Текст книги "Генрих IV. Людовик XIII и Ришелье"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 55 страниц)

Маргарита поднялась и пришла на помощь бедной Фоссёзе, которая разрешилась от бремени девочкой, родившейся мертвой, так как будущая мать чрезмерно затягивалась, чтобы скрыть свое положение.

Как только роды завершились, Фоссёзу возвратили назад в комнату для фрейлин. Так что Генрих надеялся, что никто ничего не заподозрит.

Само собой разумеется, догадаться обо всем было так нетрудно, что в тот же день весь Нерак уже знал эту новость.

Любовная связь Генриха с Фоссёзой длилась пять лет, после чего они расстались по обоюдному согласию: Генрих – чтобы стать любовником графини де Пип, а Фоссёза – чтобы выйти замуж за Франсуа де Брока, сеньора де Сен-Мара.

Вслед за тем Прекрасная Фоссёза исчезла, погрузившись во тьму супружеской жизни, ставшую для нее такой же непроглядной, как мрак смерти, ибо никто не знает, где она с этого времени жила и где умерла.

Однако, перед тем как перейти к прелестной графине де Гиш, более известной под именем Коризанды, скажем еще несколько слов о Маргарите.

Прекрасное взаимопонимание супругов, которое не могла поколебать общеизвестность их любовных связей, омрачилось из-за религиозных вопросов.

Королевский двор пребывал в По, городе почти целиком протестантском. Вследствие этого две религии не имели уже, как это было в Нераке, городе веротерпимом, каждая свой храм. Все, что было позволено Маргарите, – это слушать мессу в замке, в маленькой часовне, вмещавшей от силы шесть или семь человек. Те немногочисленные католики, что жили в городе, надеялись получить возможность хотя бы небольшими группами посещать мессу; но едва только королева входила в часовню, как человек по имени Ле Пен, ревностный гугенот, управляющий у короля Наваррского, отдавал приказ поднять замковый мост. Тем не менее в Троицын день 1579 года нескольким католикам удалось незаметно проникнуть в часовню и, посредством такого благого хищения слова Божьего, прослушать мессу. Стоя у власти, гугеноты проявляли себя не меньшими гонителями инакомыслящих, чем католики, доказательством чему служит сожжение на костре несчастного Сервета в Женеве. Гугеноты обнаружили присутствие католиков на мессе, сообщили Ле Пену об этом нарушении его приказов, затем прямо в присутствии королевы ворвались в часовню, взяли католиков под стражу и, грубо обращаясь с ними, отвели их в городскую тюрьму.

Маргарита пожаловалась королю, своему мужу.

Ле Пен вмешался в ее разговор с мужем и стал говорить с высокомерием, которое королева сочла наглостью, а король расценил всего лишь как бестактность. Однако королева, знавшая свою силу, настаивала, требуя, чтобы заключенные в тюрьму католики были выпущены на свободу. Ле Пен ее оскорбил, и она требовала, чтобы Ле Пен был изгнан.

После долгого сопротивления Генрих был вынужден согласиться на оба ее требования; но из-за этой настойчивости жены он проникся к ней той глубокой враждебностью, какая впоследствии продиктует д'Обинье «Сатирический развод», и от взаимного равнодушия, которое 39

было присуще их совместной жизни, они перешли к ярко выраженному разладу.

Королева уехала в Нерак, а поскольку после 1577 года военные действия возобновились, она добилась, чтобы Нерак считался нейтральным городом как католиками, так и протестантами и чтобы в пределах трех льё от него не происходило никаких вооруженных нападений, но на условии, что в городе не будет находиться король Наваррский.

К несчастью, очередной любовный роман привел короля в Нерак. Бирону это стало известно, и в ту минуту, когда он приказал напасть на королевскую свиту, пушечное ядро ударило в стену в нескольких футах ниже укрытия, откуда Маргарита наблюдала бой.

Маргарита никогда не могла простить Бирону такого неприличия.

Эта седьмая гражданская война донельзя утомила Генриха III.

Возможно, из всех ленивых королей, каких Франция насчитывает за свою историю – а число их велико! – он больше, чем кто бы то ни было, желал покоя. И при этом, словно заранее покаранный за свои необычные пороки, он был королем, царствование которого стало самым бурным из всех.

Наконец, он рассудил, что ничто не изменится к лучшему, если только Генрих и герцог Алансонский не станут снова пленниками или же – кто знает? – мертвецами. По его мысли, средство завлечь их в Париж состояло в том, чтобы призвать туда Маргариту. Было заключено одно из тех лицемерных перемирий, какие так хорошо умела заключать королева-мать, и Генрих III написал сестре письмо, приглашая ее вернуться ко двору.

Герцог Алансонский вновь появился в Лувре, тогда как король Наваррский, несмотря на все уговоры, не мог решиться покинуть свое королевство.

Арестовать или убить герцога Алансонского означало бы сделать лишь половину дела, а вот исполнить остальную часть замысла стало бы после этого труднее.

Генрих III удовольствовался тем, что бесился от злости, видя, как лис никоим образом не хочет попасть в западню.

Ему недоставало лишь благоприятного момента и жертвы: то и другое вскоре представилось.

Жуайёз, любимейший фаворит Генриха III, находился с миссией в Риме, и Генрих III отправил к нему курьера. Этот курьер вез Жуайёзу важное письмо, содержавшее некие политические и частные секреты из числа тех, какие раскрывает нам «Остров гермафродитов» и другие памфлеты того времени.

Курьер был убит, а депешу похитили.

Генрих III заподозрил свою сестру и страшно разгневался на нее. Король нападал на нее на глазах у всего двора, во всеуслышание обвинял ее в распутстве, перечислял ей ее любовников, рассказывал ей самые сокрытые истории из ее жизни, наводя на мысль, а не прятался ли он в ее алькове, и закончил тем, что приказал ей уехать из Парижа и избавить двор от ее заразного присутствия.

На следующий день, то ли торопясь покинуть дворец, где ей было нанесено такое страшное оскорбление, то ли просто-напросто желая подчиниться приказу, отданному братом, королева Наваррская покинула Париж, не взяв с собой ни свиты, ни туалетов, ни даже челяди и располагая лишь штатом прислуги обычной знатной дамы, то есть двумя горничными. Правда, этими двумя горничными были г-жа де Дюра и мадемуазель де Бетюн.

Вероятно, король подумал, что даже такой штат чрезмерно велик для принцессы, с которой он обошелся столь оскорбительно.

Между Сен-Клером и Палезо капитан гвардейцев по имени Солерн, сопровождаемый отрядом аркебузиров, остановил дорожные носилки королевы, приказал ей снять маску, надавал пощечин г-же де Дюра и мадемуазель де Бетюн и препроводил обеих в качестве пленниц в аббатство Ферьер близ Монтаржи, где они подверглись допросу, крайне оскорбительному для чести королевы.

Мезре и Варилла добавляют даже, что при этом допросе присутствовал король; но, поразмыслив и успокоив свой гнев, Генрих III осознал, насколько чудовищно было то, что случилось, и первым написал Генриху Беарнскому, желая, чтобы король Наваррский узнал об этом происшествии прежде всего от него.

Генрих Наваррский охотился вблизи Сент-Фуа, когда к нему прибыл один из камердинеров Генриха III, вручивший ему письмо, которое было от начала и до конца написано рукой его господина.

Генрих III сообщал в этом письме, что, «узнав о дурном и постыдном поведении г-жи де Дюра и мадемуазель де Бетюн, он решил изгнать их из окружения королевы Наваррской как чрезвычайно опасную нечисть, нестерпимую рядом с принцессой такого ранга».

Но о том, каким образом он их изгнал, и об оскорблении, нанесенном королеве Наваррской, он не сказал ни единого слова.

Генрих улыбнулся так, как ему было присуще улыбаться в подобных обстоятельствах, приказал радушно принять посланца короля и, догадываясь, что произошло нечто из ряда вон выходящее, стал ждать новых известий.

Известия не замедлили прийти. Они содержались в письме королевы Наваррской.

Королева рассказывала мужу о том, что произошло, в подробностях, в которых ощущалась правда, точно так же, как в письме Генриха III угадывалась ложь.

Генрих Наваррский тотчас же отправил к французскому королевскому двору Дюплесси-Морне, чтобы тот от его имени попросил Генриха III объяснить, по какой причине были нанесены оскорбления королеве Маргарите и ее придворным дамам, и, как это следует доброму повелителю, сообщить ему, что он должен делать.

Генрих III уклонился от прямого ответа, и король Наваррский никакого удовлетворения не добился.

Так что Маргарита продолжила свой путь к Нераку, у ворот которого ее встретил муж.

Однако поведение Маргариты Наваррской повлекло за собой новые проступки, добавившиеся к ее прежним прегрешениям, которые уже ставил ей в упрек муж, и вследствие ссоры, в ходе которой Генрих обвинил ее в том, что она родила ребенка от Жака Шанвалона, Маргарита удалилась в принадлежавший ей город Ажен, полученный ею в качестве приданого.

Хуже всего было то, что такой ребенок действительно существовал: позднее этот сын Маргариты, которого Бассомпьер называет «отец Аршанж», а Дюплеи – «отец Анж», стал капуцином, духовником маркизы де Верней и одним из самых озлобленных участников заговора, вследствие которого Генрих IV чуть было не лишился жизни, а граф Овернский и д’Антраг были приговорены к смерти.

Само собой разумеется, Генрих IV их помиловал.

III

Тем временем герцог Алансонский скоропостижно скончался в Шато-Тьерри.

Никто не сомневался, что он был отравлен.

Но почему не поверить, что он умер просто-напросто от болезни, от которой умерли Франциск II и Карл IX и от которой умерли их дед по отцовской линии Франциск I и их дед по материнской линии Лоренцо II Медичи?

Болезнь, привезенная из Америки Христофором Колумбом, причинила, несомненно, огромные беды; и все же следует быть в определенной степени признательной ей, если задуматься о том, что она избавила нас от Валуа.

Герцог Алансонский, по поводу смерти которого мы сделали это отступление, был уже в материнской утробе настолько затронут этой болезнью, что, словно английские собаки, появился на свет с раздвоенным носом.

Генрих III избежал ее лишь потому, что, по всей вероятности, был сыном кардинала Лотарингского.

Кардинал Лотарингский был жестоко наказан за то, что нарушил как законы Церкви, так и законы общества.

По приказу сына он был убит в Блуа вместе со своим братом Генрихом де Гизом 24 декабря 1588 года.

Вернемся, однако, к нашим баранам, от которых нас отдалило это небольшое медико-историческое отступление.

Война разгорелась с новой силой.

На этот раз Генрих Наваррский вел две войны: одну против своего шурина Генриха III, другую против королевы Маргариты.

Как уже было сказано, Маргарита удалилась в свой славный город Ажен, однако ее поведение, более чем легкомысленное, вызвало презрение к ней горожан, а вымогательства, к которым она прибегала, сделали ее ненавистной в их глазах.

Обитатели Ажена отправили гонцов непосредственно к королю Наваррскому, умоляя его послать несколько капитанов, чтобы захватить город, и добавляя, что весьма охотно окажут этому захвату содействие.

Генрих послал г-на де Матиньона, и город был захвачен так быстро, что королеве Наваррской хватило времени лишь на то, чтобы сесть верхом позади дворянина по имени Линьерак, тогда как г-жа де Дюра села позади другого, и поспешно обратиться в бегство. Они проделали двадцать четыре тамошних льё за два дня, а затем укрылись в Карла, крепости в горах Оверни, где Марзе, брат Линьерака и комендант этой крепости, предложил убежище королеве.

В это время Маргариту преследовали одновременно ее брат и ее муж.

Обитатели селения Карла, испытывавшие к королеве чувства нисколько не лучшие, чем жители Ажена, решили выдать ее мужу.

К счастью, она вовремя узнала об этом заговоре и успела сбежать.

Убегая, она попала в руки маркиза де Канийяка, который препроводил ее в замок Юсон, стоявший на реке Алье, в шести льё от Клермона. Канийяк был молод, Маргарита по-прежнему была красива, и уже через неделю Канийяк стал пленником своей пленницы. Однако, хотя и превратив Канийяка в пленника, Маргарита вовсе не стала свободной: ее клетка расширилась, только и всего, и пределами свободы узницы служили стены крепости.

Крепость была неприступной, но и выйти оттуда Маргарита не могла и оставалась там двадцать лет, то есть с 1585 года по 1605-й, когда она вновь появилась при дворе.

Оставим же ее в Юсоне и проследим за новыми любовными увлечениями Генриха Беарнского, потихоньку приближающегося к тому времени, когда он станет Генрихом IV.

Мы уже говорили, что в перечне, или, если угодно, хронологии любовных романов нашего героя Прекрасная Коризанда идет за Прекрасной Фоссёзой.

Диана д’Андуэн, виконтесса де Лувиньи, более известная под именем Коризанды, еще очень молодой вышла замуж за Филибера де Грамона, графа де Гиша, деда того Грамона, который оставил нам свои восхитительные «Мемуары», написанные пером его шурина Гамильтона; если верить ему, он вполне мог быть внуком Генриха IV, ибо вот что написано у него по этому поводу:

«О, до чего же скверно ты шутишь!.. Ты полагаешь, что я не знаю, кто такие Менодор и Коризанда ?! Или, может быть, мне неизвестно, что только от моего отца зависело, будет ли он считаться сыном Генриха IV? Король всеми силами хотел признать его, но упрямец никак не желал согласиться на это. Ты только подумай, кем были бы Грамоны, если бы не эта пустая причуда: они имели бы преимущество перед такими людьми, как Сезар де Вандом. Ты напрасно смеешься, это такая же правда, как Евангелие».^[9]

Но, по всей вероятности, шевалье де Грамон просто бахвалился.

Впервые Генрих IV увидел Коризанду мельком в 1576 году, когда ему удалось тайно покинуть французский королевский двор; однако он не находился тогда рядом с ней достаточно долго для того, чтобы завязка любовного романа, если только завязка любовного романа была на самом деле, имела какое-нибудь продолжение.

Он увидел Коризанду снова лишь в 1582 или в 1583 году, то есть два или три года спустя после смерти графа де Гиша, погибшего в 1580 году во время осады Ла-Фера. Так что шевалье де Грамону приходится оставаться внуком графа де Гиша, а не племянником Сезара де Вандома.

Что же касается датировки этого нового любовного увлечения, то указать ее нам потрудился Сюлли.

«Это происходило, — говорит он, – в 1583 году, в то время, когда король Наваррский пребывал в самом разгаре своей любовной страсти к графине де Гиш».

Некоторые авторы, защитники добродетели Прекрасной Коризанды, на которую так безосновательно бросает тень ее внук шевалье де Грамон, утверждают, что эта добродетель всегда оставалась чиста; это возможно – все возможно на этом свете, – но неправдоподобно.

Во всяком случае, вот письмо Генриха Беарнского, способное пролить свет на этот спорный вопрос.

Разумеется, мы приводим из него те места, какие более всего компрометируют графиню де Гиш.

«Вчера вечером я приехал в Маран, куда отправился для того, чтобы позаботиться о безопасности этого места. О, как бы я пожелал Вам побывать там! Мне никогда не доводилось видеть места, более соответствующего Вашему характеру. По одной этой причине я готов выменять его ... Здесь обитают всякого рода птицы, поющие на все голоса; среди них есть и морские, перья которых я Вам посылаю; здесь водятся рыбы, размеры и цена которых чудовищны: крупный карп по три су и щука по пять! Это место, через которое в больших количествах перевозят товары, причем исключительно судами; земля здесь родит много зерна и очень красива. Здесь можно жить очень приятно в мирное время и безопасно во время войны. Здесь можно веселиться с тем, кого любишь, и печалиться о разлуке. В четверг я уезжаю отсюда и отправляюсь в Пон, где буду ближе к

Вам, но не намерен там задерживаться. Душа моя, всегда будьте ко мне доброжелательны и верьте, что моя преданность Вам чиста и ничем не запятнана: подобной еще никогда не было. Если это доставит Вам удовлетворение, будьте счастливы.

ГЕНРИХ».

Их любовные встречи происходили в Мон-де-Марсане. Красавица-вдова жила там и каждый день, если верить д'Обинье, «ходила к мессе, сопровождаемая Эспри и малышом Ламбером, а также мавром, баском в зеленом одеянии, обезьяной Бертраном, английским пажом, собакой и лакеем».^[10]

Красотой графини или странностью ее свиты был пленен король? Но так или иначе, он страстно в нее влюбился.

В то время Генрих добивался развода с Маргаритой, и каждый раз, влюбляясь в какую-нибудь женщину, он принимал решение жениться на ней. Ему недостало самой малости, чтобы жениться на Габриель: замысел этот разрушила ее смерть, а г-же д'Антраг он дал обязательство вступить с ней в брак, которое, как мы позднее увидим, порвал Сюлли.

Что же касается его женитьбы на графине де Гиш, то в этом своем намерении он признался д'Обинье, что было равносильно желанию получить суровый выговор. Д'Обинье отчитал влюбленного короля и заставил его дать слово дворянина, что в течение двух лет он и думать не будет о том, чтобы жениться на Прекрасной Коризанде.

Генрих дал такое обещание, оставив за собой право поступить по прошествии двух лет так, как ему будет угодно, и д'Обинье успокоился. Ему было прекрасно известно, сколько обычно длятся любовные увлечения короля.

Д'Обинье ошибся в отношении длительности, но не в отношении страстности любви того, кого он называл скаредным волокитой и самым неблагодарным повелителем, какой только есть на свете.

Два года спустя Генрих еще был любовником Кори– занды, но больше уже не говорил о том, что собирается жениться на ней.

Его страсть к ней была в самом разгаре, когда он дал сражение при Кутра, разгромил Жуайёза и убил его.

Перед сражением, в начале наступления, рядом с Генрихом Наваррским были два сына принца де Конде, его дяди, убитого при Жарнаке: один, как и его отец, звался принцем де Конде, другой – графом де Суассоном.

Воззвание короля Наваррского было кратким.

Он обнажил шпагу и произнес:

– Здесь нет нужды в длинных речах. Вы Бурбоны, и да здравствует Бог! Я докажу вам, что я ваш старший брат.

– А мы, – отвечали Конде, – покажем вам, что у вас хорошие младшие братья.

Всем известен итог этого сражения: победа Генриха Наваррского была полной и оба Жуайёза погибли.

Вечером победители пировали в замке Кутра.

Мертвые тела обоих Жуайёзов были выставлены нагими в его нижнем зале.

Кто-то из пирующих осмелился насмехаться над двумя отважными дворянами, которые предпочли умереть, но не обратиться в бегство.

– Замолчите, господа, – строго сказал Генрих, – сейчас для всех время проливать слезы, даже для победителей.

Затем, поскольку ему всегда, при любом случае, нужно было как истинному гасконцу выказывать свое остроумие, он написал Генриху III:

«Государь, господин мой и брат! Возблагодарите Господа: я разбил Ваших врагов и Вашу армию».

И что, по вашему мнению, собрался делать Генрих IV, выиграв битву? Воспользоваться этим успехом, чтобы соединиться с протестантской армией, которую он набрал в Германии за те деньги, какими снабдила его Прекрасная Коризанда, заложив свои поместья? Именно это посоветовали бы ему д’Обинье, Сюлли и Морне, но он и не подумал с ними советоваться.

Генрих берет знамена, подобранные на поле битвы, устраивает из них ложе для графини де Пип и спит на нем вместе с нею, в то время как герцог де Гиз добивает его немецкую армию. Правда, год спустя Генрих III, дабы отблагодарить короля Наваррского, убивает в Блуа герцога де Гиза и кардинала Лотарингского.

Нет ничего удивительного в том, что Генрих Наваррский думал о своей любовнице в ту минуту, когда он одерживал победу.

Вам предстоит увидеть, что он думал о том же и за минуту до смерти.

В январе 1589 года герцог Неверский осадил Ла-Гарнаш, небольшой городок в Нижнем Пуату. Король Наваррский поспешил туда, чтобы снять осаду города; стоял страшный холод; разгоряченный, Генрих спешился, простудился и, заболев 9 января, 13-го уже думал, что умирает.

Пятнадцатого января он написал графине де Гиш:

«Жер не мог быть послан курьером по причине моей болезни, из которой, слава Богу, я уже выхожу. Вскоре Вы услышите обо мне такие же добрые вести, как из Ньора ...Я еще не могу писать сам. Определенно, душа моя, мне довелось увидеть разверстые небеса, но я недостаточно хороший человек, чтобы войти туда. Господь пожелал еще попользоваться мною. Дважды за одни сутки дело доходило до того, что меня вот-вот должны были завернуть в саван: я вызвал бы у Вас этим такую жалость! Если бы приступ продлился еще часа два, черви устроили бы себе превосходное угощение из меня. Кстати, до меня только что дошли новости из Блуа. Из Парижа вышли две с половиной тысячи солдат под командованием Сен-Поля, чтобы прийти на помощь Орлеану. Войска короля разбили их наголову, и потому можно полагать, что дней через десять Орлеан будет взят ... Я заканчиваю, поскольку чувствую себя плохо. Прощайте, душа моя!»

Однако на беду графини де Гиш спустя несколько дней после своего выздоровления король Наваррский встретил г-жу де Гершевиль и влюбился в нее.

Прекрасная Коризанда заметила перемену, произошедшую в сердце ее любовника, по тому забвению, в каком он внезапно ее оставил. И тогда она послала к нему маркиза де Парабера, своего кузена, чтобы узнать, как ей отнестись к этому молчанию. Генрих со свойственным ему простодушием признался в этой новой любви, но, покаявшись в своей вине, отказался исправить ее, поспешив добавить, однако, что если его уважение и его дружба могут удовлетворить графиню де Гиш, то у нее никогда не будет оснований жаловаться на него.

Графиня де Гиш хорошо знала Генриха. Она понимала, что коль скоро подобные слова произнесены, то возврата к прежнему уже не будет. Так что она смирилась со своей участью и приняла уважение и дружбу, которые предложил ей король Наваррский и которым он и в самом деле оставался предан всю свою жизнь.

Однако в связи с этой новой любовью с ним произошла странная история: дело в том, что неверный любовник графини де Гиш встретил со стороны г-жи де Гершевиль такой же отпор, какой за пятнадцать лет до этого он встретил со стороны мадемуазель де Тиньонвиль.

Генрих сделал ей брачное предложение, как это мог бы сделать в наши дни студент, желая соблазнить гризетку; но маркиза ответила королю, что, будучи вдовой простого дворянина, она осознает, что у нее нет никаких прав на подобную честь; и тогда Генрих, видя, что он имеет дело с поистине неприступной крепостью, отступил, но, желая оставить у г-жи де Гершевиль добрую память о любви, которую питал к ней король, выдал ее замуж за Шарля Дюплесси, сеньора де Лианкура, графа де Бомона, кавалера королевских орденов, сказав при этом:

– Поскольку вы по-настоящему дама чести, вы станете придворной дамой той королевы, какую я возведу на трон, женившись на ней.

И он в самом деле сдержал слово: маркиза де Гершевиль, ставшая маркизой де Бомон, была первой придворной дамой, которую король представил Марии Медичи, ставшей его женой. Пока г-жа де Гершевиль изумляла своих современников, оказывая сопротивление королю Наваррскому, сам он запасался терпением благодаря милостям, которые оказывала ему Шарлотта дез Эссар, графиня де Роморантен.

Вследствие этой любовной связи у Шарлотты дез Эссар родились две дочери: одна, Жанна Батиста де Бурбон, была официально узаконена в марте 1608 года; другая, Мария Генриетта де Бурбон, умерла 10 февраля 1629 года, будучи аббатисой Шелльской.

Первая была замечательной женщиной. Назначенная в 1635 году аббатисой монастыря Фонтевро, она стала славой своего ордена благодаря своим дарованиям, уму и твердости; ей даже удалось добиться указа, предписывавшего приорам этого ордена титуловать ее «матерью», обращаясь к ней устно или письменно. Такое звание, надо полагать, было великой честью, и Жанна Батиста Бурбонская явно придавала ему очень большое значение, ибо, когда в возрасте девяноста лет она лежала на смертном одре и соборовавший ее приор Фонтевро произнес, протягивая ей облатку: «Сестра моя, причаститесь святых тайн», она ответила, глядя ему в лицо: «Именуйте меня "мать моя": это предписывает вам указ!»

Однако она далеко не всегда была столь же довольна изданными в отношении нее указами. Когда президент Арле издал один из таких указов, направленный против нее, она приняла это так близко к сердцу, что в гневе примчалась к нему, чуть ли не отругала его и закончила свою речь словами:

– Известно ли вам, сударь, что во мне течет кровь Генриха Четвертого?

– О, да, сударыня, – отвечал президент, – я знаю, что она в вас течет, и даже очень горячая, очень горячая!

В 1630 году, то есть в возрасте сорока одного года, ее мать вышла замуж за Франсуа де Л’Опиталя^[11], сеньора дю Алье, «который, – говорит ее историк, – воспринимал ее как вдову принца».

Как видите, дорогие читатели, всегда есть возможность все уладить, и люди, которые останавливаются перед трудностями, вместо того чтобы просто-напросто набросить на них расцвеченный словами покров, большие глупцы.

Кстати, мы забыли сказать, что в промежутке между ее разрывом с Генрихом IV и ее бракосочетанием с Франсуа Л’Опиталем она родила от кардинала де Гиза шесть детей.

Она умерла в июле 1651 года, и в письме XXVI своей «Исторической музы» Лоре сообщает о ее смерти так:

В понедельник, представьте, как ни жаль,

Отдала Богу душу мадам Л’Опиталь.

Так хотелось бедняжке еще пожить,

Но, увы, прервалась дней ее нить.

Хоть немало было старушке лет,

Неохотно она покидала свет.

Прежде чем испустить навеки дух,

Обращаясь к Богу, молвила вслух:

«Да неужто, помилуй, Господи, нас,

Вижу я свет дня в последний раз?»

Но супругу мадам горевать ни к чему —

От потери жены профит ему!

Наконец-то бедняга сможет сам

Выбирать из достойных девиц и дам,

В том числе и благородных кровей, —

Всё, поди-ка, лучше, чем быть при ней.^[12]

Пока любовный роман Генриха IV и Шарлотты дез Эссар был в самом расцвете, в стране произошли важнейшие политические события, которые мы вкратце упомянем.

Генрих Беарнский и Генрих Валуа помирились.

«Страх, — говорит Священное Писание, – есть начало мудрости».

Увидев своего врага в трех льё от себя, Генрих Валуа испугался и предложил ему начать переговоры.

Генрих Беарнский поостерегся отказываться от мира, предложенного ему королем Франции.

Их встреча происходила близ Тура, на берегу небольшой реки.

Гугеноты и католики, которые сражались друг с другом вот уже двадцать лет и двадцать лет вели между собой войну на уничтожение, бросились во взаимные объятия.

С этого часа не стало больше двух Франций.

Примирение солдат предшествовало примирению командиров.

В какой-то момент переговоры чуть было не оказались под вопросом: после того как первый шаг к миру был сделан, придворные интриганы, такие, как д'О, Вильруа и д'Антраг, все интересы которых зиждились на раздоре королей, стали вынуждать Генриха III сделать шаг назад.

Король Наваррский решил добиться примирения отчаянным штурмом.

Он препоручил себя Господу, как всегда поступал в опасных обстоятельствах.

Данные обстоятельства вполне могли считаться таковыми: почти в полном одиночестве он въехал на узкую и опасную стрелку, которую образует слияние Луары и Шера.

Генрих III находился в это время в замке Плесси-ле– Тур.

Другой Генрих, король Наваррский, был облачен в свой обычный наряд, так что ничто не утаивало его от врагов. Он рисковал получить пистолетную пулю, как герцог де Гиз, или аркебузную, как Колиньи. Голову его украшал белый плюмаж, а одеяние состояло из короткого красного плаща, который прикрывал камзол из буйволиной кожи, потертый из-за частого соприкосновения с кирасой, и штанов цвета палой листвы, которому он отдавал предпочтение, поскольку цвет этот немаркий. Небольшого роста, твердо сидящий в седле, преждевременно поседевший (ему было всего лишь тридцать пять лет), с орлиным носом и острым приподнятым подбородком полишинеля, живым и беспокойным взглядом, взглядом охотника, проникающим в сердца людей и заросли кустарника, он ехал навстречу своему королевству – с трепещущим сердцем, но со спокойным и улыбающимся лицом.

Генриха III, только что прослушавшего вечерню в монастыре францисканцев, уведомили, что в сторону замка движется огромная людская толпа, а в центре этой толпы, весело болтая и смеясь, едет почти одинокий всадник.

– Черт побери! – воскликнул Генрих III. – Вы увидите, что это мой наваррский братец, которому наскучило ждать.

Это действительно был Генрих Наваррский, а толпа и в самом деле оказалась такой огромной, что в течение какого-то времени два короля не могли сойтись: они протягивали друг к другу руки, но издали. Наконец в толпе образовался проход, Генрих Наваррский упал на колени и с присущим только ему выговором произнес:

– Теперь я могу умереть, ибо я видел моего короля!

Генрих Валуа поднял его и обнял.

И тогда послышались радостные крики, доносившиеся, казалось, до самых небес, ибо люди взобрались даже на деревья.

На следующий день король Наваррский отправился к утреннему выходу короля Франции, сопровождаемый всего лишь одним пажом.

Для этого нужно было определенное мужество, ведь кровь герцога де Гиза еще не была стерта с паркетного пола замка Блуа.

Было решено начать осаду Парижа.

Во время этой осады Жак Клеман убил Генриха III, что вызвало огромный восторг у парижан и повлекло за собой великое прославление имени убийцы.

Если кто-нибудь сомневается – не в убийстве, разумеется, а в прославлении имени убийцы, – пусть прочтет следующее четверостишие:

Доминиканец юный Жак Клеман

В Сен-Клу с письмом является с утра

И в Валуа, раденьем обуян,

Втыкает нож до самого нутра.^[13]

Это четверостишие было написано под гравюрой, изображающей «Мученичество преподобного святого Жака Клемана» – его гибель под алебардами королевских гвардейцев.

И тогда Генрих IV – после смерти Генриха III наш герой стал Генрихом IV, – и тогда, повторяем, Генрих IV был вынужден снять осаду и направиться в Дьеп, чтобы ждать там подкрепления, которое должна была прислать ему королева Елизавета.

В ту пору он, наследник французского престола, был крайне беден и, выходя из комнаты убитого, нес под мышкой его фиолетовый плащ, чтобы скроить себе из него траурный камзол.

Если бы Генрих III сам не был бы в трауре, Генрих IV не мог бы носить траур по Генриху III.

Хотя мы и говорим, что он стал Генрихом IV, нам следовало бы скорее сказать, что он провозгласил себя Генрихом IV, ибо многие, признавая его как полководца, не хотели признавать его как короля. Пример повиновения, поданный Живри, который бросился к ногам Генриха и воскликнул: «Государь, вы король храбрецов, и одни лишь трусы покинут вас!», оказался безуспешным, ибо многие дворяне, которые вовсе не были трусами, тем не менее оставили его. Так что, как мы уже сказали, он находился в Дьепе, располагая лишь тремя тысячами человек.