных энергетических затрат, хотя бензин подорожал.

Я всегда посмеивался над этими чудаками. Всем им было далеко до первого истинного телекинетика – гоголевского героя, в чью усатую пасть сами собой прыгали вареники, измазавшись предварительно в сметане.

МЫТАРЬ

Звонок в дверь разбудил меня рано. Ранний звонок. Я натянул брюки и пошел посмотреть, кто это. Это мог быть инспектор полиции нравов, говорят, поклявшийся застать меня с чужой женой. Или веселый дебил из соседнего барака, являвшийся по пятницам за толстой портновской иглой, с помощью которой он вышивал священный узор на осеннем рубище. Или это мог быть частнопрактикующий мистик, дающий советы, как не стареть во сне.

Я осторожно подкрался к входной двери и заглянул в почтовую щель. Снаружи стоял обыкновенный человек в просторном ношеном плаще, один. Я повернул замок, приоткрыл дверь и резко взглянул в глаза посетителя.

– Я мытарь, – сказал он с усталой улыбкой, означавшей, что он всю ночь с трудом шел ко мне и все-таки добрался. – Сборщик налогов на жизнь.

– Да, да, это общепринято. Налог – религия повседневности. И первый из них – налог на жизнь. Он освобождает от обязанностей.

Я открыл дверь пошире, чтобы мытарь мог боком протиснуться, что он и сделал.

– Разве вы меня не ждали? – удивлялся он мне в спину, идя следом. – А я был уверен, что я социально детерминирован. Что я – желанный гость всюду, где хотят спать со спокойной совестью в обнимку. А не с горьким сознанием причастности ко всеобщему преступлению.

Слишком много слов. Это настораживает. С другой стороны, сразу видно порядочного человека. Жулики лаконичнее.

– Простите, у меня не прибрано. И ведро-парашу приходится держать в комнате. Во всем бараке один туалет, им пользуются по очереди. Я выставлю за дверь. – Я подхватил ведро с крышкой и быстро выставил на улицу.

– У вас тут довольно мило, – сообщил он, когда я вернулся.

– Много ли нужно холостяку? – уклончиво отозвался я. – А вы всё мытарствуете? Или мытарите?

– Чаще мытарю, – спокойно улыбнулся он. – Когда всю жизнь собираешь с других налог на жизнь, то как-то не хватает времени подумать о себе. Мытари – бродячие рыцари уверенности, – рассмеялся он.

– Гм, – усомнился я.

– Не скажите, любезнейший. Налогом на жизнь обеспечивается память о вас после вашей, простите, трансценденции.

– Этот налог обязателен?

– Для того, кто не уплатит налог, – скучая, пояснил он, – будущее становится нестерпимым. В случае уплаты налога вы получаете возможность притерпеться к вашему будущему, стойко перенести его в настоящее.

– Это заманчиво, – согласился я, – но боюсь, что сегодня я неплатежеспособен. Впрочем, вот вам мой кошелек.

Он взял кошелек и безо всякого интереса открыл его.

– Здесь не очень много. Мне придется прийти еще раз. Я заберу это, а вам оставлю пятачок на транспорт. Если вы захотите куда-нибудь поехать. У вас тут очень мило.

– А в соседнем бараке вы были? – спросил я.

– Вы имеете в виду вышивальщика? Прекрасный человек, и тоже счастлив. У него замечательные пяльцы, полтора метра в диаметре. Мы договорились, что я приду к нему, когда он закончит работу. Вы знаете, мы были бы самым богатым министерством, если бы могли брать налог с несчастливых. А счастливцы так редки. К тому же они скрываются. Вот и приходится мотаться по городу. У вас тут очень мило. Мне хочется сделать для вас что-нибудь хорошее. По пути сюда я видел большую выгребную яму. Если позволите, я схожу и выплесну туда вашу парашу.

ПАСТОРАЛЬ

У нее было много свободного времени, а у меня много любви. У нее был телефон, а у меня слова. Ее сердце было глубоко, а душа высока, но зато я был энергичней и изобретательней. Она – робка, я – решителен, потом – наоборот, а затем как в начале. Мы видели: что-то с чем-то не совпадает, – то ли место со временем, то ли мечта с возможностью, но все-таки хотели быть вдвоем, поэтому я звонил ей каждый день и говорил, какая она умная, добрая, ласковая, нежная, терпеливая, страстная, смелая, самая красивая девочка на свете. Таким образом, она узнавала себя в подробностях, а не только в общих чертах, и я надеялся, что впоследствии она полюбит себя больше, чем я ее, и тогда я смогу звонить реже. Но этого не произошло, – она хотела знать о себе все, и мне приходилось звонить ей по-прежнему часто. Нам казалось, что мы муж и жена, если смотреть на нас сверху, или наоборот, если смотреть снизу. Естественно, когда мы встречались, мы бросались друг другу в объятия, но ненадолго, как раз настолько, чтобы мне понять, что мне некогда и как я занят, а ей – чтобы успеть соскучиться по моему телефонному голосу. Такая жизнь утомляла, – нам хотелось быть вместе всегда, не разлучаться, слиться в одно и так застыть, замереть, как бабочка на цветке, лишь слегка трепеща крылышками, и чтобы никогда не наступала на нас осень, а вечно длился сезон любви и чтобы были плоды. Мы оба хотели ребенка, она – от меня, а я – мальчика. По моим подсчетам и расположению планет мальчик мог получиться, если мы будем близки в начале будущего года и если за два месяца до этого она станет есть грецкие орехи. Я боялся, что она не вытерпит ждать, или планеты расположатся не как мне надо, или мои хромосомы окажутся слабее, или случится неурожай орехов. Мы часто говорили о нашем мальчике, придумали ему имя, и я начал давать по телефону советы, как малыша пеленать, кормить, ухаживать, обещая, что когда он несколько подрастет, тогда я всерьез займусь его воспитанием по собственной программе, чтобы он не был таким, как нынешние подонки. Иногда я даже ласкового бранил ее, что она слишком балует малыша, что этого разбойника надо держать в ежовых рукавицах, если вспомнить, каким раздолбаем был я сам и каким широким ремнем бабушка меня порола. Иногда девочка моя ненаглядная всхлипывала в ответ, и я тотчас размякал, представив себе чудные ее глаза, наполненные слезами, и тотчас говорил, что вполне доверяю ее материнскому терпению и педагогическому такту и ворчу просто так, для порядка, и она есть самая пленительная, юная, страстная, самая любимая девочка на свете, и тогда мир снова воцарялся в наших душах. И все было хорошо, потому что у нас, в России, слово всегда было делом, они далеко не расходились, а дело тут же втекало в другое слово, и таким образом не происходило ничего, о чем следовало бы всерьез беспокоиться. Я понимал, что сюжет не бесконечен, а просто безнадежен, – ее молодость не станет вровень с моей зрелостью, а моя стремительность не удовольствуется ее леностью, и потому для самой любимой было бы наиболее разумным выйти замуж за обыкновенного нормального человека. Я надеялся на это, но и моя надежда была уловкой эгоистической натуры, – чем больше о себе узнавала она от меня, тем выше поднимался уровень ее требований к нормальному человеку, за которого она могла бы выйти замуж. Я полагал, что этот уровень все-таки выйдет за пределы нормы и тогда моей сладостной, нежной подруге не останется ничего иного, как ждать целый год, есть грецкие орехи, чтобы родить мальчика который в наших разговорах подрастал довольно быстро и даже начал бедокурить, – на прошлой неделе он откуда-то вытащил молоток и грохнул по телефонному аппарату, и я несколько дней не мог позвонить своей умной, доброй, ласковой, а когда телефон все-таки оказался исправен, и я услышал жалобы на мальчишку, я строго сказал, что его немедля следует поставить в угол до моего прихода, и уж порка средней длительности ему будет обеспечена. Но она сказала, что не позволит наказывать ребенка, потому что он раскаялся, и что лучшим средством воспитания будет, если я немедленно явлюсь, выведу ребенка на улицу и погуляю с ним. В ответ я попытался отшутиться, что я в цейтноте, времени в обрез, что я живу, как комета, яростно и нежно, обгораю, сыплю искрами, но лечу. Она настаивала, и мне пришлось ехать. Двенадцать трамвайных остановок пролетели мгновенно, и вот я у знакомой двери. Мальчика я узнал сразу, он был похож на мою самую нежную и так далее и немного на меня. Он тоже меня узнал, что-то пробормотал в ответ, то ли по имени назвал, то ли выругался. Я отобрал у разбойника молоток, которым он замахивался на меня и взял его за руку. Провожая нас на прогулку, она ласково поправила на мне галстук и сказала, что она счастлива. Я подтвердил, что это действительно счастье. И любовь, прибавил я, именно и прежде всего любовь, удел мужественных и терпеливых, но лучше, если я с мальчиком выйду на улицу, позвоню по телефону и расскажу подробней. Да, сказала она, да, ты не звонил мне два вечных дня.

СТРАДАНИЕ

Все на свете страдает от несовершенства. Камень от того, что скован формой. Человек – от невозможности летать, как птица. Птица – от того, что не рисует. Цветок – от того, что не бегает. Бабочка – от того, что не поет. Музыка – от того, что не знает покоя. Стул – от унизительной роли подпорки для зада. Картина – от того, что обнажена взгляду. Речь – от того, что служит другим, а не себе. Сердце – от вечной работы. Мозг – от ограниченности. Рука – от вынужденной пятипалости. Чернила – от того, что всегда сохнут. Бумага – от невозможности остаться чистой. Солнце – от необходимости светить. Земля – от того, что не может вращаться в обратную сторону. Червь в земле – от того, что не может видеть землю. Судья – от приговора выносить приговоры. Палач – от запаха свежей крови. Кровь – от собственного цвета. Цвет – от света. Свет – от тайной привязанности к темноте. Темнота – от того, что вынуждена что-то скрывать.

Таким образом, все на свете страдает от всего. Если достоинства каждого помножить на достоинства всех, получится великий хаос. Если недостатки каждого помножить на недостатки всех, получится величайший хаос. Если все достоинства помножить на все недостатки, страдание уничтожится. Но вместо него мы получим такое «ничто», такую дырку, куда провалится все на свете. И наступит эра всеобщего блаженства. Но без людей и без всего. Если бы. Если бы. Если бы. А почему бы и нет? В конце концов, именно с этого все и началось.

ТЕНИ НЕВИДИМОГО

Для чего сходятся крайности? Чтобы уничтожить друг друга или заключить в объятия? Вопросов в мире становится меньше, зато больше становится таких ответов, о которых не хочется спрашивать. Не являются ли наши усилия мысли лишь тенями познания, живущего само по себе, идущего своим путем и не обращающего на нас никакого внимания? Скорее всего, нет, поскольку нечто является, чтобы показать, что оно нечто, и лишь для того, чтобы дать нам возможность заподозрить, что оно что-то. Оно предлагает нам вжиться в себя, чтобы мы также могли стать тенью. Мы можем отбросить тень от себя, но в этом случае не мы дарим собственный свет. Став собственным светом, мы не увидим себя, да и другой едва ли сможет смотреть на нас. Если наши мысли – наши собственные тени, то как мы можем увидеть себя? Как – познать? И главное – зачем? Если крайности уничтожат друг друга, образуется пустота. Если они сольются, образуется полнота. И эти новые крайности так же случайны, как цветок у края дороги. Кто-нибудь, проходя, заденет его, и тогда цветок долго качает головой, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Для чего всё? Для шагов или для ветра, пролетевшего совсем в другой стороне?

ЕЩЕ ОДНА СМЕРТЬ

Доктрина, дочь доктора, заболела. Она кашляла и металась от жара. Затем у нее начался бред. Теория, мать больной, в отсутствие мужа, практиковавшего на стороне, была вынуждена обратиться к знахарю. Тот не обладал ограниченностью академического знания и потому был мудр, как жизнь. Он не тотчас согласился прийти на помощь. Он долго размышлял.

– Чем питалась больная до того, как заболела?

– Все было в высшей степени стерильно, – отвечала обеспокоенная мать. – Мы так берегли ее.

– Напрасно, – отвечал знахарь. – Ваш муж должен был знать, что глупость наследуется. Микробы лишь доказывают или опровергают нашу жизнестойкость. Доктрине никак не повредил бы ежедневный пучок ереси в пищу. Впрочем, пойдемте, посмотрим.

Доктрина бредила. Из ее запекшегося рта исходили, застревая, жесткие, неповоротливые слова. Знахарь рассматривал больную, наклонялся к ее лицу, прислушивался к дыханию. Наконец, он выпрямился, вздохнул и посмотрел в глаза матери. Они были затуманены страхом быть непонятой.

– Она выживет?

– Не знаю, – ответил знахарь, – хотя я и знахарь. Это очень тяжелый случай. Доктрина губительно заражена иллюзиями. Это от стерильности. Жизнь – сквозняк. В том смысле, что нужно проходить сквозь жизнь так, чтобы она проходила сквозь нас... Вы можете спасти дочь, если успеете, когда спадет жар, найти кого-нибудь, кто согласится ее оплодотворить. Если, конечно, она не бесплодна от рождения. Иначе у нее никогда не будет перспективы выжить.

– Как вы можете! – возмутилась мать. – Доктрина должна остаться непорочной! Пусть лучше умрет...

Знахарь удалился, и больная к утру затихла навсегда. На ее могилу кто-то положил пучок сухой ереси. Это была дань упрямству, которое иногда отличает и недюжинные натуры. Доктрину хронописцы занесли в анналы, но это мало что значило, кроме того, что это что-то значило.

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ «ФЭНЬ»

Чем заполнены промежутки между людьми? Чем больше промежутки, тем люди крупнее. Фактор пространства. В толпе мельчают. У одинокого никто не украдет. Промежутки между людьми заполнены непониманием. Чем больше промежутки, тем разреженнее непонимание, чем меньше промежутки, тем непонимание плотнее, тверже, непреодолимее.

Каждый из нас – дух, и Бог посылает нас в этот мир жить-спать среди других и видеть сон о том, как мы живем. Наш дух спит в нас, когда мы бодрствуем, и бодрствует, когда мы спим, и во сне он выходит размяться.

Вся наша жизнь – работа духа, приговоренного к телу исполнять работу, которая, в конце концов, может дать свободу нашему Духу. Когда приговор исполнится и работа нашего тела будет принята, тогда дух – свободен.

Может ли бодрствующий вести разговор со спящим? Мало того, что они говорят о разном, но они говорят и на разных языках. И внешний мир говорит с нами на своем языке, многозначности которого можно доверять именно потому, что мы его не знаем.

Ограниченные своими пределами, люди пытаются ограничить мир вне себя. Они ведут счет времени и стремятся узаконить форму пространства, строя дома, воздвигая изгороди и определяя размеры государства. Но когда кончается срок человека, кончаются его пределы, им установленные. Начало принадлежит само себе, и конец принадлежит сам себе, и оба они, бесконечно малые, теряются в беспредельности, и если там они случайно встретятся, то не узнают друг друга, и если там их кто-нибудь встретит, то едва ли разглядит, а если разглядит, то не поверит и подумает, что все это ему привиделось во сне.

Мгновение – бесконечно малое. Облаку трудно удержаться на острие иглы. Человеку трудно попасть в свое время, чтобы узнать о самом себе. Он либо «еще не», либо «уже не». Во времени и пространстве мы скорее поймем того, кто далеко, чем того, кто рядом. Бесконечно малые величины не сливаются именно потому, что каждая из них принадлежит бесконечно большому и является формой самого себя. Промежутки между ними заполнены воспоминаниями. Наша жизнь – это сон нашего духа о самом себе. Кто нам растолкует значение этого сна?

ВОСПОМИНАНИЕ О ДАО

Настоящее не станет будущим. У настоящего нет ни прошлого, ни будущего. У прошлого нет ни настоящего, ни будущего. У будущего вообще ничего нет, равно как и самого будущего не существует. Настоящее неустойчиво во времени и живет один миг, настолько короткий, ничтожный, что с его помощью ничего не измеришь. Статусом может обладать нечто длительное. У настоящего нет ни статуса, ни общественных прав. Настоящее – это проба. Маска прошлого стать будущим. Но ни одна из масок не удовлетворяет. Можно ли радоваться маске, если не знаешь, на что хочешь быть похожим?

Как свет обозначает и устанавливает границы тьмы, так и тьма устанавливает границы света. Но свет живет только в настоящем. Чему требуется больше терпения – тьме, чтобы перетерпеть свет, или свету, чтобы вытерпеть тьму?

Нам не нужно терпения превозмогать прошлое и будущее, но нам нужно терпение вынести настоящее. Но сколько длится наше терпение, мгновение или вечность? Что оставляем мы каждый миг – помраченный свет или просветленный мрак? Будущее постоянно сжигает себя в настоящем, и прошлому остается остывший пепел. Пламя настоящего подвижно, и потому ни на что не похоже. У каждого пламени свой ритм, свой танец. Настоящее всегда печально, но пламя радуется самому себе. Может быть потому, что оно одиноко? Будущее освобождается в настоящем, но только прошлое знает всю правду. Не зная всей правды, мы, тем не менее, привязываемся более всего к настоящему. Поэтому историки и футурологи так популярны. В самообмане мы гипнотически страстны. Мы принадлежим миру, как наши сны принадлежат нам. Мы – сон мира о нас самих. Как только мир проснется, мы исчезнем. И тогда начнется настоящая деятельность. Но кто об этом расскажет и, главное, кто услышит?

НЕОБРАТИМОСТЬ

Илья Пригожин утверждает, что все процессы во Вселенной необратимы. В том числе, разумеется, и это утверждение Ильи Пригожина. И с этим ничего не поделаешь. Это должно радовать всякого человека, как решающее доказательство неповторимости, уникальности и безысходности сущего. И мне, любителю покалякать о разных туманных проблемах, особенно приятно, что слово, сказанное мной, не может быть сказано никем другим и что это слово своей необратимостью естественно и легко переходит в разряд закона, которого не изменишь. Одно и то же слово, произнесенное разными людьми, будет обозначать не одно и то же, а разное: различна энергия, которой наделено конкретное, актуализированное слово; различен детерминирующий упаковочный материал, в который облечено это слово; различны установки говорящего. Слушающий в процессе восприятия также необратим в понимании энергии, детерминанты и установки услышанного слова. То, что мы «хотим» подумать, то, что мы на самом деле думаем, и то, что высказываем, не могут совпасть ни по форме, ни по содержанию. Необратимость процесса, начиная с эмоционального толчка к мысли и кончая высказыванием, всегда отделяет одно от другого. В этом смысле никакое слово, помысленное, произнесенное, написанное или прочитанное, никогда «не достигает» и вообще не может быть понято во всей своей полноте, во всем горизонте событий, предустанавливающих и определяющих векторы этого слова. Внутренний мир говорящего, внутренний мир слушающего, внешний контекст и материальная опредмеченность окружения – все это различные «шумовые фоны» диалога, каждый из которых по-своему искажает слово. Мы не можем надеяться, что нас когда-нибудь поймут. Десять слов вместо одного не спасают положения. Законы чисел в диалоге обладают минимальным коэффициентом полезного действия. Каждое слово в конечном счете обращается в нуль. Сумма нулей – слабое утешение для того, кто надеется оперировать числами и достичь осмысленности. Необратимость неотвратима на всем временном континууме – на пространстве «до», на поле «сейчас», на бесконечности «после». Историю Дон-Кихота современники понимали иначе, чем сам автор и сам Дон-Кихот, и, несомненно, иначе, чем мы понимаем сейчас. Завершенный текст – катастрофа необратимости. По материальным следам и останкам мы можем вообразить «как это было», объективировать нашу иллюзию иллюзией прошлого. Тем не менее, люди упорно множат массивы необратимых слов – духовных наркотиков культуры. Кто знает? Возможно, когда-нибудь, в необозримом будущем эта деятельность достигнет результата, и тогда ничего нельзя будет исправить, поскольку боговдохновенное слово было произнесено раньше, чем мы научились говорить.

АССОНАНС

Все есть жизнь – пылинка на дороге, сама дорога, и сам воздух, и первый крик ребенка, и последняя похоронная процессия минувшего года. Ничто в мире не умирает, но рождается дважды, по меньшей мере, дважды. Первый раз, когда из ничего приходит во что-то, и второй раз, когда из чего-то уходит в ничто. Можно страдать, когда погибает вечное, но стоит ли печалиться, если исчезает преходящее? На короткое время мы высвечиваемся на экране жизни, непрофессиональные актеры, ломая бутафорские копья ради справедливости, которая нам не принадлежит. Не мы смотрим этот фильм, не мы его ставим, и даже наш голос за кадром, когда роль сыграна, не попадает на звуковую дорожку. Кадры мелькают. Двадцать четыре в секунду. Двадцать четыре в сутки. И ни один не успеваешь прожить со всей полнотой.