Текст книги "Генрих IV. Людовик XIII и Ришелье"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 55 страниц)

Однако стыдливая принцесса, сознававшая, что от нее требуют смерти человека, и обладавшая таким добросердечием, что сердце ее сжималось при виде страдания других людей, ответила:

– Умоляю вас поверить, сударыня, что я ничего не понимаю в том, что вы мне сейчас говорите, и потому ничего не могу на это ответить; но мне дали мужа, и я хочу его сохранить.

«Я ответила так, – говорит в своих «Мемуарах» прелестная принцесса, – нисколько не сомневаясь, что мой разрыв с мужем имел целью его гибель».

Вот почему то ли по беспечности, то ли из благодарности, а скорее, может быть, и по расчету Генрих не только закрывал глаза на более чем легкомысленное поведение своей жены, но порой даже мирил ее с любовниками.

Именно так происходило с виконтом де Тюренном, ставшим позднее герцогом Буйонским.

Вот, послушайте, сейчас сам Генрих расскажет, как он за это взялся.

«За этими первыми любовниками, следовавшими друг за другом в разное время, – число их послужит мне извинением, если я ошибаюсь, выстраивая их в должном порядке, – появился виконт де Тюренн, этот великий привереда, которого, как и предыдущих, она вскоре прогнала прочь, находя его телосложение несоразмерным в определенном месте и сравнивая его с пустыми облаками, не имеющими ничего, кроме внешней видимости. Так что печальный влюбленный, пребывавший в отчаянии после полного слез прощания, уже намеревался укрыться в каком-нибудь дальнем краю, если бы я, знавший эту тайну и, тем не менее, во имя блага реформатских церквей притворившийся, что мне ничего о ней неизвестно, не приказал весьма недвусмысленно моей целомудренной жене призвать его обратно; что она и сделала, но крайне неохотно».

И затем он, этот добрый король Генрих, далеко не все достоинства которого, несмотря на толпы его хвалителей, нам еще известны, прибавляет:

«Что скажете вы о моей выдержке, докучливые мужья? Нет ли у вас страха, что ваши жены оставят вас, чтобы прийти ко мне, ибо я поборник натуры? Или вы полагаете, что с моей стороны это скорее была некая трусость? Признаться, вы будете вправе так думать, если примете во внимание, что нос у меня тогда был больше королевства, а слов было больше, чем денег!»

После чего этот всегда остроумный гасконец, в течение всей своей жизни так хорошо умевший извлекать пользу из всего, прибавляет еще такие слова:

«Восприятие этой дамы такой, какая она есть, смягчало ее братьев и королеву-мать, ожесточенных против меня. Ее красота привлекала ко мне множество дворян, а ее природная страстность их удерживала, ибо не было ни одного юноши из благородной семьи и ни одного славного вояки, хоть раз в жизни не побывавших слугами королевы Наваррской, которая не отказывала никому, принимая, словно церковная кружка для пожертвований, дары от всех приходящих».

Согласимся, что мы, бесхитростные историки, были бы чересчур суровы и жестоки, обрушиваясь на Маргариту за эти очаровательные грехи, которые ее муж так учтиво ей отпускал.

И добрый Генрих был прав, когда он говорил, что его жена «смягчала ее братьев и королеву-мать», ожесточенных против него, свидетельством чего служит дело Ла Моля и Коконаса, когда он, не будь его жены, вполне мог лишиться головы.

Вот, в двух словах, в чем состояло это дело, к которому мы теперь возвращаемся.

В Варфоломеевскую ночь Генрих Наваррский спас свою жизнь, но утратил свободу. Он был пленником Лувра и испытывал страстное желание бежать. Между

тем герцог Анжуйский был провозглашен королем Польши, и было решено, что он уедет из Парижа 28 сентября 1573 года и что его сестра Маргарита и весь двор будет сопровождать его до Бламона.

Маргарита была в это время в наилучших отношениях со своим братом, и мы склонны полагать, что-то же самое, что беарнец сделал для виконта де Тюренна, он сделал и для герцога Анжуйского, который, будучи любимцем королевы-матери, являлся превосходной защитой для пленника.

Так что два обстоятельства подталкивали беарнца к бегству: во-первых, то, что герцог Анжуйский, его защитник, удаляясь из страны, уже не мог его защищать, а во-вторых, то, что весь двор намеревался провожать его и в отсутствие всего двора надзор над пленником несомненно должен был быть менее строгим.

И потому герцог Алансонский, ставший герцогом Анжуйским после провозглашения его брата королем Польши, и Генрих, принц Беарнский, решили бежать во время этого путешествия, пересечь Шампань и принять командование над войском, предуготовленным для того, чтобы сражаться под их началом.

Миоссан, у которого не было секретов от королевы Наваррской с тех пор, как она спасла ему жизнь и, возможно, сделала его жизнь приятной, предупредил ее об этом замысле.

Терпимость беарнца, как видим, имела как хорошую, так и плохую стороны.

То ли потому, что Маргарита испугалась опасностей, которым могли подвергнуться во время своего бегства два принца, то ли потому, что ее уязвило, что ее не посвятили в тайну, она, в свой черед, рассказала все королеве Екатерине, но на условии сохранения жизни мужу и брату; однако бедняжке не было известно, что ее возлюбленный Ла Моль в надежде не разлучаться с ней вступил в этот заговор и вовлек туда своего друга Коконаса.

В итоге жизнь Генриха Беарнского и герцога Анжуйского была спасена, но Ла Моля и Коконаса казнили на Гревской площади, тела их четвертовали и повесили на четыре виселицы, а головы насадили на колья.

Именно эти головы вспоминал Генрих Беарнский в минуту супружеской ненависти, упрекая свою жену Маргариту де Валуа и ее подругу Генриетту де Клев, герцогиню Неверскую, за то, что те под покровом ночи сняли эти головы с кольев, на которых они были выставлены на всеобщее обозрение, и своими собственными прелестными ручками захоронили их в часовне святого Мартина у подножия Монмартра.

II

Едва несчастная Маргарита утешилась после гибели Ла Моля, как новая трагедия, не менее страшная, снова погрузила ее в подобное же отчаяние.

Бюсси, храбрый Бюсси д'Амбуаз, был убит графом де Монсоро, который заставил свою жену, Диану де Меридор, назначить Бюсси свидание и, приведя с собой двадцать человек, с их помощью убил его.

О, согласимся, что его гибель вполне могла повергнуть в отчаяние женщину, будь даже эта женщина королевой.

У несчастной Маргариты, которая, согласно ее «Мемуарам», была столь невинна, «что через неделю после своей свадьбы она не знала, довершен ли был ее брак», и, оправдывая простодушие своего ответа на вопрос королевы Екатерины: «Исполнил ли король, ее муж, свой супружеский долг?», говорит, что она оказалась «в положении той римлянки, которая, отвечая на упреки своего мужа, что она не уведомила его о том, что у него дурное дыхание, заявила: „Не будучи никогда близка ни с кем, кроме вас, я полагала, что у всех мужчин такое“»^[5], у несчастной Маргариты не хватило духа отречься от Бюсси.

«Он был рожден, – говорит она в своих «Мемуарах», – чтобы быть ужасом для своих врагов, гордостью для своего повелителя и надеждой для своих друзей».

Бюсси, со своей стороны, горячо любил королеву Маргариту, так превосходно почтившую его память.

Однажды, когда во время яростной дуэли, случившейся у него с капитаном Пажем, офицером полка Ланкома, он подмял под себя этого капитана и готовился убить его, чтобы исполнить свою клятву, что тот умрет только от его руки, поверженный противник вскричал:

– Именем той, которую вы любите больше всего на свете, прошу у вас пощады!

Эта просьба дошла до самого сердца Бюсси, и, поднимая одновременно колено и шпагу, он произнес:

– Что ж, иди ищи по всему свету самую красивую принцессу, самую прекрасную даму в мире, бросься к ее ногам, поблагодари ее и скажи ей, что это из любви к ней Бюсси сохранил тебе жизнь.

И капитан Паж, не спрашивая, кто эта прекрасная дама и принцесса, отправился прямо к Маргарите де Валуа и, став перед ней на колени, поблагодарил ее за то, что она спасла ему жизнь.

Но и прекрасная королева невероятно любила своего храброго Бюсси! Она рассказывает в своих «Мемуарах», что однажды он с двадцатью бойцами выступил против трехсот солдат и потерял лишь одного своего товарища; «при этом, – добавляет она, – одна рука у Бюсси была на перевязи».

Генрих IV, явно смирившийся с безрассудствами своей жены, однажды был, тем не менее, безжалостен к ней, и произошло это из-за Бюсси. Возможно, Генрих IV, мужественность которого проистекала из его нравственной силы, не мог простить этому герою, мужественность которого имела основой его чувственность, что тот лучше одарен от природы, чем он сам.

В своих любовных отношениях с Бюсси королева Маргарита пользовалась услугами девицы благородного происхождения, которую она сделала не только своей наперсницей, но и посредницей: это была Жилонна Гойон, дочь Жака де Матиньона, маршала Франции, которую все дружески называли Ла Ториньи. Король Карл IX, настроенный Генрихом IV, проникся ненавистью к бедной девушке и потребовал, чтобы она была удалена от двора.

Так что, несмотря на возражения и слезы своей хозяйки, Ла Ториньи была отослана прочь и отправилась к одному из своих кузенов по имени Шатела.

Со своей стороны, Бюсси получил приказ покинуть двор. Вначале Бюсси отказался подчиниться, но, уступив настояниям герцога Алансонского, на службе у которого он состоял, в конце концов решился на эту ссылку.

Это стало большим огорчением для Маргариты и обернулось против Генриха IV. Вот, посмотрите, что говорит по этому поводу в своих «Мемуарах» королева Наваррская:

«Отбросив всякую осторожность, я предавалась тоске и не могла заставить себя искать общества короля, моего мужа; так что мы не спали более вместе и не разговаривали».

К счастью, такое напряженное положение длилось недолго.

Пятнадцатого сентября 1575 года герцог Алансонский бежал, покинув двор, а некоторое время спустя королю Наваррскому, использовавшему в качестве предлога охоту в окрестности Санлиса, удалось сделать то же самое.

Король Генрих III – а правил тогда уже Генрих III, вернувшийся из Польши после смерти Карла IX, – король Генрих III был в ярости и искал, на кого обрушить свой гнев.

Под рукой у него оказалась бедняжка Ла Ториньи. Основываясь непонятно на каких доводах, он заявил, что девушка способствовала тому и другому бегству, и послал своих людей к дому Шатела, дав им приказ утопить виновную в реке, протекавшей в нескольких сотнях шагов от этого дома. Участь несчастной была решена; кавалеристы, захватив вначале замок, захватили затем и ее и привязали к лошади, на которой бедняжку должны были увезти, но в это время два офицера герцога Алансонского, Ла Ферте и Авантиньи, которые ехали к герцогу, столкнулись со слугами г-на де Шатела, в испуге бежавшими из замка. Слуги рассказали им все, и офицеры вместе со своими людьми помчались во весь опор в указанном им направлении, прибыв на место в ту самую минуту, когда Ла Ториньи уже спустили с лошади и несли к берегу реки.

Само собой разумеется, она была спасена.

В том, что преемник Карла IX питал неприязнь к Генриху Беарнскому, таилась определенная опасность.

Когда Карл IX умирал, случилось одно странное событие, которое произвело глубокое впечатление на королевский двор.

– Приведите ко мне моего брата, – приказал умирающий Карл IX.

Королева-мать послала за герцогом Алансонским.

Карл IX бросил на него косой взгляд – один из тех взглядов, какие были характерны для Карла IX.

– Я просил привести моего брата, – сказал он.

– А разве я не ваш брат?

– Нет, – отвечал Карл IX. – Мой брат, тот, кто любит меня и кого люблю я, это Генрих Беарнский.

Пришлось послать за тем, кого требовал привести король.

Екатерина приказала провести его под аркой, у которой стояли аркебузиры. Беарнец сильно испугался, но его подталкивают вперед: он входит в комнату короля, и тот протягивает к нему руки. Мы уже говорили о том, как легко Генрих мог ронять слезы: рыдая, он бросается к кровати.

– У вас есть причина оплакивать меня, – обратился к нему король, – ибо вы теряете доброго друга. Если бы я поверил тому, что мне говорили, вас бы уже не было в живых; но я всегда вас любил. Не доверяйте ...

Королева-мать прервала его:

– Не говорите так, государь.

– Сударыня, я говорю так, ибо это правда. Поверьте, мой любимый брат, я всегда доверял только вам, моей жене и моей дочери. Молитесь Господу обо мне. Прощайте.

Тот, кому Генриху Беарнскому не следовало доверять, был Генрих Валуа.

И потому, вырвавшись из рук Генриха Валуа, Генрих Беарнский одним духом домчался до Гиени.

Прибыв в Гиень, Генрих, который уехал, не предупредив жену и не попрощавшись с ней, написал ей, по словам автора «Исторических мемуаров и суждений», весьма вежливое письмо, где он просил ее посодействовать тому, чтобы король оказывал ему доверие, и сообщить придворные новости, чтобы согласовать свои действия с тем, что они будут содержать.

Добрая королева все ему простила и устроила дела своего брата, Генриха Алансонского, и своего мужа, Генриха Наваррского, приказав, как уверяют, убить своего врага Дю Га. Обвинение суровое, но в ту эпоху подобное случалось нередко и убийство, как говорят сегодня, было в моде.

Вот, впрочем, что в своих «Мемуарах» Маргарита говорит о Дю Га:

«К этому времени Ле Га был уже мертв, убитый по приговору Божьему, когда он принимал паровую ванну. Как если бы его тело, испорченное всякого рода мерзостями, было отдано гниению, которое разъедало его уже давно, а его душа отдана демонам, которым он служил колдовством и всякого рода гнусностями ...»

Если верить Брантому, «этот Дю Га был самым превосходным человеком своего времени». Правда, Дю Га был фаворитом Генриха III, а Брантом, воплощение лести, 29

льстил фавориту даже после его смерти; разве король еще не был жив?

Дю Га был убит через несколько дней после побега Генриха IV, у себя дома, будучи больным, Гийомом Дюпра, бароном де Вигго.

Депорт, автор очаровательной вилланеллы «Пастушка Розетта», которую герцог де Гиз распевал за несколько минут до того, как он был убит, сочинил по случаю убийства Дю Га довольно красивый сонет, заканчивающийся следующими строками:

Вот так, в постели, слабый и больной,

Он был убит злодейски в час ночной.

Убийцы эти подлые – не те ли,

Что днем и глянуть на него не смели?^[6]

То ли желая вернуться к мужу, то ли страшась оказаться раздавленной в политических распрях, Маргарита, ко всеобщему удивлению, попросила разрешения присоединиться к Генриху, находившемуся в Гиени; однако это было запрещено ей королем, выставившим предлогом, что он не желает, чтобы его сестра жила с еретиком.

Наконец, когда королева-мать решила лично отправиться в Гиень, чтобы провести переговоры с Генрихом, Маргарите было позволено сопровождать ее в этом путешествии.

Однако, вне всякого сомнения, королева-мать не вполне рассчитывала на обольстительность своей дочери, какой бы обольстительной та ни была, ибо она взяла с собой то, что сама называла своим летучим эскадроном – эскадроном, который состоял из самых красивых девушек королевства и наличный состав которого, по словам Брантома, порой доходил до трех сотен.

Этот знаменитый летучий эскадрон, упоминаемый в мемуарах и памфлетах того времени, был в руках Екатерины Медичи мощным средством обольщения.

В самом деле, Александр Македонский устоял перед чарами жены и дочерей Дария, а Сципион – прелестной испанки, невесты Аллуция, имя которой история забыла сохранить для нас; Октавиан устоял перед чарами Клеопатры, а Наполеон – Луизы Прусской. Но каким образом мужчина, будь он полководцем, королем или императором, может противостоять целому эскадрону из трехсот женщин одна другой красивее и соблазнительнее, да еще находящихся под началом такого командира, как Екатерина Медичи?

Разумеется, человек с темпераментом Генриха IV, главной чертой характера которого никоим образом не была воздержанность, должен был поддаться этому искушению.

И он поддался.

Лавры победительницы достались красавице Дейель.

Это была гречанка с острова Кипр, три тысячи лет тому назад давшего Венере прозвище Киприда. Будучи ребенком, она играла на развалинах Амафунта, Пафоса и Идалиона, и, когда в 1571 году остров был захвачен и разграблен турками, ей удалось спастись на венецианской галере. Она была представлена ко двору Екатерины, и та, найдя ее необычайно красивой и рассудив, что подобная красота может послужить ей самой, зачислила ее в свой летучий эскадрон.

«Она и г-жа де Сов, — говорит д'Обинье, – были двумя красивыми и ловкими особами, которых во время своей поездки в Гасконь в 1578 году использовала королева-мать, чтобы развлекать Генриха IV».

К счастью для дела гугенотов, Маргарита, – всегда оберегавшая своего мужа, даже в разгар супружеских измен, которыми она удручала его, – так вот, повторяем, к счастью для дела гугенотов, Маргарита решила создать противовес страсти Генриха к красавице-гречанке: она обольстила советника Пибрака, пользовавшегося громкой известностью, которую принесли ему его моральные катрены, напечатанные за четыре года до этого.

Мессир Ги дю Фор, сеньор де Пибрак, в звании наместника сенешаля представлявший Францию на Трентском соборе и защищавший на нем свободы Галликанской церкви, был весьма важным человеком: он являлся генеральным адвокатом, затем сопровождал Генриха III в Польшу и вместе с ним вернулся оттуда, а потом был послан им защищать интересы католиков на переговорах в Нераке, как прежде он защищал свободы Галликанской церкви на Трентском соборе, о чем мы только что сказали.

Маргарита не забыла услуг, оказанных славным советником ее мужу. Позднее она сделала его президентом Парламента, своим канцлером и канцлером герцога Алансонского.

Итоги переговоров в Нераке, статьи подписанного там договора и суждения о влиянии этого договора на события того времени следует искать не в этой хронике, а в исторических трудах. Как известно, наша задача состоит в том, чтобы заниматься совсем иными делами.

Когда договор был подписан и переговоры завершились, королева-мать уехала в Лангедок, а двор короля Наваррского направился в По, в Беарн.

Мы привели примерный список любовников Маргариты. Попытаемся теперь привести список любовниц Генриха IV.

Пребывание Генриха в Беарне в годы, предшествовавшие его женитьбе, оставило память лишь о мимолетной любви молодого человека и юной девушки. Все знают имя Флёретты, не зная о ней ничего другого, кроме того, что она была дочь садовника из Нерака, что Генрих Беарнский любил ее, а она любила Генриха Беарнского. В этой любовной истории нет ничего определенного и достоверного: даже имя героини условно.

«Флёретта, — говорит автор «Забавных историй о королевах и регентшах Франции», – это настоящее или вымышленное имя дочери садовника Неракского замка, достаточно миловидной для того, чтобы увлечь короля Наваррского».

Затем появилась мадемуазель де Тиньонвиль, дочь Лорана де Монтюана. Она была не любовницей, а любовной страстью короля Наваррского. В то прекрасное время, когда любовь была третьей религией, если не первой, женщины редко оказывали сопротивление. Расскажем об этой девушке; кстати, связанная с ней история более достоверна, чем история Флёретты. Подлинность ей придают свидетельства Сюлли и д'Обинье.

«Король Наваррский, – говорит Сюлли, – уехал в Беарн якобы для того, чтобы увидеться со своей сестрой. Но полагают, что на самом деле его влекла туда юная Тиньонвиль, в которую он в то время был влюблен. Она стойко сопротивлялась атакам короля Наваррского, и государь, распалявшийся соразмерно преградам, которые он встречал на пути к успеху, использовал в отношении юной Тиньонвиль все приемы пылкого влюбленного».

Каковы же были эти приемы пылкого влюбленного?

Об этом нам расскажет д'Обинье; вот его собственные слова:

«Тем временем начался любовный роман молодого короля и юной Тиньонвиль, целомудренно сопротивлявшейся его домогательствами, поскольку она была девственницей. И тогда король, пребывая в твердом убеждении, что для д'Обинье нет ничего невозможного, пожелал использовать его в этом деле. Однако д'Обинье, который был довольно порочен в любовных делах и, возможно, не отказал бы в подобной услуге приятелю, проявившему такую прихоть, настолько восстал против звания сводника, которое его хотели заставить принять, и поручения, которое ему хотели дать, что ни чрезмерные ласки, ни бесконечные мольбы его господина, который доходил до того, что опускался перед ним на колени, заламывая руки, не могли его растрогать».

Так что король Наваррский был отвергнут, и ему пришлось снова заняться г-жой де Сов.

За неимением лучшего, впрочем, это был очень неплохой выбор.

Шарлотта де Бон де Самблансе, г-жа де Сов, была не только одной из самых красивых, но еще и одной из самых соблазнительных дам королевского двора, и в этом отношении не стоит верить тому, что говорила о ней в своих «Мемуарах» королева Маргарита, дважды побывавшая ее соперницей: первый раз во время романа г-жи де Сов с герцогом Алансонским, а во второй раз во время ее романа с Генрихом Наваррским. Она была внучкой несчастного Самблансе, казненного в царствование Франциска I, а очаровательным именем «госпожа де Сов» была обязана своему мужу Симону де Физу, барону де Сову.

Ей не приходило в голову сопротивляться Генриху IV, как это делала юная Тиньонвиль: оказывать сопротивление не входило в привычки этой прелестной особы; она была официальной любовницей короля Наваррского, пока он вместе с герцогом Алансонским находился под стражей в Лувре, и ее любовь помогала пленнику и даже, как уверяют, обоим пленникам коротать тюремные часы.

По-видимому, эта сплетня была не такой уж клеветой, ибо вот какие слова, написанные собственной рукой Генриха IV, можно найти в «Мемуарах» Сюлли:

«Наша взаимная ненависть с герцогом Алансонским впервые начала возникать в то время, когда мы оба были пленниками в Лувре и, не зная, чем себя развлечь, ибо зачастую не выходили оттуда и не имели другого занятия, кроме как гонять перепелов по моей комнате, забавляли себя тем, что ухаживали за дамами; таким образом мы оба сделались поклонниками одной и той же красавицы, г-жи де Сов, и она стала проявлять ко мне расположение, а его осаживала и унижала в моем присутствии».

Их взаимная ненависть возросла настолько, что они готовы были убить друг друга на дуэли без свидетелей. И это вполне могло бы случиться, если бы, при всей осторожности, какой обладал, как мы уже говорили, Генрих IV, герцог Алансонский не оказался еще более осторожным, чем он.

Эта ненависть породила удивительное последствие: дело в том, что, страшно завидуя друг другу, они в итоге перестали быть чужими людьми.

«Таким образом, — говорит в своих «Мемуарах» Маргарита, – хотя в г-жу де Сов были влюблены герцог де Гиз, Дю Га, Сувре и многие другие, и все они были любимы ею в большей степени, чем Генрих Наваррский и герцог Алансонский, оба они об этом не думали и опасались лишь того, что один будет иметь преимущество перед другим».

Когда Генрих бежал из Лувра, его любовь к г-же де Сов была в самом разгаре; то ли находясь под ее влиянием, то ли опасаясь измены, он уехал, не предупредив свою жену. Ему очень хотелось взять с собой хотя бы любовницу, но это было невозможно.

«Прелестная Дейель, — говорит Маргарита, – внесла на минуту разнообразие в сердце короля, оказавшегося вдали от своей Цирцеи, чары которой теряли на удалении свою силу. Но прелестная Дейель последовала за королевой– матерью, переписка с г-жой де Сов возобновилась, и теперь уже она в свой черед бежала из Парижа, чтобы присоединиться в По к королю».

К несчастью, она запоздала, и во время своей поездки в Ажен король влюбился в Катрин де Люк. Это была самая красивая девушка в городе, и ее красота стала для нее причиной несчастья. У нее была дочь от Генриха IV, но обстоятельства разлучили его с ней, и, когда Генрих IV забыл об этом любовном приключении, мать и дитя умерли от голода.

О! Генрих IV был весьма забывчивым любовником, другом и королем и к тому же – д'Обинье кое-что об этом знал – весьма скупым.

В это самое время король возложил на д’Обинье какую-то задачу в Гаскони. Д’Обинье хотел выглядеть там настоящим вельможей, каким он и был на самом деле, и промотал там семь или восемь тысяч ливров из собственного достояния.

Хотя и зная скупость своего повелителя, он, тем не менее, ожидал, что по возвращении ему возместят издержки и вознаградят его, но в качестве всей награды Генрих IV подарил ему лишь свой портрет.

Под этим портретом д’Обинье написал следующие четыре строчки:

Сколь странным свойством принц наш обладает!

Не сам ли дьявол то ему внушил?

Своим портретом он вознаграждает

Тех, кто ему столь преданно служил.^[7]

Покидая Ажен, Генрих IV оставил там в забвении не только бедную Катрин де Люк, но и, по словам д’Обинье, громадного спаниеля по кличке Лимон, имевшего привычку спать в ногах короля (а зачастую и между Фронтенаком и д’Обинье): это несчастное животное, умиравшее с голоду, стало ластиться к д’Обинье и вызвало у него такую жалость, что он поместил его на пансион к какой-то женщине и велел выгравировать на его ошейнике следующий сонет:

Ваш пес Лимон еще совсем недавно

Спал подле вас на том же ложе, Сир!

А ныне верный друг, товарищ славный,

Свернулся на земле, убог и сир.

Клыком и рыком в ярости облавной

С разбойников в лесах сгонял он жир,

Но, не снискавши милости державной,

На поруганье брошен в этот мир.

Силен и быстр, с отменной песью статью,

Любим он был всей королевской ратью,

Да от щедрот монарших выгнан вон.

О, государю верные вельможи,

Не презирайте пса – судьбой вы схожи:

Получите награду, как и он!^[8]

К счастью для Лимона, на другой день Генрих проезжал через Ажен; собаку привели к королю, и, как пишет д'Обинье, «король побледнел, читая эти стихи».

Вероятно, эта бледность обеспечила Лимону пожизненную ренту. Д'Обинье ничего более о нем не говорит.

Мало-помалу Генрих IV привык к упрекам подобного рода и, побледнев в тот раз, не давал себе более труда даже краснеть из-за таких пустяков. Правда, спустя несколько лет произошел забавный случай, о котором мы сейчас расскажем.

«Однажды ночью, — говорит д'Обинье, – когда мне случилось спать в гардеробной комнате моего господина вместе со сьером де Ла Форсом (тем самым Комоном, который чудом спасся в Варфоломеевскую ночь и умер в 1652 году, в звании маршала Франции и в возрасте девяноста трех лет, и приключение которого Вольтер описал в столь скверных стихах), я несколько раз сказал ему: «Ла Форс, наш господин – скаредный волокита и самый неблагодарный смертный, какой только есть на свете». Ла Форс, уже почти уснувший, переспросил меня: «Что ты там говоришь, д'Обинье?» Король, слышавший этот разговор, ответил ему: «Он говорит, что я скаредный волокита и самый неблагодарный смертный, какой только есть на свете ... Какой же крепкий у вас сон, Ла Форс!» Отчего конюший, – добавляет д'Обинье, говоря о себе самом, – остался в некотором смущении. Однако на следующий день его господин не выказал ему никакого неудовольствия, но и не прибавил к его жалованью даже четверти экю».

Вот еще один штрих к портрету Генриха IV, сделанный рукой мастера. Спасибо, д’Обинье!

Личная и даже политическая история Генриха IV – это перечень его любовных увлечений и дружеских привязанностей; однако всегда видишь его неблагодарным в дружбе и непостоянным в любви.

На смену Катрин де Люк пришла жена Пьера Марти– ниуса, которую по имени мужа называли Мартина.

Ее имя, снисходительность ее мужа и великая слава о ее красоте, заставившей влюбиться в нее Дюфе, канцлера Наварры, – вот и все, что от нее осталось в памяти людей.

Затем появилась Анна де Бальзак, дочь Жана де Бальзака, сеньора де Монтегю, управляющего финансами дома Конде. Она вышла замуж за Франсуа де Л'Иля, сеньора де Треньи, но скандальная хроника ограничивается тем, что называет ее Ла Монтегю.

Затем Арнодина, довольно любопытные сведения о которой можно найти на странице 129 первого тома «Вероисповедания Санси».

Затем мадемуазель де Ребур, дочь президента Кале. О ней очень резко отзывается Маргарита. Правда, любовная связь короля с мадемуазель де Ребур имела место во время пребывания Маргариты в По.

«Это была, — говорит королева Наваррская, – злонравная девица, которая совсем не любила меня и постоянно устраивала мне самые отвратительные гадости, какие только могла».

Однако царствование мадемуазель де Ребур было недолгим. Король и двор покинули По, тогда как бедняжка заболела и, пребывая в страданиях, вынуждена была там остаться.

Всеми покинутая, она умерла в Шенонсо.

«Когда эта девица сильно заболела, – говорит Брантом, – ее посетила королева Маргарита и, поскольку та уже была готова отдать Богу душу, сделала ей строгое внушение, а затем сказала: «Бедняжка много страдала, но ведь и зла она натворила много!»»

Эти слова стали надгробной речью в честь умершей.

Ее сменила Франсуаза де Монморанси-Фоссё, более известная под именем Прекрасная Фоссёза.

Следует взглянуть на картину очаровательного маленького двора в Нераке, изображенную Маргаритой в ее «Мемуарах»; при виде этого зрелища потекут слюнки у самых пресыщенных людей. Двор этот состоял из всего самого красивого и самого галантного, что имелось на Юге Франции.

Царили там Маргарита Наваррская и Екатерина, сестра Генриха IV. Это было удивительное смешение католиков и протестантов, но то время явилось передышкой в религиозных войнах. Одни шли вместе с королем Наваррским слушать проповедь, другие вместе с Маргаритой – слушать мессу, а поскольку протестантский храм был отделен от католической церкви прелестным местом для прогулок, похожим на небольшой лесок, все встречались снова в восхитительных аллеях миртов и лавров, под купами каменных дубов и земляничных деревьев, и, оказавшись там, забывали о проповеди и мессе, Лютере и папе и приносили жертвы, как тогда говорили, одному лишь богу любви.

Прекрасная Фоссёза приносила жертвы так часто и так щедро, что оказалась беременна.

К счастью, Маргариту, полностью поглощенную мыслями о виконте де Тюренне, довольно мало беспокоило, что делает ее муж.

Тем не менее дело было затруднительным. Фоссёза входила в число придворных дам королевы, а все придворные дамы королевы спали в так называемой комнате фрейлин.

В конце концов влюбленные выпутались из этого положения благодаря потворству доброй Маргариты. Дадим ей самой рассказать об этом приключении.

«Схватки у нее начались утром, на рассвете, когда она спала в комнате фрейлин. Она послала за моим медиком и попросила его предупредить короля, моего мужа, что тот и сделал. Мы спали с мужем в одной и той же комнате, но в разных кроватях, как у нас было заведено. Когда медик сообщил мужу эту новость, тот оказался в сильном затруднении, не зная, что делать, и опасаясь, с одной стороны, что все получит огласку, а с другой – что любовнице, которую он сильно любил, не будет оказано необходимой помощи. Наконец, он решил признаться мне во всем и попросить меня помочь ей, прекрасно зная, что, несмотря ни на что, он всегда найдет меня готовой сослужить ему службу, какая будет ему угодна. Он раздвинул полог моей кровати и сказал мне: „Друг мой, я утаил от вас кое-что, в чем мне нужно теперь вам признаться; прошу вас простить меня, но сделайте одолжение: сейчас же поднимитесь и пойдите помогите Фоссёзе, ибо ей очень плохо. Вы же знаете, как я люблю ее; окажите мне эту услугу“».