Текст книги "Созерцатель"
Автор книги: Игорь Адамацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 72 страниц)
– Однако ты, парень, спиваешься, – посочувствовал Борис Тимофеевич.
– Неужели? – удивился Симагин. – А мне кажется, что я и не начинал пить.
– Такая жизнь не доводит до добра.
– А какая доводит? – рассмеялся Симагин. – Доведет и бросит? А потом что с добром делать? У меня нет времени на добродетели, дай Бог в пороках преуспеть.
– Ладно, тебе жить. Зачем звал? – сухо спросил Борис Тимофеевич, вдруг вспомнив прежние обиды и твердо решивший больше не сносить ни одной.
– Экий ты прыткий, – улыбнулся Симагин, – посиди, я приготовлю антураж для разговора.
Оставшись один, Борис Тимофеевич прошел по комнатам, стараясь не задеть, не коснуться пыльных вещей и остановился перед станком. Холст запечатлевал натюрморт с жареной рыбой и глиняной кружкой. Задний план, – фиолетовая драпировка, цветущая ветка березы в молочной бутылке, оплывшая свеча в стакане и полупустая пачка «Авроры» были еще не прописаны до оттенков, набросаны в основном цвете, но рыба на широком блюде и глиняная кружка были выполнены настолько осязаемо реально, что ничего не оставалось, как протянуть руку. На ощупь рыба была теплой, а на вкус хорошо прожаренной. «Где он, проходимец, треску достает?» – машинально подумал Борис Тимофеевич и взял с картины глиняную кружку. Молодое, бодрое, энергичное вино защекотало в переносице и загуляло в голове. Улыбаясь, Борис Тимофеевич сел в кресло, поставил кружку на полированную столешницу и принялся обсасывать рыбий хребет.
Вошедший Симагин увидел пьющего Бориса Тимофеевича, медленно перевел взгляд на пепельницу, откуда торчал рыбий хвост, опасливо обернулся посмотреть на станок, обнаружил опустошение в картине.
В мастерской напряглась минутная тишина.
– Конечно, – сказал, наконец, Симагин, и поставил бутылку на стол. – Мне говорили, что ты все можешь, но я не верил.
– Извини, Коля, сам не знаю, как получилось. Картину испортил.
– Не стесняйся, чего там. С нами, ремесленниками, чем проще, тем убедительней. Еще напишу. Кружку я писал по памяти, теперь натура есть. Ты сиди спокойно, пока еще чего-нибудь не натворил.
– В плохих романах, – говорил Симагин, наполняя рюмки, – под коньяк полагается вести глубокие разговоры с тайным смыслом и подтекстом.
– Мне без разницы, – пожимал плечами Борис Тимофеевич, – со старым другом и помолчать приятно.
– Пей, – поднял рюмку Симагин. – За тебя. За будущее. За удачу.
– Повезла старуха, – проворчал Борис Тимофеевич. – Как будто у кого-то из нас есть будущее.
Однако задержал дыхание и выпил.
Симагин пододвинул тарелку с яичницей, оперся локтями о стол, смотрел, как Борис Тимофеевич тычет вилкой.
– Я знаю все, – сказал Симагин.
– Вот как? – удивился Борис Тимофеевич. – И что ты хочешь за это все?
– Не продается, – подмигнул Симагин. – Первое: ты вхож в будущее. Второе: ты бывал в домике на лужайке. Третье: ты способен материализовать вымысел. Четвертое: ты добр не по необходимости, не по принуждению, не по правилам игры в мораль, а по естественному влечению сердца. Следовательно, ты настолько свободен, что тебе не место среди нас.
– На что ты намекаешь? И при чем здесь ты?
– Все объясню. Хочешь еще выпить?
– Нет.
– Тогда угостимся. – Симагин перегнулся к этажерке, вытащил лежавший сверху плотный лист бумаги и положил на стол. На белом листе не было изображено ничего, кроме двух больших, с виду спелых яблок.
Борис Тимофеевич усмехнулся, снял с листа яблоки, одно подал Симагину, второе надкусил.
– Антоновка. По-моему, перележала.
– Да, – согласился Симагин, – рисунок старый.
– Забавно. Надо будет научить этому Лину. Тогда проблема ужина решится раз и навсегда.
– У Лины не получится. Ни у кого не получится.
– Жаль, – задумчиво произнес Борис Тимофеевич, – насколько жизнь тогда стала бы интересней.
– Санкта симплицитас! – воскликнул Симагин. – Воистину нищие духом наследуют мир. Ты уже давно мог не работать. С момента сокращения.
– Я не знал. И потом... не могу же я пользоваться тем, чем другие не могут воспользоваться.
– Ишь ты, праведник. А кто доносы писал?
– Я, – удрученно согласился Борис Тимофеевич. – И на тебя сочинил. Но, честное слово, там ни слова правды. Одно вранье!
– Вот-вот.
– Боже мой! – воскликнул Борис Тимофеевич с неподдельным ужасом. – Я оставил папку с сочинениями про тебя у домика на лужайке! А что если вместо Сергея Алексеевича туда явится кто-нибудь другой?
– Не угрызайся, – примирительно сказал Симагин. – Обратного хода у времени нет. Да мне в высшей мере наплевать на твои художества. Может, это хорошо, что именно ты дурочку валял. Другой мог делать это серьезно.
– Но откуда ты узнал про меня?
– Узнал и все. Точка. Теперь слушай внимательно. У тебя есть ангел-хранитель?
– Черт его знает, – улыбнулся Борис Тимофеевич. – Может, и есть. Как у всех. Хочешь взять напрокат?
– Нет. В ближайшие дни, даже возможно часы, твоему ангелу-хранителю придется засучить рукава и поработать как никогда. В последний раз.
– Не стращай. Боря. Меня в жизни столько стращали, что и у моих внуков образуется иммунитет против страха.
– Я не пугаю, Боб. Это не треп, а реальность. Факт, против которого не попрешь, а если и переть, так открыто, грудью. И до счастливого конца.
– В конце счастья не бывает. Счастье – это движение, а не остановка. Процесс, а не результат, – упрямо твердил Борис Тимофеевич.
– Согласен, не станем спорить. У меня мало времени, а у тебя и того меньше. В ближайшие сорок восемь часов тебя решено ликвидировать.
– Ликви... что? – поперхнулся Борис Тимофеевич. – Кем решено?
– Ликвидировать, – жестко повторил Симагин. – Убить. Убрать. Пустить по мокрому. Вынести ногами вперед. Отправить к праотцам. Выбирай, что по вкусу.
– Как? За что? – вскричал Борис Тимофеевич. – Зачем?
– Кто? Не знаю. Зачем? Для общего блага. За что? За все разом.
– От кого ты знаешь? Ты в точности знаешь? И что теперь делать? Может, в милицию пойти?
– И что ты там скажешь?
– Действительно, что я там скажу? Нелепо. Нелепо и глупо. Господи! – воскликнул Борис Тимофеевич и стукнул кулаком по колену. – Как это все бездарно и мерзко! Почему меня?
– А кого же еще? Меня?
– Да, ты прав, – вдруг успокоился Борис Тимофеевич. – Конечно, меня. Кого же другого? Никто искать не станет... Налей. Нет, не надо. Во хмелю я слабее... Пусть так... А как же Лина? Не-ет, Коля, шалишь! Я не кролик. Конечно, не кролик. И я могу показать зубы. Мы еще посмотрим.
Он налил рюмку, выпил и вытер рот ладонью.
– Выкладывай, что мне делать. Ты мой старый друг, и я тебе верю.
– Тогда слушай по порядку и не перебивай. Запоминай. Тебя решено убрать потому, что ты слишком много знаешь, слишком много умеешь и слишком легко можешь уйти из-под контроля. Это попытается сделать твой друг Сергей Алексеевич. Уезжать в какой другой город или даже в другую страну – бесполезно. Тебя везде найдут, распознают, угадают, и везде ты будешь лишним, ненужным, опасным. Выход один: навсегда уйти из этого времени. Вместе с Линой. В домик на лужайке. Таких, как ты, не много, но вы уже есть, и ты не будешь одиноким.
– А если туда явится Сергей Алексеевич?
– Это уж твоя забота. Нарисуй пулемет и отстреливайся.
– Не-ет, – улыбнулся Борис Тимофеевич. – В том времени стрелять нельзя.
– Кто знает? Мне-то, во всяком случае, до твоего времени не дожить. Да не в этом суть. Еще свое-то поле с толком перепахать.
– А вдруг со мной обойдется, утрясется или еще как? – с надеждой риторически спросил Борис Тимофеевич.
– Наивный и смешной ты человек. Рассуди здраво. Если ты каким-то неведомым случайным образом обрел способности, которыми в далеком будущем станут пользоваться наши далекие потомки, более совершенные, чем, – обрел ты – не обижайся – в общем-то, безвольный, временами жалкий человек, то что станет, если так же вдруг, случайно, обретут эти способности люди, могущие использовать их для корысти и во зло? Что станет с обществом и государством? Никакая угроза не является большей для людей структуры, чем угроза существования людей, подобных тебе. Ты чужой в этом мире. Пришелец, которого следует изгнать. Что можно с тобой сделать? Посадить в тюрьму? Для тебя нет ни запоров, ни решеток. Преобразовать тебя духовно? Но в тебе уже существуют, живы и активны признаки иной духовности и морали, и наша стареющая идеология кажется тебе пошлым анекдотом. Значит, единственный способ спастись от тебя – убить. Как видишь, эта мысль и трезва, и разумна, и результативна...
Симагин умолк, налил в рюмку коньяк и с удовольствием выпил.
– Понимаю, – сказал Борис Тимофеевич. – Но почему бы и тебе не уйти туда? Можно было бы собрать хороших людей и устроить колонию...
– Исправительную? – грустно улыбнулся Симагин. – Мне не уйти от своего времени... Каждый должен жить в своем времени. А я – гнусное дитя гнусного двадцатого столетия. Да и будущее меня меньше интересует, чем настоящее. Только в настоящем я могу найти и запечатлеть красоту жизни, гибнущую, нарождающуюся, вечную, преходящую, всякую. Это мой способ стоять на своем и выстоять до конца. А у тебя – другая задача, и решить ее можешь только ты... Кстати, тебе придется в домик на лужайке взять посылку.
Симагин вышел в другую комнату, вернулся с черным чемоданом системы «дипломат» и положил на край стола.
– Вот, – сказал он. – Это отнесешь в свой дом на лужайке.
Борис Тимофеевич вопросительно посмотрел на художника.
– Рукопись книги, которая должна дойти в будущее, потому что эта книга – не для нашего времени.
– Что-нибудь анти...? – спросил Борис Тимофеевич.
– Чудак! – за пределами нашего времени такие слова лишены смысла. Один автор – имя его ничего тебе не скажет, да это и не нужно – написал книгу размышлений о времени, о людях, о жизни. Он убежден, что современники по-настоящему не поймут его. Да это так и есть. Я пытался читать и понял, что недостаточно развит для такого чтения. А там, в будущем и дальше эта книга, возможно, окажется кстати. Возможно, спустя годы к тебе придут люди из еще более далекого будущего, и тогда эту книгу ты передашь им,
– Я понял, – сказал Борис Тимофеевич, – непременно передам.
– Не сомневаюсь, – сказал Симагин. – Для тебя нет вымысла, все реальность.
Он откинулся в кресле, закрыл глаза и потер ладонью лоб.
– Мы видимся с тобой в последний раз... Пропасть времени, она разделяет вернее, чем остальное... И весь день сегодня какое-то дурное предчувствие... и что-то надо вспомнить... не забыть сказать... Но что же? Ага, вспомнил. Слушай. Тебе бежать надо как можно скорее. Как только управишься с мелочами и сборами, так и уходи. На всякий случай помни: завтра в выставочном зале открывается вернисаж молодых художников. Из моих работ там только одна – точная копия дома на лужайке. Большое полотно, – два метра на два с половиной. Протиснешься. Этот путь для тебя и только для тебя. На всякий случай.
– Лину я не оставлю.
– Быть вдовой ее больше устроит?
– Лину я не оставлю, – повторил Борис Тимофеевич.
– Это меня уже не касается. Я сказал все.
ЗА МИНУВШИЕ СУТКИ В ДОРОЖНЫХ ПРОИСШЕСТВИЯХ ПОГИБЛО... ЧЕЛОВЕК...
Лина горбилась на кухне на чемоданах, смотрела перед собой невидящими глазами и беззвучно плакала.
– Мне страшно, Борис Тимофеевич, – всхлипывала она. – В доме так тихо, будто все умерли. В комнате что-то шуршит, покашливает и мне страшно.
Борис Тимофеевич встал перед ней на колени и ладонями вытер лицо.
– Ты умеешь принимать роды? – спросила она.
– Не знаю, – развел руками Борис Тимофеевич, – не пробовал, может быть, умею. Я знаю, что пуповину нужно перегрызть зубами, завязать узлом, поднять ребенка за ножки и шлепнуть по заднице, чтоб он закричал и набрал воздуха, потом ребенка надо вымыть, присыпать тальком подмышки и между ножек, запеленать и подсунуть к материнской груди. Очень опасны в этот период сквозняки, всякая простуда и переохлаждение. Правильно?
– Теорию ты знаешь, – сквозь слезы улыбнулась Лина, – а как все это получится? Я ведь тоже никогда не рожала, и мне так страшно, так страшно.
– Глупая ты, глупая, – приговаривал Борис Тимофеевич, гладя ее лицо, – все это делают, все – молодые и зрелые, красивые и дурнушки, храбрые и трусливые, умные и дурочки, и у всех это прекрасно получается. А ты у меня и молодая, и красивая, и храбрая, и умная, и все у тебя получится быстро и легко.
– Ты успокаиваешь, а мне страшно.
– Рассказать, как меня рожали? Мать – царствие ей небесное, добрая была женщина – никак не могла разродиться. То ли перекормила, то ли мышцы были слабы, то ли я сам не спешил на свет появиться, только мать уже теряла последние силы и последнюю надежду. И вот приходит главный врач больницы – огромный армянин с огромной черной гривой на голове, с огромными, черными от волос руками, откидывает простыню, видит синий живот да как закричит: «Ах, ты, так твою растак! Держите ее за плечи!» Перекрестился и сел на живот моей матушки. Я вылетел пулей. Еле поймали. Родился, да как заору на армянина. Он даже опешил. «Ты чего, – говорит, – ругаешься? Смотри у меня, а то ведь я могу и обратно затолкать!»
Лина перестала плакать и тихо терлась щекой о ладонь Бориса Тимофеевича.
– Ты сильный. С тобой ничего не боюсь. Ни жизни, ни смерти.
– Я ужасно сильный, – похвастался он, – со мной не пропадешь. Я держу жизнь за руку, а смерть за горло, так что руки у меня постоянно заняты. Зато голова свободна. Ты знаешь, у меня вдруг появилось за последнее время столько интересных идей и планов, что мне без тебя будет не справиться. И там, в нашем доме, мне понадобятся не только твои руки, но и голова. Я тебя очень люблю.
– Учительница умерла, – неожиданно сказала Лина.
Борис Тимофеевич вздрогнул и зябко повел плечами.
– Почему ты знаешь?
– Я слышала много шагов на лестнице и все были наверху.
Борис Тимофеевич поднялся с колен и прошелся по кухне.
– Отчего мы не уезжаем сейчас? – спросила Лина.
– Ах, как жалко!.. Да, конечно, как только стемнеет... Иначе нам не попасть на лужайку. Как жалко хороших людей! Ты что-нибудь кушала?
– Нет, я тебя ждала. Я боялась, что не придешь. А люди уезжают из этого дома... Когда тебя не было, я видела: подъезжали грузовики, люди грузили вещи и уезжали.
– И правильно делают, – задумчиво говорил Борис Тимофеевич. – У вещей своя власть над людьми. Но мы-то ничего этого не возьмем. Только то, что необходимо в самые первые дни. Я должен подняться наверх.
– Опять ты уходишь, а мне сидеть и бояться?
– Бояться тебе нечего. Через полчаса я вернусь. Закройся на цепочку. Если кто-нибудь придет, ты не открывай, а стукни в потолок шваброй, и я спущусь.
Он вышел из квартиры, поднялся направо и остановился перед старой, потрескавшейся, давно не крашеной дверью. Хотел позвонить, но передумал, потянул дверь на себя.
Гроб стоял посередине комнаты на трех табуретах.
Он подошел к гробу, отвел «воздух» от лица покойной, дотронулся до костяного желтого лба.
– Простите, – сказал он, – я был другом и не знал, что вам нужна помощь. Простите.
На лестнице послышались шаги и голоса, тяжелые, множественные. Дверь без стука отворилась. Вошли двое, по виду грузчики, – в синих комбинезонах и с длинными брезентовыми ремнями, какими обычно таскают мебель. Один из грузчиков, мордатый, кудрявый, улыбчивый, – то ли хмельной, то ли веселый, то ли с придурью, – игриво оглядел гроб, Бориса Тимофеевича и бодро спросил:
– Ну-с, господа хорошие, кого здесь нужно перевозить? Мы эт-то чичас мигом обтяпаем.
Он профессионально-безразлично обошел кругом гроба и постучал костяшками пальцев по крышке.
– А домовуха-то бросовая, из сырой доски, с брачком, не по ГОСТу... Н-да, видать, покойница бедновато жила. Или, может, в чулок рублики складывала? Кто ж магарыч поставит за вынос тела?
– Слушайте, вы! – крикнул побелевший от ярости Борис Тимофеевич. – Если вы тотчас не прекратите свои идиотские излияния!..
– Голу-убчик, какая встреча! – послышался голос от двери, и новое лицо – это был Сергей Алексеевич – вошло в комнату привычно, по-хозяйски. – Какая приятная неожиданность! – Сергей Алексеевич подошел к Борису Тимофеевичу, любовно взял за плечи и сам откинулся назад, чтоб лучше рассмотреть. – А я только-только думал, как бы мне вас встретить, и вот вы сами тут как тут, весь живой и по-прежнему добрый и милый человечишка! Как живете-можете? Больше живете, чем можете?
Борис Тимофеевич, оторопелый и покрасневший от такого напора, хотел было решительно возразить, но Сергей Алексеевич ласково похлопал его по плечу.
– Не вибрируйте, дорогуша, – а то моим молодцам придется вас увязывать. А, молодцы?
Мордатый придурок, забивавший крышку гроба дюймовыми, щепившими доски, гвоздями, ухмыльнулся:
– Эт-та мы могем.
– Да оставьте меня! – Борис Тимофеевич с гневом оттолкнул липнувшие к нему руки.
– А, какой бяка, – укоризненно покачал головой Сергей Алексеевич. – Мы со всем нашим расположением, а ты такая бяка.
– Перестаньте выкобениваться! Говорите, что у вас за дело, и я иду.
– Куда? Дачку на лужайке заселять? А это видел? – Сергей Алексеевич сделал неприличный жест. – Одиночка по тебе плачет, не райская поляна, а, молодцы?
Молодцы, закончившие дело, уже поставили гроб на пол, сели на крышку и услаждались мизансценой.
Сергей Алексеевич прошелся взад-вперед по комнате, заложив руки за спину, остановился у пианино, поднял крышку и проиграл несколько тактов турецкого марша Моцарта.
– Вот что, – сказал Сергей Алексеевич, глядя на Бориса Тимофеевича, – я вас-с-с давно засек. Все ваши связи-с. И черный чемоданчик, переданный художником, и все остальное. Вы поняли?
– Понял, – ответил Борис Тимофеевич.
– Тогда слушайте сюда. Столкуемся... Так? Завтра в это же время я приду сюда, и вы мне выложите как на духу все, что знаете. И я посмотрю, что с вами делать дальше. В противном случае... вы понимаете? Жена... Ребенок, который должен завтра у вас родиться... А, может, и сегодня...
– Я согласен, – сказал Борис Тимофеевич. – Завтра я приду и как на духу.
Молодцы легко подняли гроб, будто он пустой, вынесли из комнаты, гробом толкнули входную дверь и начали разворачиваться на площадке.
– Пойдемте, – сказал Сергей Алексеевич, – немного провожу вас. Нельзя так расставаться. Держите хвост пистолетом, и все будет о'кей. Я всегда рядом с вами, и в трудную минуту...
Они вышли, спустились этажом ниже и остановились. Молодцы с гробом топотали где-то внизу, потом и их не стало слышно, и наступила напряженная томительная тишина.
– Как тихо, – тихо сказал Сергей Алексеевич. – Я люблю старые, брошенные на слом дома. В них особая тишина и идет своя особая жизнь, жизнь разрушения, поэзия распада, печаль прощания... Скоро и этот дом рухнет. А жаль. Я так любил его. Вы знаете, Борис Тимофеевич, этот дом когда-то строил мой дед и занимал в нем весь второй этаж... Н-да... Этот дом знавал слишком много напрасных рождений, бесполезных жизней, бессмысленных смертей... Какие воспоминания! Какие грустные воспоминания! Ну, я пошел. Привет супруге. Не забудьте: завтра я вас жду.
– Не забуду, – тихо, сам себе ответил Борис Тимофеевич.
Он подождал, пока угаснет эхо шагов, и только тогда условным способом позвонил домой.
– Лина, – сказал он, – собирайся, мы уходим.
МОЩНЫЙ ВЗРЫВ ПРОИЗОШЕЛ МИНУВШЕЙ НОЧЬЮ НА... ПОГИБЛО... ЧЕЛОВЕК. ПРОИЗОШЛА ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ УТЕЧКА... НАСЕЛЕНИЕ БЛИЗЛЕЖАЩИХ РАЙОНОВ ЭВАКУИРОВАНО...
Когда на следующий день в назначенный час Борис Тимофеевич шел на условленную встречу, он не узнал своего дома. «Скворечник» был весь огорожен высоким забором из свежих некрашеных досок, и на заборе в нескольких местах на фанере чернели предупреждения: «опасная зона».
Борис Тимофеевич обошел кругом, ища ворота или калитку, и обнаружил, что забор сделан сплошным, глухим. «Не изнутри же его заколачивали?» – подумал он и еще раз обошел кругом дома. Ни ворот, ни калитки не было. Тогда он ногой выбил одну широкую доску и боком протиснулся внутрь. Вокруг дома покоились кучи мусора, под ногами хрустело битое стекло, парадная дверь дома висела на одной петле, боком, цепляясь из всех сил за гнилую коробку, а на лестнице с этажа на этаж вели следы вонючей жидкости,
– Входите, дружище, входите. Будьте как дома. Вы точны, словно расписание Аэрофлота, – услышал Борис Тимофеевич знакомый голос, как только открыл дверь квартиры.
На кухне уютно расположился Сергей Алексеевич. Перед ним на столе стояла начатая бутылка коньяка трехлетней выдержки, две рюмки и на широкой хлебнице – дюжина апельсинов.
– Как вы сюда попали? – хмуро спросил Борис Тимофеевич.
Сергей Алексеевич хитро улыбнулся.
– Вы по привычке пользуетесь ключами. А для нас с вами нет ни замков, ни запоров. Садитесь, выпьем, поговорим.
Борис Тимофеевич молча сел на стол, налил рюмки и начал пальцами рвать тугую кожуру апельсина.
– Как коньячок? – добродушно спросил Сергей Алексеевич.
– Терпимый. Синтетический?
– Нет, ворованный.
– Надо же. А по вкусу не отличишь от купленного.
– Вы – сильный человек, – с уважением сказал Сергей Алексеевич. – Как вы еще держитесь? Ведь знаете, что назначены на ликвидацию, – а ничего. На вашем месте я бы уже крутился, как бес перед распятием. А вы – ни бровью не ведете, ни глазом не моргнете. Уважаю. Скажите честно, откуда вы черпаете силу самообладания и много ли ее там осталось?
– Честно? Честно? – Борис Тимофеевич взглянул в глаза Сергея Алексеевича, глаза были светлые, пустые, прицельные, безжалостные. – Честно? У меня просто нет сил волноваться. Я чертовски устал.
– Понимаю. Как супруга себя чувствует?
– Вчера вечером она родила.
– Как же вы, – задохнулся от изумления и восторга Сергей Алексеевич, – без помощи, без врача?
– Обыкновенно. Сами. Все сделали как надо. Роды были абсолютно нормальные, мальчик тоже в порядке и очень симпатичный парень. Кричит басом. Голосистый мужик будет. Так что все ол райт.
– Ну и ну! – восхищался Сергей Алексеевич. – Какие люди! Какие матерые человечища! Право, удивился, потрясен, до слез растроган. Поздравляю, от души поздравляю. Надо по этому поводу...
Сергей Алексеевич наполнил рюмки, они чокнулись за здоровье новорожденного, выпили.
– Каков коньячок?
– Ничего, ворованный?
– Нет, синтетический, – рассмеялся Сергей Алексеевич. – Ей-Богу, дорогуша, чем чаще мы видимся, тем крепче я к вам привязываюсь. Не представляю, как и отвязаться... Мне ведь предписано вас ликвидировать.
– Успеется. Я не тороплюсь.
– Мне тоже не к спеху, но теперь все дело усложняется. Без вас ни Лина, ни ребенок не попадут в наше время. И если я ликвидирую вас, то на моей совести окажутся еще две жизни. Разве это справедливо?
– Несправедливо. Потребуйте прибавки к жалованью.
– Конечно, – обиделся Сергей Алексеевич, – вам, райской птахе, легко острить на тему зарплаты, а у меня жена не работает и двое детей.
– У вас, действительно, есть жена и дети?
– Есть!
– И она вас... любит... ласкает и говорит хорошие слова?
– Ну да. Любит, голубушка. Ласкает, шалунья. И говорит, умница, всякие хорошие слова. И детишки-малолетки у меня – папе на радость. Я их учу ненавидеть евреев. На всякий случай.
– А как же ваша работа?
– Что работа? Моя – почетна и уважаема, как и всякая другая. Да к тому же окружена ореолом таинственности и романтизма. Вы знаете, некий умник говорил, что государства подобны человеческому телу: все его отправления естественны, но не все благоуханны. Мы выполняем функции почек – выводим из общественного организма отравляющие вещества. Это не очень приятная служба, так что мне не позавидуешь.
– Я и не завидую.
– Вы – да. Вы даже себе не завидуете. А другие думают, будто я живу как кусок сыра в куске колбасы... А жизнь дорожает, потребности растут, расходы тоже...
– А вторая работа по похоронной части?
– Э-э, – скривился Сергей Алексеевич. – Разве это работа? В крематории. Кстати, вашу старушку, – Сергей Алексеевич сладко хихикнул, – я сегодня сжег. Сухонькая была. Сухариками питалась. Сгорела аки березка. Я уже завсегда по пламени определяю, кто как при жизни едал. Те, которые на мясо налегали, горят обычно с желтизной. Вегетарианцы, например, дают пламя погуще, порасцветистей. А эта – фукнула и – нет ее. И я же собственноручно ее в стену замуровал. А рядом, – Сергей Алексеевич хихикнул, – рядом с ней я и для вас нишку застолбил. В стене, значит. Стало быть вы – того... без глупостей. Иначе... Мне перед молодцами будет неловко. Я им литровку посулил за работу.
– Литровки им мало будет. Такие орлы целую канистру вылакают, – Борис Тимофеевич доел апельсин, вытер ладонью губы. – Что вы делали с моими сочинениями?
– Экий чудак! Неужели наши с вами развлечения вы приняли за серьезное дело? Ваши сочинения я собирал как макулатуру, потом отнес в вагончик вторсырья, получил талон на сорок килограммов и купил «Батыя».
– Потрясающе, – сказал Борис Тимофеевич. – Вы веселый человек, Сергей Алексеевич, и вы мне тоже начинаете нравиться. Жаль с вами расставаться.
– Мне тоже, Борис Тимофеевич, искренне жаль вас терять. Но, понимаете, мой служебный долг... Впрочем, если вы согласитесь, мы расстанемся полюбовно и разойдемся, как в море корабли.
– Каким образом? Ведь вы и в доме на лужайке мне покоя не дадите.
– Отнюдь! – взмахнул руками Сергей Алексеевич. – Господь с вами! Что я, по-вашему, вампир какой или еще кто? Мы совершим, извините, сделку и расстанемся, простите, навсегда, а? Скажу больше: я не представляю, как вы сумели провести туда вашу супругу, но в дом на лужайке, в будущее, не может попасть никто.
– Что вы от меня хотите?
– Самую малость! – горячо зашептал Сергей Алексеевич. – Сущие пустяки. Немного для души, чтоб успокоить служебную совесть, и толику материальных благ, чтоб тело умиротворить. И все будет в ажуре, а?
– Что от меня требуется?
– Черный чемоданчик и деньги.
– Чемоданчик не мой, я должен передать его дальше по времени. А денег у меня нет. Так, мелочь какая-то.
– Про чемоданчик соврите. Скажите, что забыли в трамвае. А деньги – сделаете.
– Врать будущим людям?
– Хоть будущим, хоть прошлым, – продолжал шептать Сергей Алексеевич. – Что вы сказали супруге, когда шли сюда?
– Сказал, что иду платить за квартиру.
– Вот видите!
– Я заходил в сберкассу и заплатил за эту квартиру за прошлый месяц. Зачем вам чемодан?
– А как я доложу, что вас ликвидировал?
– Скажите, что забыли чемодан в автобусе.
– Нет, голубчик, такие фокусы не впечатляют.
– Как я сделаю деньги?
– Очень просто, – горячим шепотом продолжал Сергей Алексеевич. – Для вас очень даже просто, Борис Тимофеевич. У меня есть фотографии, сделанные в центральном банке. Масштаб один к одному. Вам достаточно протянуть руку и снять с фотографии пачки купюр. Для вас это пустяк, только ручку протянуть и снять пачки купюр... А для меня – покой на всю оставшуюся жизнь. – Он привстал и через стол придвинулся лицом к Борису Тимофеевичу, дыша горячим запахом. – Подумайте, прежде чем отказаться. Крепко подумайте. Сейчас в этом доме мы одни. Никто нас не слышит и никогда не услышит. Ведь я дарю вам жизнь!
Борис Тимофеевич смотрел в бледное, покрывшееся испариной лицо, в глаза, налившиеся кровью и оттого еще более пустые и безжалостные.
Борис Тимофеевич смотрел долго, пытаясь понять существо этого человека и, поняв, легко рассмеялся.
– Врете вы, Сергей Алексеевич. Вы проходимец и мошенник. Никого вы не представляете, и я вас ни на столько не боюсь. – Он, глядя в глаза, показал кончик мизинца. – Сейчас я встану, уйду, и вы ничего – слышите? – ничего не посмеете мне сделать.
Борис Тимофеевич зевнул с наслаждением, проговорил про себя «господи, скучно-то как» и, выйдя из квартиры, осторожно, чтоб не запачкаться, стал спускаться по лестнице.
Вокруг «скворечника» было тихо, но за высоким глухим забором продолжалась бойкая и суматошная городская жизнь, росла и ширилась энергичная и бодрая человеческая деятельность.
Борис Тимофеевич протиснулся между досок и пошел к трамвайной остановке. Он благополучно миновал зеленый сквер, где на скамейках сидели старушки, вдыхая вонючий городской воздух, и уже собирался перейти улицу, как почувствовал за спиной грозное дыхание.
Он обернулся.
Медленно, как в кадрах старой кинохроники, рушился «скворечник». Со спичечным треском лопались оконные переплеты, летели кирпичи, вздымались облака едкой серо-красной пыли, а дом все сползал и сползал, и, казалось конца этому не дождаться.
ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ НА ГРАНИЦЕ... ПРОИЗОШЛО КРОВОПРОЛИТНОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ МЕЖДУ... В РЕЗУЛЬТАТЕ... ПОГИБЛО... ЧЕЛОВЕК... РАНЕНО...
Завершилась пятница, вступал в свои права вечер, весь народ разбежался по магазинам и домам, и в трамвае, куда вошел Борис Тимофеевич, чтобы в последний раз проехать по улицам такого родного и такого печально близкого и дорогого города, было почти пусто.
Когда трамвай подходил к остановке, Борис Тимофеевич машинально взглянул на часы: без десяти восемь. Заходящее солнце где-то далеко на Западе, за грудами домов окрашивало небо в малиновые, красные, ярко-бурые тона; отраженные небом отблески скатывались на улицы, предметы, окна: все становилось фантастически выразительным.
Старого пивного ларька на трамвайной остановке не было.
Он растерянно оглянулся по сторонам. Людей не было, только молодая парочка на краю тротуара, прижавшись друг к другу сложным плетением, покачивалась в так волнующей внутренней мелодии.
– Молодежь! – обратился к ним Борис Тимофеевич. – Вы давно здесь?
И столько отчаяния было в голосе и вопросе, что парочка расплелась и уставилась на вопрошавшего утомленными глазами.
– Вы не видели?.. Здесь стоял старый ларек, – проговорил, запинаясь, Борис Тимофеевич.
– Ла-ре-о-ок, – протяжно повторила парочка. – Мы не знали, батя, что это твой ларек. Час назад мы его толкнули за червонец одному хмырю. Пригнали автокран, погрузили и – привет. Нет ларька. Да ты не кисни. Если хочешь, мы тебе продадим газетный киоск. Вон на том углу, хочешь?
Недослушав, Борис Тимофеевич стремительно направился к стоянке такси.
ПЯТЕРО ТЕРРОРИСТОВ ПОХИТИЛИ... ОНИ ТРЕБУЮТ ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА... ОСВОБОЖДЕНИЯ... И ДЕНЕЖНОГО ВЫКУПА В РАЗМЕРЕ...
У дома на Б.Посадской темнела и шевелилась толпа, то распадаясь на отдельные особи, то сливаясь в одно многоголосое тело. Краснели пожарные машины. Белел автобус скорой помощи.
Борис Тимофеевич ввинтился в толпу и застрял, задрав подбородок.
На четвертом этаже стекол в окнах не было, стена дома почернела от копоти, из пустых оконных проемов к багровому небу гнулись невесомые руки голубоватого дыма, а вниз стекал прогорклый запах горелой сырости.
Коренастый мужчина в черной бороде, стерженщик с завода строительных машин, ухватил Бориса Тимофеевича как вновь прибывшего за ослабленную пуговицу пиджака и, диковато блеснув белками глаз, весело спросил:
