Текст книги "Генрих IV. Людовик XIII и Ришелье"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 55 страниц)

Офицер вернулся к осужденному, и, еще издали видя, что он возвращается мрачный и молчаливый, все поняли, что никакой надежды больше нет.

И в самом деле, единственная дарованная милость была та, о какой мы сказали.

Так что час казни настал.

Лейтенант застал осужденного беседующим с отцом Арну в окружении стражников.

Он приказал ему спуститься в часовню.

Монморанси, с распятием в руках, в грубом солдатском плаще, наброшенном поверх холщового балахона, направился прямо к алтарю, сотворил подле него молитву, а затем на коленях выслушал чтение своего приговора.

Тем временем офицер решил сделать последнюю попытку.

– Я иду с докладом к королю, – сказал он. – Ждите моего возвращения и никаких шагов до тех пор не предпринимайте.

Его возвращения дождались: он принес палачу приказ приниматься за дело.

После этого герцог позволил связать ему руки, обнажить шею и остричь волосы: по моде того времени, он носил длинные волосы, ниспадавшие на плечи.

Единственный наказ, сделанный им палачу во время этой последней процедуры, которую наша насмешливая эпоха назвала предсмертным туалетом, был таким:

– Друг мой, прошу тебя, позаботьтесь о том, чтобы моя голова не скатилась на землю.

Затем, по-прежнему беседуя с отцом Арну, он вышел из часовни и направился к эшафоту, установленному во дворе ратуши, ворота которой были закрыты; не останавливаясь, он твердым шагом поднялся по ступеням эшафота, встал на колени и положил голову на плаху.

Над плахой, говорится в отчете о казни, была подвешена своего рода секира, помещенная между двух досок и удерживаемая веревкой, но падавшая вниз, как только эту веревку отпускали.

Однако, поскольку герцог неудобно встал, или же потому, что в принятом им положении ему причинили боль его раны, он сказал палачу:

– Погоди!

Затем, встав иначе, он подал знак, что готов.

– Domine Jesu, – прошептал он, – а с с i р е spiritum meum! («Господи Иисусе, прими душу мою!»)

Веревку отпустили, и голова отделилась от тела.

Это был прообраз нашей современной гильотины.

Как только голова была отрублена – палач, честно исполнявший полученный им наказ, удержал ее за волосы, заботясь о том, чтобы она не скатилась на землю, – как только, повторяем, голова была отрублена, ворота открыли, солдаты вышли из ратуши и туда устремился народ.

Так исполнилось предсказание Нострадамуса, выраженное в двух строках его «Центурий»:

В твердыни новой затворен Монморанси великий

И каре тяжкой предан вдалеке от глаз людских.

Несчастная вдова, получив прощальное письмо своего мужа и его срезанные волосы, удалилась в Мулен, в монастырь Визитации, настоятельницей которого она и умерла 5 июня 1666 года.

«Она так плакала, – говорит Таллеман де Рео, – что из сутулой, какой стала вследствие сильной простудной опухоли, вновь сделалась прямой, как прежде: опухоль ее излилась слезами».

Мере, посвятивший ей трагедию, назвал ее безутешнейшей принцессой.

Она возвела великолепную гробницу для своего мужа; эта гробница все еще существует в Мулене, а ее копия имеется в галерее Версаля.

XV

Тем временем король снова влюбился.

На этот раз – в мадемуазель де Отфор, ставшую впоследствии маршальшей де Шомбер.

Мари де Отфор, дочь маркиза Шарля де Отфора, родилась в 1616 году.

В двенадцать лет она была зачислена во фрейлины Марии Медичи, и, поскольку ей была присуща необычайная набожность, при дворе ее называли не иначе как святая Отфор.

В 1630 году на нее обратил внимание Людовик XIII; поскольку в то время Мария Медичи уже находилась в изгнании или была близка к этому, не составило никакого труда перевести юную девушку со службы королеве– 495

матери на службу Анне Австрийской, а чтобы этот переход выглядел пристойно, г-же де Ла Флотт, бабушке мадемуазель, дали должность камерфрау королевы; благодаря такой уловке мадемуазель де Отфор оказалась вынуждена повсюду следовать за королевским двором.

Ришелье никоим образом не вредил этому новому увлечению короля. Мы видели, насколько кардинал остерегался мадемуазель де Лафайет; вот потому он и выдвинул вперед мадемуазель де Отфор, как позднее продвигал Сен-Симона, а еще позднее – Сен-Мара: это был его способ действовать.

Тем не менее очень скоро он начинал раскаиваться в такого рода махинациях, и на этот раз все произошло, как обычно. Если бы святая Отфор прислушивалась лишь к собственным незамысловатым советам, она была бы ничуть не опасна, однако все кругом не были наделены ее безобидным характером.

Она завела дружбу с другой фрейлиной королевы, по имени Шемро; едва сдружившись, две юные девицы принялись интриговать, что было в те времена какой-то страстью.

Тотчас же Шемро и Отфор получили приказ покинуть двор и удалиться в разные монастыри.

Отфор избрала монастырь мадлонеток; выбор этот был необычен и указывал на ее великое смирение: дочери Марии Магдалины, или мадлонетки, обосновавшиеся в 1620 году на улице Фонтен, обычно принимали к себе лишь кающихся грешниц.

Мадемуазель де Отфор была крайне далека от того, чтобы оказаться в их числе, и потому аббат де Ла Вик– туар, явившись к ней с визитом, спросил ее:

– О мадемуазель, стало быть, вы удалились сюда для того, чтобы воздать должное королю?

Скажем несколько слов об этом аббате де Ла Виктуаре, одном из остроумцев того времени, несколько язвительных замечаний которого по поводу маркизы де Сабле мы уже упоминали.

Аббат де Ла Виктуар, Клод Дюваль де Куповиль, происходил из почтенной семьи родом из Руана, принадлежавшей к судейскому сословию.

Аббатство Ла Виктуар, настоятелем которого он был, находилось возле Санлиса. Однажды туда по пути заехала королева; при всей жадности аббата – а он был жаден, как муравей, – ему ничего не оставалось, как предложить ей угощение.

– Ах, господин аббат, – промолвила королева, оглядевшись по сторонам, – как же вы превосходно привели в порядок это аббатство!

– Сударыня, – ответил он, – если вы соблаговолите дать мне еще два или три старых монастыря, я обещаю вам привести их точно в такой же порядок.

Королева, хотя и не идя так далеко навстречу его желаниям, все же даровала ему еще одно аббатство, что подняло его доходы до тридцати тысяч ливров в год, но не сделало его менее жадным, совсем напротив. Он сознавал собственную скаредность, сам смеялся над ней и с помощью зубоскальства старался скрыть ее.

Он говорил г-ну Годо, епископу Вансскому – тому самому, кого называли карликом принцессы Жюли:

– Я так люблю вас, дорогой епископ, что если бы был способен пойти на расходы ради другого человека, то сделал бы это ради вас.

Какое-то время спустя г-н Годо сообщил аббату де Ла Виктуару, что из-за дороговизны сена продал своих лошадей.

– По правде говоря, – сказал аббат, – сейчас самое время нанести мне визит.

– А как, по-вашему, я нанесу этот визит, если у меня нет больше лошадей?

– В носилках, черт побери!

– А что прикажете делать с носильщиками? Мне нужно будет не менее четырех.

– Да я их обхитрю: я вышлю навстречу вам карету, и она будет ждать вас в одном льё от аббатства Ла Вик– туар.

Он сам рассказывал, что его повар потребовал расчета, заявив, что на такой службе забудет и то малое, что знал.

Короче говоря, остроты аббата де Ла Виктуара повторяли так же часто, как и остроты г-жи де Корнюэль.

Мадемуазель де Отфор чувствовала себя вполне спокойно у мадлонеток, как вдруг министр, который испытывал беспокойство, решил преследовать ее и там: Ришелье опасался, что ее, равно как и Шемро, призовут ко двору; в итоге они получили приказ покинуть Париж.

Позднее, когда бывшая фрейлина стала герцогиней де Шомбер, иезуит Лемуан посвятил ей стихи, где содержался намек на ее изгнание. Вот они; возможно, они несколько фривольны для стихов, сочиненных иезуитом, но тем лучше! Стихи эти восстановят репутацию ордена, который никогда не обвиняли в пристрастии к женскому полу.

Герцогине де Шомбер

   Ведь так и подобает герцогине:

Познав беду, не удивляться ныне,

Что, вашу красоту, увы, презрев

И Купидона беспощадный гнев,

Не видя вашей грации стыдливой,

Направит ветер злой свои порывы

На вас, красавица, и на цветы,

Поскольку враг он всякой красоты.

   Каким огнем бы роза ни пылала,

Гвоздика как бы ни благоухала,

Красуясь снова на груди Весны,

От ветра злого скрыться вы должны!

Ни Грации, ни милость Купидона

Не усмиряют ревность Аквилона.

   Но вы окажетесь его сильней,

Являя доброту души своей,

И чудом при дворе возникнет новый

Цветок – и нежный, и к борьбе готовый.

И будет он сильнее, чем метель,

Которая зимой качает ель.

   Но Аквилон, в чащобах злобно воя,

Всем нимфам Сены не дает покоя.

Они невольно выйдут из реки,

И будут плач и стоны их горьки.

Несправедливости – причина их печали,

Ведь ни за что подверглись вы опале ...

   Зато Луара Сене свой привет

Пришлет Зефиру теплому вослед.

Он вас возьмет в свои края благие,

Где счастье вы познаете впервые.^[71]

Но как раз то, что удалило мадемуазель де Отфор от двора, привело ее туда назад: Ришелье опасался мадемуазель де Лафайет, даже из-за решетки монастыря Визитации представлявшейся ему грозной соперницей. И потому он призвал мадемуазель де Отфор обратно, а так как она не хотела возвращаться без Шемро, то неразлучные подруги вернулись ко двору вместе.

Любовь короля началась снова – самая настоящая платоническая любовь!

Однажды, когда Людовик XIII играл в волан с обеими подругами, волан попал за корсаж мадемуазель де Отфор.

Смеясь, она подошла к королю, предлагая ему снять волан с прелестной ракетки, на которую он опустился; однако Людовик XIII взял щипцы, как поступают в лазарете, опасаясь чумы, и кончиком этих щипцов ухватил волан.

Этому же самому месту представился еще один случай вызвать вспышку целомудрия у Людовика XIII.

Королева, получив письмо, которое она желала утаить от короля и на которое, однако, ей хотелось ответить, прикрепила это письмо к стенному ковру своей спальни, чтобы иметь его перед глазами и не забывать о нем. Внезапно туда вошел король; у королевы хватило времени лишь на то, чтобы подать знак мадемуазель де Отфор, и та завладела письмом.

Людовик XIII заметил ее движение и, всегда подозрительный, пожелал узнать, что это за письмо и от кого оно пришло. И потому он попытался вырвать его из рук Отфор, которая долго отбивалась от короля, но в конце концов, выбившись из сил, засунула письмо за корсаж.

В глазах Людовика XIII это место было неприкосновенным убежищем, и до письма он не дотронулся.

Тем не менее грудь мадемуазель де Отфор всегда славилась своей красотой. Однажды, когда за корсаж маршальши де Шомбер упала жемчужина, Буаробер сочинил на эту тему следующий мадригал:

Зачем пенять на западню, куда случайно ты попал,

О драгоценный дивный перл, что наши взоры изумлял:

Тому, что эти перси похищают,

Они стократно ценность прибавляют!

Ненависть, которую Людовик Целомудренный питал к женской груди, проявилась однажды еще более очевидным образом.

У иезуита Барри можно прочесть следующую занятную историю:

«Когда в Дижоне на обед Людовика XIII явилась некая юная барышня с открытой грудью, король насторожился и все время обеда держал свою глубоко натянутую шляпу так, что ее заломленный край был обращен в сторону этой забавницы; однако, отпив последний раз из кубка, он удержал во рту глоток вина и струей испустил его на открытую грудь барышни».

Фавор Луизы де Отфор вырос необычайно, и Ришелье стало понятно, что с этим фавором следует бороться с помощью другого.

И вот тогда он двинул вперед Сен-Мара.

Превосходный роман нашего собрата по перу и друга Альфреда де Виньи придал имени Сен-Мара огромную известность.

Мы уже видели, как, дабы бороться с Баррада, кардинал отыскал Сен-Симона, и как, дабы бороться с Лафайет, он отыскал Отфор. Посмотрим теперь, как, намереваясь бороться с Отфор, он отыскал Сен-Мара.

Однажды, направляясь на охоту, король заехал в монастырь Дочерей Святой Марии, где находилась Лафайет.

Он оставался там пять часов, беседуя с ней.

Когда он вышел от нее, Ножан сказал ему:

– Ну что ж, государь, вот вы и утешили несчастную узницу.

– Увы! – ответил король. – Я узник в еще большей степени, чем она!

Кардиналу стали известны эти слова, и он решил развлечь короля видом какого-нибудь нового лица.

Анри Куафье, маркиз де Сен-Мар, был второй сын маршала д'Эффиа.

Маршал д'Эффиа – dubiae nobilitatis, как выражались тогда, – звался Куафье-Рюзе, и поговаривали, будто он состоял в родстве с некой трактирщицей Ла Куафье. Это был очень красивый, очень изящный и очень ловкий человек. Когда герцог Савойский – тот, кого прозвали Горбуном, – приезжал в Париж, Генрих IV устроил грандиозные скачки за кольцом и заставил участвовать в них самых опытных в такой игре дворян; однако д'Эффиа он приберег под конец. Д'Эффиа завоевал главную награду.

Больё-Рюзе, его двоюродный дед по материнской линии, сделал его своим наследником, но с условием, что он примет имя и герб Рюзе.

Господин д'Эффиа едва умел писать, и Таллеман де Рео говорит об одном его письме, где слово «октябрь» написано в виде «актяпр».

Он был послан в Англию для переговоров о браке принцессы Генриетты Французской с Карлом I, затем стал главнокомандующим артиллерией и главноуправляющим финансами. Он умер в 1632 году и, стало быть, не увидел ни возвышения, ни падения своего сына.

Кардинал заметил, что король питает некоторую склонность к Сен-Мару. Никакого толка от Сен-Симона, фавор которого продолжался уже пять или шесть лет, 500

больше не было. Сен-Мар был сыном одного из ставленников Ришелье, и кардинал решил, что с этой стороны ему опасаться нечего.

Сен-Мар испытывал глубокое отвращение к Людовику XIII; он знал, какой ценой приобретают королевскую милость: примеры Шале и Баррада были не из числа тех, что могли успокоить его, а кроме того, возможно, у него было некоторое предчувствие ...

Как бы то ни было, судьба увлекла его на этот путь.

Мы уже говорили, что Людовик XIII был куда более пылок в дружбе, чем в любви; будучи Бурбоном, он при этом словно унаследовал пороки Валуа.

Никого король не любил так горячо, как Сен-Мара: он называл его своим любезным другом, и потому, когда при дворе заходила речь о молодом маркизе, его именовали обычно любезным другом.

Людовик XIII начал с того, что сделал его главным шталмейстером; отсюда и титул «господин Главный», которым этого фаворита величают в мемуарах современников столь же часто, как и именем Сен-Мар.

Когда он участвовал в осаде Арраса, ему приходилось писать королю дважды в день. Однажды утром его величество застали в слезах: г-н де Сен-Мар промедлил и целый день не подавал вести о себе!

В течение первого года своего фавора Сен-Мар был просто-напросто шпионом кардинала, который приставил его к королю; Ришелье требовал, чтобы молодой человек сообщал ему о любом слове, которым тот обменивался со своим августейшим другом; Сен-Мар противился этому, соглашаясь докладывать кардиналу лишь то, что могло заинтересовать его напрямую.

Вначале Ришелье хотел, чтобы Сен-Мар занял ту самую должность, какую имел Шале, то есть должность главного гардеробмейстера; однако сделать такое оказалось невозможно, поскольку место это занимал Ла Форс, а он отказался расставаться с ним. Тогда кардинал предложил королю сделать фаворита первым шталмейстером Малой конюшни, но на этот раз отказался Сен-Мар, заявивший, что либо он останется в своем нынешнем положении, либо его назначат главным шталмейстером. Король не захотел сердить своего любезного друга и назначил его главным шталмейстером.

Это была первая неприятность, которую Сен-Мар доставил кардиналу Ришелье.

Но уже вскоре, когда король стал посвящать фаворита во все дела, как мелкие, так и крупные, кардинал начал испытывать ревность к такому доверию; он стал упрекать по этому поводу короля, объясняя ему, какая опасность таится в том, чтобы вкладывать государственные секреты в столь юную голову. Сен-Мар, которому король пересказал эти слова кардинала, испытал страшную злость и потому, заподозрив какое-то время спустя Ла Шене, первого камердинера короля, в том, что он шпионит в пользу его высокопреосвященства, настойчиво потребовал уволить его.

Король прогнал Ла Шене; при этом он еще грубо обошелся с ним и заявил присутствующим:

– Господа, вам не стоит беспокоиться: этот негодяй ведь не дворянин.

Кардинал видел, откуда исходил удар, и заставил Сен– Мара признаться, что это он потребовал уволить Ла Шене.

Сен-Мар стал оправдываться, говоря, что Ла Шене своей клеветой настраивал против него короля.

Однако Ришелье не простил своему бывшему подопечному этого бунта, и немедленно объявил ему смертельную войну.

Людовик XIII проявлял по отношению к своим фаворитам такую удивительную нежность, что у них кружилась от этого голова: они начинали верить, что навсегда утвердились в своем положении подле короля, и эта уверенность их губила.

Именно так и произошло с г-ном де Сен-Маром.

Да и как было фаворитам не сойти с ума? Прочтите страницу 74 мемуаров Таллемана де Рео в издании Шарпантье. Мы могли бы взять на себя труд воспроизвести здесь то, что содержится на этой странице, но не осмеливаемся: чтобы публиковать подобное, нужно быть таким серьезным должностным лицом, как г-н де Монмерке.

Короче говоря, Людовик XIII ревновал г-на де Сен– Мара куда сильнее, чем королеву; он заставлял шпионить за ним днем и ночью, чтобы знать, не ходил ли он тайком к какой-нибудь женщине.

По правде сказать, главный шталмейстер отличался весьма любвеобильной натурой. Он был без ума от Марион Делорм и ходил к ней в то время по четыре раза в день, переодеваясь при этом каждый раз с головы до ног, что приводило в ярость его мать, женщину весьма скупую. Наконец, страсть Сен-Мара приобрела такие масштабы, что маршальша д'Эффиа, опасаясь, как бы он не женился на красавице-куртизанке, добилась от Парламента решения воспрепятствовать этому.

Однако самую большую страсть Сен-Мар питал к мадемуазель де Шемро, той самой, что на глазах у нас была изгнана вместе с мадемуазель де Отфор; любовь маркиза даже послужила предлогом для этого изгнания.

Однажды, когда двор пребывал в Сен-Жермене, господин главный шталмейстер встречает Рювиньи, одного из своих друзей, и говорит ему:

– Поехали со мной.

Рювиньи высказывает соображение, что король впадет в гнев, узнав, что Сен-Мар находится в Париже; однако Сен-Мар говорит ему в ответ лишь одно:

– Ну как хочешь, мой дорогой; что же касается меня, то у меня сегодня свидание с Шемро, и мне нужно ехать к ней.

Рювиньи решает сопровождать друга.

Рядом с крепостным рвом находилось некое место, где Сен-Мара должен был ждать конюх с двумя лошадьми. Конюх и в самом деле там оказался, но один: он уснул, и обеих лошадей у него украли!

Сен-Мар в полном отчаянии.

И тогда они идут в предместье и начинают ходить от дома к дому, пытаясь раздобыть других лошадей, но вскоре замечают, что за ними кто-то все время идет следом.

– Кто вы? Что вам нужно? – спрашивает Сен-Мар, повернувшись к этому человеку.

Незнакомец отвечает, что ему показалось, будто господа намереваются драться на дуэли, и он шел за ними следом, чтобы воспрепятствовать этому.

– Поверь мне, – говорит Рювиньи, обращаясь к Сен– Мару, – это шпион короля. Вернись в замок.

Сен-Мар покачал головой в знак отрицания: он всеми силами хотел отправиться в Париж, пусть даже пешком; однако Рювиньи урезонил друга и заставил его не только вернуться, но еще и пригласить к себе в спальню, чтобы поболтать с ними, несколько офицеров королевского гардероба, которые еще не легли спать. Важно было доказать королю, что Сен-Мар никуда не отлучался.

На следующий день, едва увидев главного шталмейстера, король спрашивает его:

– А, так вы были в Париже, Сен-Мар?

Молодой человек отрицает это.

Король стоит на своем.

Тогда Сен-Мар призывает офицеров, которые составляли ему компанию до двух часов ночи.

Король был вынужден поверить их свидетельству, и шпион остался с носом.

Следует сказать, что жизнь у фаворита короля Людовика XIII была весьма унылой, и понятно, что Сен-Мар противился ей настолько, насколько мог. Король избегал людей, а особенно Парижа: он стыдился нищеты народа. Когда ему случалось приезжать в столицу, на пути у него почти не слышались крики «Да здравствует король!». И потом, Людовик XIII ненавидел все то, что любил Сен– Мар, а Сен-Мар любил все то, что ненавидел Людовик XIII. У них было взаимопонимание только по одному вопросу: они оба всем нутром терпеть не могли кардинала.

Между тем, построив в своем дворце театральный зал, его высокопреосвященство решил сыграть в нем пьесу «Мирам».

Скажем несколько слов о пьесе «Мирам», об Академии и о пяти авторах; все это косвенным образом имеет отношение к делам несчастного Сен-Мара.

Как мы уже говорили, в 1635 году кардинал основал Французскую академию, и потому признательные академики начали с того, что провозгласили кардинала богом и подвергли критике «Сида».

Кардинал питал бешеную злобу против «Сида», поскольку «Сид», созданный Корнелем, пользовался успехом, а пьесы пяти авторов проваливались. Этими пятью авторами были Буаробер, Кольте, Демаре, Л'Этуаль и Ротру. Каждый из них написал по одному акту, но сюжет, как всегда, был предложен его высокопреосвященством.

Ришелье во всеуслышание говорил, что он любит и ценит одну лишь поэзию. Однажды, работая с Демаре, он спросил его:

– Как вы думаете, сударь, что доставляет мне наибольшее удовольствие?

– По всей вероятности, монсеньор, печься о благе Франции.

– Отнюдь, – сказал кардинал, – сочинять стихи.

Но в этом деле, как и во всех прочих делах, он не любил, когда его поправляли.

Как-то раз, по рассеянности, он сочинил стих из пятнадцати стоп; Л'Этуаль обратил на это его внимание, сказав:

– Сударь, этот стих никак не пройдет.

– И почему же, сударь? – поинтересовался кардинал.

– Но в нем же пятнадцать стоп, монсеньор!

Кардинал пересчитал стопы и промолвил:

– Ба! Мы все равно его пропустим.

Он полагал, что со стихом дело обстоит так же, как и с указом.

Кстати, к литераторам кардинал относился обычно весьма учтиво. Как-то раз, когда, находясь в его присутствии, Гомбо упорно хотел остаться с непокрытой головой, Ришелье ни за что не пожелал сидеть в шляпе: положив ее на стол, он сказал:

– В таком случае, господин Гомбо, мы будем лишь стеснять друг друга.

Раз двадцать он заставлял Демаре не снимать шляпу в его присутствии и усаживал его в кресло, требуя, помимо прочего, чтобы тот, обращаясь к нему, именовал его просто сударь.

Занимаясь как делами политики, так и литературой, кардинал имел привычку диктовать свои мысли и чаще всего работал только по ночам; пробуждаясь, он приказывал будить своего секретаря. Этим секретарем был некий молодой человек по имени Шере, родом из Ножан– ле-Ротру; он нравился его высокопреосвященству, поскольку был неболтлив и прилежен; однако затворническая жизнь, которую вел этот бедняга, недостаток ночного сна и отсутствие возможности наверстать его днем делали жизнь молодого человека почти невыносимой. И вот случилось так, что по прошествии восьми или десяти лет, проведенных Шере на работе у кардинала, арестовали и заключили в Бастилию какого-то человека. Лаффема, имевший поручение допросить арестованного, обнаружил среди его бумаг четыре письма Шере, в одном из которых юноша писал:

«Я не могу прийти к Вам, как обещал, ибо мы живем здесь в невероятнейшей неволе и находимся в зависимости от величайшего из всех когда-либо существовавших тиранов».

Ознакомившись с этими письмами, кардинал вызвал к себе Шере.

Тот явился.

– Шере, – спросил его кардинал, – что вы имели, когда поступили ко мне на службу?

– Ничего, монсеньор, – ответил Шере.

– А что вы имеете теперь?

– Монсеньор, – в полном удивлении произнес Шере, – простите меня, но мне надо немного подумать.

Кардинал подождал минут десять.

– Ну как, – спросил он, – вы подумали?

– Да, монсеньор.

– Ну тогда скажите, что вы имеете.

Шере привел свои подсчеты.

– Вы забываете, – сказал кардинал, – о такой статье, как пятьдесят тысяч ливров.

– Но я не получал такой суммы, монсеньор.

– Это не столь важно, вы ее получите ... А теперь, Шере, подведите итог.

Шере подвел итог, и оказалось, что этот малый, без гроша в кармане поступивший на службу к кардиналу, по прошествии восьми лет имел состояние в сто двадцать тысяч экю.

После этого кардинал сунул ему под нос его письма и промолвил:

– Ступайте вон! Вы негодяй, и никогда не показывайтесь мне больше на глаза.

И он его выгнал.

Однако позднее г-жа д'Эгийон уговорила кардинала взять Шере обратно.

Как видим, в домашней обстановке кардинал порою бывал добр.

Вернемся, однако, к трагедии «Мирам», от которой нас отвлекла история Шере.

Как мы уже сказали, кардинал построил в своем дворце театральный зал. На его сооружение он израсходовал триста тысяч экю. Сегодня от этого зала ничего не осталось, кроме распространенного во французских театрах обыкновения именовать правую от зрителя часть сцены стороной двора, а левую – стороной сада; подобное именование связано с тем, что зал прелата– поэта располагался так, что правая его сторона была обращена в сторону дворцового двора, а левая – в сторону сада.

Чтобы торжественно открыть этот зал и одновременно отомстить королеве, Ришелье сочинил вместе с Демаре трагедию «Мирам». Героиня пьесы отвергает чувства царя Фригии и предпочитает ему Аримана, фаворита царя Колхиды. Не стоит добавлять, что под царем Фригии подразумевается Людовик XIII, а под фаворитом царя Колхиды – Бекингем.

Аббат Арно, присутствовавший на представлении этой знаменитой трагедии, рассказывает в своих «Мемуарах»:

«Я присутствовал на этом спектакле и был удивлен, подобно многим, как хватило дерзости пригласить ее величество быть зрительницей любовной интриги, которая не должна была ей понравиться и которую, из уважения к ней, я не стану пояснять; но ей пришлось снести это оскорбление, ставшее, как говорили, следствием того презрения, какое она проявила к знакам внимания со стороны кардинала».

Так что его высокопреосвященство рассчитывал одержать два триумфа в один и тот же вечер: триумф мщения и триумф поэзии. Пьеса, как мы уже говорили, была наполнена язвительными намеками на Анну Австрийскую и нападками на ее сношения с Испанией и Бекингемом.

Царь Фригии, к примеру, произносит следующие слова:

Небесным светочем зовете вы ее,

Но светоч этот стал – тебе могу сказать я —

Для царства и семьи лишь факелом проклятья.

Чуть дальше тот же самый персонаж говорит:

Да, это так, Акает.

Враги со всех сторон

Державе нанести стараются урон;

Ни подкуп, ни подкоп – ничто не позабыто,

Готовят гибель мне и тайно и открыто.^[72]

Более того, Мирам, обвиненная в преступлении против государства, сама обвиняет себя и в минуту отчаяния говорит своей наперснице:

Увы, преступна я! К врагу слепая страсть меня влечет,

И знаю я: от той любви беда отечеству грядет!

Все эти стихи, вонзавшиеся, словно кинжалы, в сердце королевы, были, само собой разумеется, осыпаны рукоплесканиями.

Что же касается кардинала, то он пребывал в исступлении, без конца высовывался по пояс из своей ложи, то аплодируя, то наводя тишину в зале; в итоге, совершая все эти порывистые движения, кардинал разглядел в глубине королевской ложи двух молодых людей, беседовавших о своих делах, беспрерывно смеявшихся и даже не думавших аплодировать. Его пронизывающий взгляд отыскал в полумраке, которым они были скрыты, их лица, и уязвленный автор узнал Сен-Мара и Фонтрая; тотчас же кардинал поклялся, что рано или поздно он найдет случай отомстить им.

Однако закончим разговор о «Мирам».

Трагедия «Мирам» была посвящена королю. Незадолго до этого король отказался от посвящения ему «Полиев– кта», опасаясь, что будет обязан дать за это Корнелю столько же, сколько дал этому автору г-н де Монтозье за посвящение ему «Цинны», то есть двести экю; в итоге «Полиевкт» был посвящен королеве.

Эта пьеса заслуживала куда больше, чем «Мирам», но шуму наделала меньше.

Спустя некоторое время после представления «Мирам», когда Фонтрай, Рювиньи и несколько других вельмож находились в передней кардинала, ожидавшего прибытия какого-то посла, Ришелье вышел навстречу ему и, встретив на своем пути Фонтрая, который был мал ростом и безобразен, произнес:

– Станьте-ка в сторонку, господин де Фонтрай; этот посол приехал во Францию не для того, чтобы смотреть на уродов.

Фонтрай заскрежетал зубами и отступил назад на два шага, сказав при этом вполголоса:

– Ах, негодяй! Ты вонзил мне сейчас кинжал в грудь, но, будь покоен, я всажу его тебе туда, куда смогу!

С этой минуты Фонтраем владело лишь одно желание: отомстить.

Луи д'Астарак, виконт де Фонтрай, был близким другом Сен-Мара. Но каким образом урод, повторяя выражение Ришелье, сблизился с одним из самых красивых и самых элегантных придворных и как этот красавец сблизился с ним?

Несомненно, по закону противоположностей.

Как бы то ни было, Фонтрай, будучи, как мы сказали, одним из лучших друзей Сен-Мара, разъяснил ему, сколь постыдно для него слыть шпионом кардинала и предавать короля, осыпавшего его благодеяниями.

Сен-Мар ненавидел кардинала, он был тщеславен; в воздухе потянуло заговором, и Сен-Мар втянулся в новую интригу.

В это время встал вопрос о походе в Руссильон, ибо, наконец, стало понятно, что испанцев из Италии следует изгонять, действуя в Пиренеях, а не в Альпах, подобно тому как Ганнибала некогда изгнали из Калабрии, действуя в Африке.

И потому к началу 1641 года были сделаны все приготовления к походу.

В частности, адмирал де Брезе получил приказ вооружить в Бресте корабли, которые должны были пройти через Гибралтарский пролив и крейсировать вблизи Барселоны.

На следующий день г-н де Брезе является к королю и тихо скребется в дверь; придверник открывает и, узнав его, тотчас впускает.

Адмирал незаметно входит, слышит, что у оконного проема идет беседа, и прислушивается.

Собеседниками были король и г-н де Сен-Мар: Сен– Мар поносил кардинала на чем свет стоит.

Господин де Брезе удаляется и размышляет. Несмотря на высокое звание, которое он имел, ему было всего лишь двадцать два года, и потому, не доверяя собственному опыту, он какое-то время пребывал в нерешительности. Его первая мысль, вполне юношеская, но вполне достойная уважения (г-н де Брезе был ярым сторонником кардинала), состояла в том, чтобы вызвать на дуэль этого врага его высокопреосвященства и попытаться избавить от него кардинала-герцога.

В итоге он начинает следить за господином Главным.

И вот однажды, на охоте, г-н де Брезе сталкивается с ним в удаленном месте, но в ту самую минуту, когда он намеревается бросить ему вызов, подбегает какая-то собака; вслед за собакой мог появиться и хозяин, и потому г-н де Брезе решает, что благоразумнее будет перенести это дело на другой день.