Текст книги "Созерцатель"

Автор книги: Игорь Адамацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 72 страниц)

– Я знаю, это дочка Мадлен.

– Яволь. Из нее получится настоящая жена и мать. И мы объединим булочную и гостиницу. И откроем кафетерий и бар.

– Отлично. Это как раз то, что я ожидал. Вы самый основательный из немцев, которых я встречал. Основательный и надежный. Как Библия.

– Это точно, – подтвердил Шварц. – Может, умом меня Господь оделил не щедрым, но зато основательностью и надежностью не обидел. На дюжину баварцев хватит. Так, когда нужно отправить письмо?

– Тут все указано.

– Понятно, – кивнул Шварц. – Извините, падре, в письмах никаких государственных интересов нет?

– Совершенно никаких. Это частное письмо. И это. В одно говорится о любви. Во втором житейские наставления одной юной особе и просьба полить тюльпаны, чтобы они не завяли.

– Яволь, – сказал Шварц. – Я сделаю это. Точно в указанный срок письма будут отправлены.

– Благодарю, герр Дитрих. Я постараюсь, чтобы в энциклопедии о вашей гостинице было не две строчки, а не меньше пяти. Потому что каждый из нас принадлежит не только себе и своим близким, но и истории и человеческой цивилизации. И еще... я буду молиться за вас.

19

Небольшой одноэтажный особняк в конце улицы был затемнен. Накануне вечером на линии произошла авария, поэтому ни один фонарь не горел.

Был вечер. Улицы пустынны. В редких домах горел свет. По телесети национальная футбольная сборная выигрывали у прошлогоднего чемпиона мира, поэтому по пути я не встретил ни души.

Я позвонил у стальной калитки. Из динамика послышался хрипловатый низкий голос. Я назвался, калитка отворилась, я прошел к дому, открыл дверь и очутился в освещенной прихожей.

Карл Бюхнер, сорока лет, высокий, худощавый, с аскетическим лицом и высоким выпуклым лбом уставился настороженным взглядом мне в лицо. Он был подозрителен и, значит, мелочен. Это уже лучше.

Я впустил его взгляд спокойно, уверенно и насмешливо.

– Добрый вечер, герр Бюхнер.

– Прошу, – вместо приветствия он указал на открытую дверь гостиной.

– Вы один? – спросил я.

– А если нет?

– Тогда наш разговор не состоится.

– Да, один. Проходите.

Я оставил портфель у двери и прошел в гостиную. Комната была пуста и просторна. Слева – дверь в спальню. Справа – в кабинет. Прямо в углу стоял углом вдоль стены мягкий диван, перед ним стол. Туда я прошел, чтобы сидеть спиной к стене и видеть все двери.

– Выпить хотите?

– Все равно, – ответил я. – Как вам угодно.

Бюхнер молча достал из бара бутылку и рюмки, поставил на стол и сел рядом.

– Итак? – спросил он, глядя мне в глаза. Пожалуй, он был более подозрителен, чем мелочен. – Вы давно здесь?

– Неделю.

– Знаю, – буркнул Бюхнер, – вы остановились у Шварца и выдавали себя за иезуита. – Он усмехнулся. – Вы такой же иезуит, как я китаец.

– Или как Карл Бюхнер.

Он быстро взглянул мне в глаза и жестко прищурился.

– Не слишком ли много вы знаете?

– Знание не отягощает, – ответил я, – но позволяет быть осмотрительным.

– Почему вы раньше не пришли?

– Торопиться нужно только на свидание с женщиной. Или на поезд. А вы не женщина и не поезд. Никуда не уйдете.

– А если уйду?

– Без денег?

– Это верно, черт побери. – Бюхнер налил в рюмку мне и себе, молча выпил. Итак, – сказал он. – Ваши полномочия?

– Самые широкие, герр Бюхнер. Как вам уже раньше сообщили, наша фирма весьма заинтересовалась вашим открытием. Мне поручено выяснить перспективность ваших идей, и если я сочту на месте, что дело того стоит, я называю вам номер счета в швейцарском банке и уезжаю обратно.

– Какие-нибудь документы?

– Никаких документов подписывать мы не будем, герр Бюхнер. Доверие – ведущий принцип во всех делах.

– А если я скроюсь с вашими деньгами?

Я пожал плечами:

– На этот случай никаких инструкций я не получал. И потом, герр Бюхнер, – сказал я мягко, но убедительно, – никто еще от нас не уходил.

– Сумма счета?

– Семь нулей и сорок процентов дохода вас устроят?

Бюхнер усмехнулся и постучал себя костлявым пальцем по лбу:

– Это голова стоит государственного бюджета.

– Sincerum est nisi vas, quodcumque infundis acescit^[90], – сказал я и перевел: – Наша фирма обладает неограниченными возможностями. Мы можем купить полдюжины таких голов.

– Такой головы вы нигде не купите.

– Вот почему я здесь, чтобы купить вас вместе с вашем головой, с вашими идеями. Если по отдельности не продается. Кроме того, герр Бюхнер, если такие идеи пришли в вашу голову, они могут придти и в другую. Логично?

– Логично. Могут. Но не сейчас. А лет через двести-триста.

– Мы фирма солидная и можем подождать. А сегодня все равно вам никто, кроме нас, больше не заплатит.

Бюхнер налил виски в рюмку и вдруг рассмеялся:

– А вы мне нравитесь, господин иезуит, черт бы вас побрал!

– Всему свое время, – смиренно ответил я. – Итак, приступим. Включите, пожалуйста, телевизор.

– Это зачем?

– У меня инструкции: содержание разговора не должно быть никем, кроме нас, услышано. Нужен звуковой фон. Чтобы избежать записи на пленку. К тому же мне хотелось бы краем глаза взглянуть, как выигрывает национальная сборная.

– Как хотите, – буркнул Бюхнер, встал, включил телевизор, развернул экраном ко мне.

– Благодарю вас, – сказал я, – итак, суть вашего открытия заключается...

– В том, что по заказу правительственных, политических или промышленных организаций и фирм мы проводим скрытую ферментизацию психики.

– Технология?

– Проста как насморк. С помощью электромагнитного наведения ферменты групп А, В или С – это в зависимости от целевого назначения, – вводятся в психику реципиента. Затем реципиент, как носитель фермента определенной группы, сам того не ведая, начинает заражать окружающих.

– Всех?

– Нет, наиболее близких ему по группе крови и группе белка.

– Скорость заражения?

– Равна скорости света. Или чуть медленнее, поскольку скорость ионного обмена клетка иная.

– Радиус заражения?

– Пока до пятисот метров, но радиус может быть увеличен беспредельно. Вплоть до радиуса земной гравитации.

– Назначение групп ферментов?

– Группа А переводит психику с верхнего для данного лица уровня на нижний, снижает агрессивность, увеличивает степень конформности. Может использоваться против бастующих, студентов и так далее. Группа В – напротив – резко увеличивает агрессивность, повышает степень жестокости, притупляет чувствительность. Может быть использована в вооруженных силах во время конфликтов. Практически с помощью фермента В любой человек, неспособный муху обидеть, становится суперубийцей. Вам не страшно, господин иезуит? Вы побледнели.

– О чем вы? Ах, да, извините. Нет, не страшно. Я внимательно слушаю. О страхе меня не инструктировали. Просто я увидел, что национальная сборная проигрывает.

Бюхнер оглянулся и махнул рукой:

– Черт с ними. Это все детские игрушки. Никакого азарта. И когда только человечество повзрослеет?

– Оно уже повзрослело.

– Не понял вас?

– Вот в этом самом моменте, – сказал я торжественно. – В этот самый миг, когда вы излагаете ваши гениальные идеи, человечество, взрослея, переходит на иной, высший виток своего развития. Когда-нибудь на этом самом месте, где мы с вами сидим, будет воздвигнут памятник благодарными людьми...

– Какими же? – прищурился Бюхнер.

– Теми, кто инъецируются ферментом третьей группы, – группы С.

– Догадались?

– Конечно. Ваши мысли гениальны, просты и благородны. Фермент «С» увеличивает в десятки раз все интеллектуальные, физические и эмоциональные возможности человека. И использовать этот фермент будут только избранные, так?

– Безусловно. Мы не можем ждать милостей от природы. Исправить природу – вот наша задача. Контроль над рождаемостью, контроль над развитием, контроль над будущим. Над самой мыслью, наконец. Республика Платона – вот что вижу я впереди. Высший класс – управляет. Средний – охраняет. Низший – работает. Никаких проблем. Никакой политической борьбы. Никакого инакомыслия. Рай земной на веки веков. Диктатура избранных, вы понимаете, господин иезуит?

– Понимаю. Я ошибся в вас, герр Бюхнер. Ваши идеи появились слишком рано. До такого человечество не додумалось бы еще лет пятьсот.

– Вы так полагаете?

– Я уверен в этом. И вот теперь мне все ясно. Еще два-три вопроса, и вы становитесь миллиардером, а я уезжаю составлять отчет.

– Выкладывайте ваши вопросы.

– Первый: в каком виде сейчас ваше открытие?

– Фифти-фифти, – усмехнулся Бюхнер. – Половина здесь, – он постучал себя по высокому лбу. – Половина за вашей спиной. Не оглядывайтесь, все равно не увидите. Там дверь, за дверью бумаги и взрывчатка. Это на случай кражи. – Бюхнер рассмеялся. – Так что меня можно получить только вместе с бумагами. А бумаги – вместе со мной. Второй вопрос?

– Как скоро может быть применено ваше открытие?

– Через пять-шесть месяцев после начала работ.

– Великолепно! – воскликнул я, собираясь захлопать в ладоши, и нечаянно опрокинул рюмку с виски. Я вскочил, стал отряхивать брюки.

– Одну минутку, – Бюхнер встал, – я принесу гигроскопическую салфетку.

– Благодарю, не надо, у меня есть носовой платок.

Я сунул руку в карман брюк, нащупал рукоятку пистолета и, не вынимая, выстрелил.

Бюхнер схватил руками край стола, губы его искривились страшной усмешкой, и я почти почувствовал, собою ощутил до боли, как пуля со смещенным центром ходит в его теле, отыскивая наибольшее сопротивление.

Я выстрелил еще раз. За Филиппа. Потом за Кастальса. Потом еще – за всех остальных.

Бюхнер закрыл глаза, изо рта потекла кровь, красная, пузырями. Мгновение он стоял, потом будто переломился надвое, согнулся, упал на стол, потом навзничь на пол.

Я прошел в прихожую, внес портфель. Сначала переодел брюки, затем вытащил канистру, облил пол, диван, стол, плеснул на стену за диваном. Положил на стол взрывное устройство, пальцами сквозь оболочку раздавил ампулу. Посмотрел на часы. До поезда оставалось полчаса. Успею.

Уходя, я погасил в доме свет и прежде чем закрыть дверь, оглянулся. Телевизор был включен, но я не видел, что там происходило. Судя по реакции зрителей, национальная сборная снова выигрывала. Во всяком случае она вела в счете. Детские игры человечества продолжались.

Поезд пришел ровно в девять. Я с чемоданом стоял уже на платформе и в десять часов три минуты сидел в купе.

Когда поезд огибал холмы, покрытые пушистым леском, чистеньким и аккуратным даже ночью, где-то в темноте возникла вспышка и потом сквозь шум поезда донесся грохот. Потом появилось зарево. Бельгиец, продавший мне канистру с напалмом, уверял, что напалм этот – вершина химической мысли. Пожалуй, он был прав, потому что минут десять-пятнадцать, пока поезд набирал ход и побежал совсем быстро, зарево на горизонте не исчезало.

1988

Провинциалы

1. Préambule^[91]

После долгого, как болезнь, и утомительного, как жизнь, перехода корабль завис в восьмистах с половиной километрах над Землей. Капитан Комба, человек серьезный и временами угрюмый, оттого что не умел удивляться, смотрел в иллюминатор на близкий голубой шар. Он медленно вращался, то заоблаченный, то проясненный. Темные суетливые точки многочисленных спутников, выходя из тени, вдруг вспыхивали яркими звездочками и снова гасли, будто соринки в лесном ручье.

Комба прикрыл глаза тяжелыми веками, помассировал ладонями крупное жестокое лицо, вызвал в рубку Бонама и Азиля. Они подошли к кабине с разных сторон коридора и столкнулись в проходе. Бонам выругался, Азиль рассмеялся и что-то произнес по-латыни, у него была слабость к мертвым языкам и мертвым искусствам: он считал их консервами духовных потенций.

Бонам в пять шагов пересек рубку, остро, прицельно взглянул в иллюминатор, снисходительно улыбнулся. Азиль быстро и мягко подошел к пульту, надел наушники, включил частотный дифференциатор, сел в кресло и, закрыв глаза, стал прослушивать планету.

– Игры в цивилизацию, – презрительно произнес Бонам. – Сто лет назад они запускали воздушные шары, теперь металлические. Вам не кажется, капитан, что в основе их цивилизации лежат ложные принципы? Они идут вслепую.

– Это называется «жмурки», – ответил, не открывая глаз, Азиль. – У них была такая игра – «кошки-мышки». Один ребенок или взрослый, все равно, завязывает себе глаза и называется «кошка». А другой не завязывает себе глаза и называется «мышка». «Мышка» должен подавать звуковые сигналы, а «кошка» по этим сигналам поймать «мышку» и что-то с ней сделать, забыл, что именно. Видимо, они сейчас все «мышки», а «кошек» нет... Хаос какой-то. – Азиль снял наушники и блеснул зелеными глазами на капитана. – Может, спустимся, поиграем с ними?

– Играть придется одному из вас, – сказал Комба. – Пойдет один.

– Зачем? – спросил Бонам и взглянул на табло дифференциатора. – Актуальная новизна их минутной информации – полпроцента на массу.

– Catarrhina Hominidae^[92], – вставил Азиль. – Так они называются, я вспомнил.

– Зачем нам Земля? – снова спросил Бонам. – Едва ли мы обнаружим там что-нибудь интересное. Они дики, малообразованы и вооружены. Во Вселенной есть куда более увлекательные места. Например, планета А – 435 – М – 14 – Р. Или туманность Си-Альфа-9.

– Земля – провинция Вселенной, – произнес задумчиво Комба. – Там есть все, что бывает в провинциях, – хитроумие и простодушие, жестокость и доброта, глупость и редкие проблески мысли.

– У нас нет разумных оснований визита, – настаивал Бонам. – Мы располагаем основной информацией об этих провинциалах, – классификацией типов, типологией общественных устройств, устройством достоинств и недостатков, знанием недостатков их интеллектуального развития...

– Может быть, – признал Комба и посмотрел на Азиля: тот сидел с наушниками и улыбался, слушая. – Может быть, мы найдем там то, что сами давно утратили...

– Какая прелесть! – воскликнул Азиль. – Они поют!

Он сдвинул губы трубкой, просвистел мелодию и вдруг пропел:

– Аявро сиюдо мойхо чуя такда вноне видел мамму... Что такое «мамма»? А, вспомнил. «Мамма» – темное пятно у основания соска женской груди. Какая прелесть. Он соскучился по ней, бедный ребенок.

– Вот ты и пойдешь туда, – решил Комба. – Не возражаешь, Бонам?

– Да, капитан. Если необходимо, я тотчас приду к нему на помощь.

– Всемогущий Бонам! – рассмеялся Азиль. – Никаких кларигаций. Ты же их в пыль разнесешь. В прах. Luce sunt clariora nobis tua consilia. Cicero^[93]. Они собирают прахи своих умерших родственников в специальные сосуды. Называются «уретры».

– Урны, дурачок, – не выдержав, рассмеялся Комба. – Надеюсь, ты сам справишься, и вариант «Библи» не понадобится... Мы выберем большой континент. Ты примешь внешность обыкновенного гоминоида. Не выделяясь ничем и никак, станешь наблюдать, отбирая то, что, по твоему мнению, покажется или серьезным, или интересным. Никаких исключительных способностей не проявлять. Никаким иллюзиям, особенно научным, не поддаваться. Просто наблюдать, запоминать, пытаться понять. Это все, что от тебя требуется. Помни, кто ты, и кто – они.

– Понял, кэп! – Азиль поднял два растопыренных пальца. – Информация пойдет по каналу «нотабене».

– Решено, – кивнул Комба. – Вся команда работает на твою подготовку. На сотом витке ты уходишь.

2. Laissez passer^[94]

Нотабене. Государство – закрепленная границами масса людей с некоторой способностью перемещения в пространстве. Конституция – правила организации государства; ступенчатая иерархия, основанная на лидерстве. Лидер – человек высокой или средней образованности, обладающий неясными интеллектуальными и этическими свойствами; избранный в результате выборов. Выборы – способ определения лидера, основанный на популярности или методе случайных чисел. Паспорт – документ, ограничивающий проживание в определенном месте прописки. Прописка – закрепление человека или механизма в определенном месте пространства. Социализация – фундаментальный закон объединения провинциалов в различные детские, молодежные, религиозные, профессиональные партии. Партия – договорное объединение людей с целью установления власти над материальными и духовными ценностями.

Острым наконечником зонта Азиль нажал кнопку звонка на темной стене и отступил, рассматривая с живым интересом красивую дубовую дверь. В глубине за стеной послышались шаркающие звуки, как будто кто-то двигался на четвереньках. Затем долго, с какой-то томительной неохотой, там гремели и лязгали сложными запорами, задвижками, цепочками. Дверь приоткрылась на ширину ладони, сдержанная толстой цепью, и в щель показалось немолодое хмурое лицо. Азиль весело улыбнулся, подтянутый, вежливый, насмешливый, оперся элегантно на длинный, как трость зонтик, едва заметным кивком поклонился и терпеливо, не спуская взгляда и улыбки, подождал, пока неприветливое лицо рассмотрит его с головы до ног и обратно.

– Чего надо? – спросило лицо, закончив осмотр и взглянув также наверх по лестнице и вниз.

– Извините, – снова слегка поклонился и понимающе улыбнулся Азиль. – Я не «шастают тут всякие». Я по рекомендации вашего подельника. Кореша. «Рябого». Помните своего подельника?

– Не знаю никакого рябого, – заявило лицо, однако цепь лязгнула, и дверь отворилась. – Входи, если надо.

Азиль осторожно, будто боясь запачкаться, не касаясь, перетек в полутемную прихожую, высокую и по стенам установленную вещами, и молча направился за неразговорчивым хозяином, плотным упитанным мужчиной в полосатых светлых брюках и штопаной тельняшке.

Они вошли в большую комнату, где было много мягкой, полумягкой и твердой мебели, и Азиль, не дожидаясь приглашения, сел в кресло, зажав зонтик между колен. Посмотрел по сторонам. Слева на стене между шкафов висел портрет старика в короткой седой бороде, весь благообразного и умно-мужественного вида, а справа – портрет молодого парня с висячим чубом и трубкой в зубах, все это выглядело как-то ярмарочно и глуповато. «Родственники», подумал о хозяине Азиль.

Хозяин хмуро прислонился к притолоке и ждал.

– Извините, – сказал Азиль, смущаясь, как начать деликатный разговор. – Как называется эта ваша оригинальная обувь без задников?

– Ни шагу назад, – свирепо ответил хозяин. – Не темни. Выкладывай. Где «рябой»?

– «Рябой» залег, – ответил Азиль охотно и сожалея. – Пока погода не переменится. Послал меня – должок отдать и просьбу исполнить.

– Чего надо?

– Чистый паспорт без прописки, – улыбаясь, признался Азиль.

Хозяин долго и молча смотрел в лицо Азиля, потом спросил:

– И как там, в Прибалтике, дождь?

– Вах, дорогой! – вскинул ладони Азиль. – Зачем не доверяешь? Я же сказал: «Рябой» – джигит среди акынов. Неужели не понятно?

– Ладно. Какое имя надо?

– Что-нибудь попроще. Например, Сидоров Сидор Сидорович...

– Ты что, спятил? Таких имен не бывает. Ты ж на первом проколе засветишься... Слушай, темнило, а мокрухи за тобой не водится?

– Обижаешь, начальник, – в тон ответил Азиль, достал из внутреннего кармана пиджака три пачки денег, небрежно покачал на руке, вскользь пустил на стол.

– Как настоящие, – опознал, не взглянув, хозяин. – Сам рисовал?

– В детской песочнице нашел...

– Ладно... Есть у меня один чистяк с твоей рожей под круглой... Как близнецы. Пономарев Виктор Петрович.

– Хо – кей! – Азиль крутанул зонтик между колен.

– Ты что, француз? – спросил хозяин с такой недоброй усмешкой, будто лучшие свои годы провел среди французов и ужасно натерпелся от них.

– On croit que^[95]... – широко улыбнулся Азиль. – Многие думают, что так оно и есть. Только раскрою варежку, так тотчас спрашивают: ну как там у вас, в Безансоне?

– Заба-авник! – хмуро и с угрозой решил хозяин, вышел, плотно прикрыв дверь и даже, кажется, замкнул ключом. Вскоре, однако, он вернулся, молча протянул красную книжку в прозрачной обложке.

Азиль взял, удовлетворенно полистал, внимательно прочитал последнюю страницу.

– Прекрасная вещь! – сказал он. – И главное – необходимая. Можно финские сани напрокат взять. Теперь мы поводим их за нос.

– Слушай, корешок. – Хозяин уперся сумрачным взглядом в светлые крапчатые глаза Азиля. – Если ты подзалетаешь где, – я тебя не знаю. Полный отмаз. Понял?!

– Вах, дорогой! Как не понять? Мы их обманем.

Хозяин скрипнул зубами и повел Азиля за собой по коридору. Приоткрыл дверь, посмотрел вверх по лестнице, вниз по лестнице и затем выпустил гостя.

– Не нравится мне...

– Мне тоже не нравится, – согласился Азиль, – да что делать? Приходится. Хотите, дам бесплатный совет? Пришейте задники к шлепанцам.

Дверь, как пустая пасть, захлопнулась с голодным стуком.

Нотабене. Товароденьги – общий принцип отношений провинциалов друг к другу через посредство государства.. Товар – результат деятельности провинциала, его труда. Труд – работа, халтура, шабашка, лямка и т.д. – деятельность провинциала, разделяемая на физическую и умственную. Деньги – капуста, башли, бабки и т.д. – произведения прикладного искусства, обладающие условным, символическим значением; в отношениях между провинциалами являются стоимостью товара; право производить товар принадлежит провинциалу, а право выпускать деньги принадлежит государству; государство же произвольно назначает цену товара, который само же и продает провинциалу. Магазин – место обмена товароденег. Алкоголь – бесцветная или окрашенная в неестественные цвета жидкость со специфическим запахом; действует на нервную систему; используется для попыток выразить себя через невыразимое или, напротив, уйти от реальности. Здравый смысл – система логических действий и поступков, принятая среди провинциалов; иметь здравый смысл – хорошо, но не всегда удобно; высказывать его – небезопасно; тот, кто настаивает на здравом смысле, признается идиотом; здравый смысл – это то, чем должны обладать другие; точно так же другие должны обладать совестью, честностью, добротой и проч.

3. En quête de^[96]...

Город – наименее приспособленная для провинциалов среда обитания. Самое теплое время называется лето. Дышать трудно – поверхность земли специально покрыта асфальтом, выделяющим ядовитые испарения. Подобные ядовитые испарения выделяются машинами – средствами передвижения в пространстве. Для снижения продолжительности жизни устраиваются бетонные соты ограниченной кубатуры, где провинциалы задыхаются ночью. Пища для них выпускается и производится так, чтобы в результате обработки оставались отходы, которые затем собираются в так называемые «помойки»; они также выделяют ядовитые испарения. Сами провинциалы в местах массового скопления также выделяют ядовитые испарения. У взрослых половозрелых особей дисгармония тела достигает немыслимого. Им неизвестно понятие и состояние тишины. Если природа устрояет места, пригодные для тишины, провинциалы тут же стремятся от нее избавиться. Она их пугает, видимо, из-за того, что они боятся остаться наедине с собой, поэтому они постоянно пользуются передатчиками информации, чтобы во всеуслышание говорить банальности. Встречаются сооружения для прыжков в высоту. Называются «забор». Провинциалы тяготеют к клеймам – «тавро». Если тавро устроено на плечах, на груди или рукаве одежды – это тавроманы. Если на спине – таврофилы. Если на ягодице – таврофобы. Если на теле – тавропаты. Психология провинциалов, в основном, горизонтальная, и в горизонтальной же плоскости идет передача энергии с информацией или без информации. Называется «теле»: фон, визор, граф, тайп, патия, генез. Информация, передаваемая таким способом, обладает нулевой новизной. Тем не менее она скапливается в отведенных для нее местах и хранится, чем провинциалы ужасно гордятся, называя это духовным богатством. Устроены они смешно – их интересы обычно не поднимаются выше пупка: набить желудок и освободить простату. Психологические шлаки выводятся при помощи развлечений. Их представления об уме: ум – комплекс навязанных фиктивных представлений о мире и о об уме: ум – комплекс навязанных фиктивных представлений о мире и о себе; все это мыслится как бы отгороженным забором. Тот, кто перепрыгивает через забор ума – сумасшедший. Болезнь заразительна в остром варианте. Хронические сумасшедшие не изолируются. Ум женщин резко отличается от ума мужчин. Здесь приняты такие определения: стерва, полоумная и дура. Муж дуры называется придурок, а муж стервы – стервятник. Комплекс фиктивных представлений генерирует процесс «вранья». Склонность провинциалов к вранью граничит с фанатизмом, мотивация вранья: из страха, по страсти и целеустремленно.

Роста сто шестьдесят девять сантиметров точно, веса – нетто – восемьдесят два килограмма двести восемьдесят пять граммов, этот человек ходил по траве среди деревьев обширного старинного парка, что-то высматривал по сторонам, затем вдруг выставлял по направлению к дереву большой сжатый кулак, в котором тотчас начинала вращаться проволочка, согнутая под прямым углом. Затем человек записывал в записную книжку какие-то цифры и снова начал ходить и высматривать и выставлять кулак с проволокой.

Пономарев осторожно, неслышно ходил, следом наблюдая и не желая мешать или смущать любопытством и, дождавшись, когда человек, кажется, завершил серию записей, подошел и вежливо приподнял шляпу.

– Пономарев Виктор Петрович, – отрекомендовался он. – Этнопатолог. Сотрудник института. Разрешите задать вам несколько вопросов?

– Я весь внимание, – доброжелательно и добродушно ответствовал человек, протянул большую пухлую руку, крепко и мягко пожал. – Борисов Борис Борисович, – и, увидя, что новый знакомец поперхнулся от удивления, рассмеялся неожиданно тонким пульсирующим голосом, одновременно сладким и липким, как мед с водой. – Я привык, – откровенничал он, – что люди удивляются моим именам...

– Да, да, – поспешил ответить Виктор Петрович, – я понимаю, не мы выбираем имена, а имена выбирают нас, но я не об этом... Я наблюдал за вами и обратил внимание, что вы замеряете некие величины кустов и деревьев. Вы определяете биомассы?

Доброе лицо Бориса Борисовича приняло выражение важности, как будто его изнутри слегка надули.

– Это не совсем точно. Это измеряется биополе в условных единицах. Смотрите. – Он сунул записную книжку в боковой карман и покрутил в пальцах проволоку, согнутую углом. – Вот прибор, с помощью которого энергия биополя различных биообъектов воспринимается мною... Тем самым я научаюсь сначала с помощью прибора, а затем и без него обмениваться энергией и, возможно, информацией с растениями, животными, людьми... Отыскивать под землей на определенных глубинах электрокоммуникации и канализационные трубы... Вы что-нибудь слышали о биоэнергетике? – спросил он, строго сдвинув белесые редкие брови.

– Немного-с, – признался Виктор Петрович, почему-то вдруг вспотел, снял шляпу и начал обмахиваться ею. Был теплый душный вечер молодого бабьего лета. – То есть, я понимаю, что всякая живая клетка обладает некоторой электрической и какой-то иной энергией, но...

Улыбка жалостливого превосходства обозначилась на губах Борисова.

– Совершенно особая область человеческого знания – биоэнергетика, – начал он привычным преподавательским темпом. – Хотя она никоим образом не противоречит позитивной медицине и физиологии, целиком укладывается в русло материалистического понимания природы и общества, тем не менее, предполагает нетрадиционный подход к обыденным понятиям о человеческом организме... у нас – и я вхожу в их число – есть группа биоэнергетики. Нас в быту именовали... экстрасенсами, – снова улыбнулся Борис Борисович, на этот раз с жалостливым презрением к людям, которые именовали. – Якобы мы обладаем сверхчувствительностью восприятия. Это не совсем точно. К тому же экстрасенсика была скомпрометирована некоторыми несерьезными любителями. Среди членов нашей группы есть те, кто обладает чрезвычайно большим биополем и может уменьшать или увеличивать его, и те, чье биополе чрезвычайно мало, но помогает воспринимать чужое биополе... Мы все с помощью специально подобранных упражнений развиваем эти способности передачи и восприятия биоэнергии, и не только для чисто научных, но и для практических целей, – повышения нервного и психического тонуса, да и для определения сбоев или болезней организма... Хотите, я определю у вас наиболее слабые места организма? – неожиданно предложил Борисов внимательно слушавшему Пономареву.

– Сделайте одолжение. Мне раздеться?

– Зачем? – снисходительно улыбнулся Борисов. – Мы проделаем это иначе. – Он вытащил из кармана, где лежала записная книжка, вытянутую большую медную гайку на толстой нитке, поднял в пальцах за нитку и начал, не касаясь, водить вдоль груди и живота Виктора Петровича. Тот, затаив дыхание, следил за таинственными манипуляциями ученого.

– Так... – многозначительно произнес Борис Борисович, нахмурившись. – Так... странно. Почему у вас нет аппендикса? Удален?

– Никак нет, – смутился Виктор Петрович, – у меня его не было.

И кобчика, простите, нет и других рудиментарных органов. Прибылого пальца, например. Или шпоры на пятке. То есть все это когда-то было в наличии, но однажды по совету своего дяди я пожертвовал ненужные мне органы в центр трансплантации. Есть люди, которым после удаления аппендикса становится не по себе, иными словами, они оказываются не в своей тарелке. И тогда им пересаживают то, что есть в центре. Я знаю про одного человека, которому вместо аппендикса подсадили детскую соску, потому что в тот момент лишних аппендиксов в центре не случилось...

– Так просто и отдали? – спросил, задумавшись, Борис Борисович.

– Нет, – рассмеялся Виктор Петрович, – не просто так. Кто же просто так отдает свое? Я обменял аппендикс на цвет глаз. У меня от рождения были темные глаза, и они меня как-то глупили, иными словами, придавали внешность дурака. К тому же я люблю вечерние прогулки, а светлые глаза лучше всего пригодны для вечерних прогулок.

Борисов хмыкнул неопределенно и уронил в карман гайку.

– Странно, – усомнился он. – Неужели у вас абсолютное здоровье? Я не обнаружил ни одного физиологического изъяна. Очень странно. В нормальных условиях это встречается весьма редко. Давайте посидим где-нибудь на скамейке? Возможно, вы феномен.

– Возможно, – согласился Виктор Петрович и пошел рядом по траве, элегантно помахивая шляпой у бедра. – Видите ли, как показало исследование в нашем институте... Борис Борисович важно кивал головой, коротко стриженой по модели le charme de la calvitie^[97].

– Насколько я понимаю, этнопатология – это патология нации, не так ли? Какие же эксперименты вы можете ставить? Это все странно.

– Ну что вы? Конечно же, нет, – коротко рассмеялся Виктор Петрович. – Самый широкий эксперимент ставит сама жизнь. Лично я обрабатываю статистические данные на значительных промежутках времени. Метод наложения и сдвига эпох иногда дает очень яркую картину патологических изменений в национальном характере... Однако, – продолжал рассуждать он, и, увлекшись, начал даже помахивать свободной рукой, если предположить, что всякий национальный характер должен быть, прежде всего, творческим характером и что именно этим он интересен, стало быть, возможны эксперименты на любом биоматериале. Включая, простите, человека.