Текст книги "Мы все умрём. Но это не точно (СИ)"

Автор книги: Aris me

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 62 страниц)

– Побудешь со мной, пока я не усну? – и эти большие, печальные глаза цвета майского мёда.

Ага, Цветочек, прекрасная идея… Но отказаться почему-то не смог. Гермиона выглядела такой трогательно-беззащитной, что показалось, если он оставит её одну, то она по-детски расплачется в подушку и проплачет так всю ночь. Теодор ненавидел слёзы. Поэтому послушно сдвинул кровати и лёг с ней рядом, накрыв их одним тёплым одеялом. Без какого-то умысла, просто других приличных одеял в этой квартире не нашлось, а холодный ветер ощутимо задувал сквозь щели в окне…

И теперь Нотт лежал, не зная, куда деть руки. Вначале Гермиона немного поёрзала и осторожно его обняла, что он ещё смиренно стерпел, но стоило ей уснуть, как она вовсе прижалась к нему всем своим худеньким телом. А вот это уже оказалось невыносимо. Хуже того, это было настолько нежно и мило, что даже странно. Почему Грейнджер вообще ему доверяла? У него было ощущение, что он держал в руках маленького, пушистого птенца. Такого жёлтого, как кусочек сыра, который ты забыл на верхней полке холодильника, он там пролежал несколько месяцев, засох, чуть подгнил и покрылся серой плесенью…

Хотя, может, засох и подгнил – это сам Теодор?

Потому что это именно ему отчаянно хотелось сжать ладонь и почувствовать хруст тонких птичьих косточек в кулаке. Её беспомощность заводила и поднимала в нём волны мрачной похоти, настолько сильной и тягучей, что даже дрожали пальцы. Теодор еле сдерживался, чтобы не перейти красную черту, которую сам же себе и прочертил. Сначала, по плану, Грейнджер должна просто привыкнуть к его присутствию. Хотя, кажется, с этим всё уже решилось само собой. Нотт задумчиво обвёл пальцем горловину собственной пижамы, которую дал ей вместо пропахшей гарью одежды. Прохладная шёлковая ткань едва доставала до середины девичьего бедра, и сейчас, скинув одеяло с ног, она предстала перед ним в невероятно развратном виде. С этими голыми ногами и узкими щиколотками… На её бледной коже чётко вырисовывались маленькие, тёмные пятна синяков. Хотелось надавить пальцем на каждый из них, чтобы она всхлипнула от боли и прекратила быть такой беспечной.

Ты не должна так доверять мне, Грейнджер!

В тоже время Теодора порочно тянуло приподнять ткань, чтобы проверить, есть ли на ней сейчас трусики или нет. Посмела бы Гермиона лечь с ним рядом без белья? Вряд ли, это же правильная, чопорная Грейнджер, она скорее ляжет в мокром, чем позволит себе такое. Член болезненно пульсировал, и Тео аккуратно поправил штаны, чтобы шов не врезался так сильно. Как же он влип!

А девочка всё спала, прижимаясь к нему горячим, стройным телом. Её пушистые ресницы подрагивали, будто бы под закрытыми веками быстро-быстро мелькали картинки. И, конечно же, она совсем не замечала, как он гладил кончиками пальцев нежную шею, которую ему так отчаянно хотелось сжать…

Тео вновь упёрся мрачным взглядом в потолок и мысленно пропустил последние двадцать четыре часа.

Требовалось представить что-то скучное и нудное, как сегодняшний день. Драко, пожар, долгое сидение с ней у дежурного аврора и бесконечный поток заявлений: на поиск поджигателя, на восстановление документов, на доступ к банковским счетам, запросы к страховой, на то, что, в конце концов, она – это она, а не единорог с радужным членом во лбу. Они сегодня отведали бюрократии во всей её красе. День был нудным, но при этом Тео и подумать не мог, что идея с поджогом окажется настолько удачной.

Оказалось – это так упоительно ощущать контроль над чужой жизнью.

Хотя Грейнджер даже не сопротивлялась. Просто послушно вернулась с ним в квартиру, переоделась в ту одежду, что Тео ей дал, апатично поела вместе с ним разогретые на ужин консервы из кролика… Девочка была сильно подавлена и выбита из колеи. Всё шло так, как он и хотел, но удовлетворения почему-то это не принесло.

Ему этого оказалось мало.

Разрушительно хотелось ещё и ещё. До зуда на кончиках пальцев. Держать её, направлять каждый шаг и заставить нуждаться в нём. Это было странное, тёмное желание. Просто так, потому что он хотел и мог. Нотт задумчиво очертил пальцем выступающую тонкую ключицу. Её близость сбивала, вновь и вновь возвращая его к мыслям о трусиках под рубашкой. Теодор взглянул в безмятежное, расслабленное лицо Гермионы и, не удержавшись, прижался к ней осторожным, коротким поцелуем. Легонько тронул языком…

И всё же он привык брать то, что хотел.

Нотт скользнул языком глубже, размыкая девичьи губы и прислушиваясь к её размеренному дыханию. Такая беспомощная, податливая. Ему бы даже хотелось, чтобы Грейнджер проснулась и оттолкнула, но та лишь крепче прижалась к нему, обвив рукой его талию. Будто плюшевого мишку. С таким мягким красным бантиком на шее и крепким стояком в штанах.

Захотелось не просто задрать эту рубашку, захотелось связать ею руки за спиной Грейнджер… Чтобы она не смогла ни вырваться, ни убежать. Чёрная ткань его пижамы на молочно-бледной коже, закатанная до самых ключиц. Теодор представил себе эту возбуждающую картину и в следующую секунду сжался от омерзения…

Неужели Алекто заразила своим безумием и его?

Слишком это всё ему что-то напоминало – закатанная до шеи чёрная водолазка, запястья, туго стянутые за спиной, и чужие ладони, скользящие по телу…

В отвращении Теодор скинул с себя её руки, резко вскочил и вышел в другую комнату. Он судорожно открыл один за другим кухонные ящики, с раздражением захлопывая пустые. Грег всегда держал одну-две бутылки вина в доме. Гойл любил его медленно попивать за просмотром какого-нибудь фильма, и Тео точно знал, что тот недавно пополнил свои запасы. Конечно же, бутылка нашлась в самом последнем ящике. Нотт плеснул себе ягодного вина в первый попавшийся стакан и уселся на подоконник. Собственные инферналы почти догнали его и дышали в затылок, совсем как…

Он осушил первый бокал благородного красного одним залпом, словно дешёвое пойло в тавернах. Плевать. Просто ему требовалось чем-то заглушить хрип призрака из прошлого. Дрожащими пальцами Теодор извлёк из кармана сигареты и закурил, надеясь, что горький дым успокоит нервы.

В комнате было темно, лишь горел маленький синий ночник в розетке. Малфой так и не появился, а Грега Тео сплавил ночевать вниз к Бруно, рассудив, что присутствие ещё одного скорее смутит и спугнёт Грейнджер, которую он отпускать вовсе не собирался. Возможно, Нотт действительно прогнил изнутри, но раз не мог вылечиться, то хотелось заразить собой всё вокруг.

Пусть весь мир горит вместе с ним.

Теодор вновь налил в стакан вина красивого, тёмно-малинового цвета, совсем на донышке, просто чтобы посмаковать великолепный букет. Оно оказалось в меру терпкое, пряное, с ароматом лесных ягод, чёрного перца и шоколада. Жидкое удовольствие.

Теодор перекатил вино во рту, зажмурив глаза. Навязчивое воспоминание никак не хотело уходить и постепенно отравляло вкус даже этого чудесного напитка, подменяя сладкие ягоды на горечь Приворотного.

Контроль. Ведь именно это и заводило Алекто?

Даже два года спустя Тео никак не мог выкинуть её из головы. Но теперь он с ней был почти согласен – кому нужны эти приторные чувства, эти метания по поводу взаимности, когда у тебя есть контроль над всем человеком? Любить, страдать, переживать из-за кого-то… Зачем? Заставить человека нуждаться в тебе, добровольно подчинить его себе. Это же куда изящнее, чем Приворотное, да, Алекто? Может, как раз это и есть настоящая любовь? Когда ты нужен кому-то, как воздух…

– Знаешь, что такое жизнь под Приворотным, любовь моя? – спросил он вслух и, горько усмехнувшись, сам же себе и ответил: – Это когда ты всё осознаёшь, понимаешь, но больше не принимаешь решений. Ты этого не хочешь, ты в ужасе, но твой мозг просто не может отдать команду «Стой!». Поэтому ты забиваешься в дальний угол своего сознания и просто наблюдаешь за происходящим…

Воображаемая Алекто лишь покачала головой, словно он был желторотым птенцом, который совсем ничего не понимал. Тео сделал глоток вина и не моргая уставился в черноту окна. На самом деле он знал, что бы она ему ответила.

– Ты всё такой же ветреный, глупый мальчишка, да, любовь моя?

От воспоминания её голоса и того, самого последнего их свидания по коже пробежала холодная, липкая дрожь, слишком похожая на страх.

То ли несколько дней пыток от Беллатрисы Лестрейндж тогда прочистили его разум, то ли это литры кровевосстанавливающего зелья частично очистили его тело от воздействия Приворотного… но в тот вечер Нотт смотрел на Алекто ясным, незатуманенным разумом. По-хорошему ему вообще не следовало приходить к ней, и он все ещё должен был лежать в больничной постели, но она позвала, и Тео не мог ослушаться. Правда была в том, что к Алекто его тянуло глухо и беспрекословно.

Поэтому Теодор просто стоял в спальне близнецов Кэрроу, апатично наблюдая, как её толстые пальцы с грязью под ногтями плавно скользили по пряжке его ремня. Запястья Тео были связаны за спиной. В паху постепенно тяжелело, но разум при этом содрогался от омерзения. Её пухлые, ловкие руки подцепили край его тонкого свитера и закатали чёрную ткань до самых ключиц, обнажив израненную кожу. Ведьма точно знала, что искать, а значит, ей уже кто-то доложил, где он провёл последние дни.

– И как ты мне это объяснишь? – тоном строгого преподавателя протянула Алекто, а Тео показалось, будто бы он вновь в Хогвартсе. От её дыхания пахло рыбой, луком и крепким алкоголем, да так сильно, что щипало в глазах. У него по рукам пробежали мурашки. Мордред, похоже, на ужин у неё была какая-то селёдка или другая варёная стерлядь…

– Что именно, любовь моя? – Нотт лишь приподнял уголки губ, стараясь выглядеть спокойным. На самом деле, то, что он не мог взять под контроль хотя бы одну часть собственного тела, приводило его в панику. Теодор хотел бы заставить себя дышать ровно. Но не мог. Он бы хотел отдать приказ своим ногам, чтобы уйти отсюда, но не получалось. Он пошевелил связанными за спиной запястьями, надеясь, что удастся ослабить и снять ремешок, но руки оказались стянуты слишком туго. Тео нервничал от сложившейся ситуации, и Алекто это прекрасно видела. Ей всегда нравилось ощущать своё превосходство над ним.

– Знаешь, такие, как ты, никогда не обращали на меня внимание в школе, – палец Кэрроу мягко обвёл по контуру буквы слова «Милый», вырезанные на животе, и его дыхание вновь сбилось. – Вы были слишком хороши для меня, да, любовь моя? Посмеёмся над её зубами и лишним весом, пригласим на свидание и не придём… Красивые мальчики выбирают красивых девочек. Но ты мой! Мой! – Она с силой ущипнула его за сосок, и Теодор непроизвольно вздрогнул от боли. – Как ты мне теперь объяснишь это уродство на своём теле?

Объяснять, почему его пытали? Или каких других слов она от него хотела? Тео прикрыл глаза, не желая её ни слушать, ни видеть. Малышка очень не любила, когда с телом любимого мальчика что-то происходило без её ведома: перелом, ранение, синяк – на это имела право только она сама.

– Похоже, я ей понравился, – медленно произнёс он и слегка повёл уголком губ. Также его девочка не любила, когда на него кто-то смотрел. Сказать Кэрроу, что он кому-то нравился, было равносильно сочному плевку в лицо. И Теодор с нескрываемым удовольствием произнёс сейчас эти слова. Только возможные последствия он не просчитал. Потому что Алекто тут же взбеленилась, царапнула ногтями по незажившему воспалённому рубцу и, кажется, пустила кровь. Кожу сразу же защипало. Нотт стиснул зубы и отвёл взгляд в окно, уставившись на крупные капли дождя, стекающие по стеклу. Рана болела, но всё же это было ничто по сравнению с тем, что творила с ним Белла в последние дни. Вытерпит.

– Эта Лестрейндж испортила твоё прекрасное тело! – Алекто, словно одержимая, пробежала пальцами по его шее и до боли сдавила ногтями щёки, заставив посмотреть себе в глаза. – Она всё у меня всегда забирала! Но не тебя! Ты слышишь? Тебя я никому не отдам!

Глаза у неё были карие, круглые, совсем как у коровы, с такими же пышными чёрными ресницами и абсолютно пустым, тупым, рыбьим взглядом. Тео ничего не мог с собой поделать, он смотрел на неё и видел перед собой голову варёной рыбины. С таким же беспомощно, беззвучно открывающимся ртом, который яростно хотелось трахнуть. Да что с ним не так-то? Нотт поёжился, осознавая, что именно так и поступит, как только Кэрроу развяжет ему руки. Незамутненное зельем сознание молилось, чтобы она никогда этого не сделала.

– Почему ты на меня так смотришь? – подозрительно прошептала она. – Ты меня больше не любишь? – её интонация приобрела угрожающие нотки, а глаза округлились, сделавшись ещё больше и страшнее. – А может, ты трахал эту шлюху Беллатрису?

Тео её даже не слушал, он слегка склонил голову набок, наблюдая, как Рыба-Алекто надувала жабры, открывала зубастую пасть, и всё боролся с диким желанием повалить её на пол и присунуть за щёку. Рот у неё был широкий, но вполне умелый. Стерва всегда вылизывала его так, будто бы он – самое вкусное, что она пробовала в жизни. Хотя, может, так оно и было.

Кэрроу оттолкнула его и нервно заходила из стороны в сторону, перейдя на какой-то нечленораздельный визг. Она несла что-то про любовь, взаимность, верность… Тео вяло подумал, что отдал бы руку за маховик времени или какой-нибудь убавитель громкости, чтобы нажать на кнопку и избавить себя от звука её голоса. Нотт пошевелил руками, пытаясь разогнать кровь в затекших запястьях. Зачем она вообще его связала? Зачем он ей это позволил сделать? Ах да. Забыл. Всё, что делала с ним Алекто, казалось ему милым.

Но только не сегодня. Сегодня Тео пребывал в своём уме, потому милым все происходящее ему точно не казалось. Нотт с тоской взглянул в окно, ощущая себя запертой в клетке птицей. Вот она, свобода, рядом, можно даже протянуть руку, но сквозь прутья ему не пройти. Хотя кому он врал? Теодор был заперт не в клетке, а в собственном теле, как в самой страшной и надежной тюрьме, из который ему не выбраться живым.

От этой мысли стало жутко, и по шее пробежал холодок. Алекто, видимо, недовольная его рассеянностью, вновь подошла и стиснула пальцами подбородок, вынудив обратить на неё внимание. Её тонкие волосы выбились из пучка и теперь топорщились во все стороны, как у ощерившейся дворовой суки.

– Признайся, ты трахал девок Гринграсс? – прорычала она, и Тео чуть не подавился слюной от такой наивности.

Ага, конечно, любовь моя, я под Приворотным, а не под зельем правды.

Вместо ответа он просто сфокусировался на чёрных, широких порах на её крупном носу, решив пересчитать каждую, и упрямо сжал губы. Если мысль о том, что он спал с кем-то другим, могла причинить ей боль, то кто он такой, чтобы отказывать себе в подобной маленькой радости? Это даже было весело. Уголки его губ непроизвольно дрогнули, и Теодор еле сдержал улыбку, но разъярённая ведьма всё же заметила.

– Улыбаешься, значит? – ядовито прошипела она, опасно сузив глаза, и Тео почувствовал, как по виску стекла крупная капля пота. Вот теперь, похоже, он доигрался. Он ненавидел её этот взгляд.

– Ты всегда всем улыбаешься! Думаешь, что это невинные дружеские улыбочки, но ты хоть понимаешь, как все эти голодные шлюхи смотрят на тебя?!

Для пущей убедительности она вновь больно сжала пальцами его сосок, и Теодор недовольно поморщился – что-то левая сторона ей сегодня особенно приглянулась. Ведь могла же быть нежнее, ведьма. Нотт крепко стиснул зубы, чтобы не выдать неуместный комментарий. В этой ситуации было бы разумнее хранить молчание и не злить её ещё больше. Алекто медленно приблизила своё лицо и встала на носочки, но даже так эта женщина смотрела на него снизу вверх. Губы Тео вновь дрогнули в усмешке. Ага, ростом ты не вышла, любовь моя, как и всей внешностью.

Алекто понизила голос и угрожающе тихо проговорила:

– Просто признайся.

Нотт устало прикрыл глаза и закусил губу. Обойдёшься. Хотелось побыстрее закончить этот нудный разговор. Он мысленно помолился богам, идолам, покровителям, пообещал, что будет самым хорошим и примерным сыном, станет святым, добрым человеком, лишь бы просто обрести свободу. Но никто не откликнулся. Вторая молитва была о том, чтобы Алекто побыстрее закрыла рот и задрала юбку. Его тело горело и пульсировало. Теодору казалось, если она не дотронется до него сейчас, то его всего разорвёт на кровавые ошмётки. Просто возьмёт и лопнет, как переспелый арбуз, голова, надуются, как воздушные шарики-сосиски, пальцы, остановится и взорвётся сердце… зато наконец-то станет тихо и свободно. А почему бы и нет? Из мыслей Тео вывел протяжный гнусавый крик:

– Амикус!

О, да. Амикус. Только его тут и не хватало. Братца она вызывала по особым, самым важным случаям, которые, к слову сказать, происходили через раз: не так посмотрел, не так ответил, вложил слишком мало любви в интонацию. Видимо, любимая не простила сейчас ему этих маленьких усмешек, и теперь его ждало наказание. Теодор переступил с ноги на ногу. Вот так стоять и ждать, когда Алекто уже закончит прелюдию, было утомительно, но и Амикус вряд ли мог разрядить обстановку. Споткнулся бы он там где-нибудь по дороге и свернул бы уже свою кривую шею. Протяжно скрипнула дубовая дверь. Теодор не сдержал разочарованного стона. В его возрасте можно уже было бы и оглохнуть для разнообразия, но урод всегда чутко слышал, когда сестричка звала его.

– Сестра, моя любимая? – в спальню вошёл высокий, долговязый силуэт. Нотт проследил за перемещающейся по полу тенью, не желая смотреть на его лицо. Амикус сильно напоминал свою сестру, но действие Приворотного на него не распространялось, и от внешности мужчины Теодора откровенно тошнило. Отвращение без единой капли притяжения. Его сальные волосы непонятного цвета, такая же лоснящаяся жиром кожа на лбу и подбородке, мерзкая косолапая походка… – Тео мысленно перебирал, что ненавидел в нём больше всего, когда почувствовал его горячее дыхание на своём затылке.

Определённо больше всего Теодор ненавидел в нём извращённую страсть к наблюдению за играми своей сестрички. Нотт не стал оборачиваться, но по ощущениям расстояние между ними оставалось не больше дюйма. К счастью, руки этот ублюдок пока держал при себе, но запах… Блядь, они вдвоём ели селёдку? Ну конечно, семейный ужин. От него несло ещё хуже, чем от Алекто.

– Мальчик тебя обидел? – скрипучий, отвратный голос у самого уха. Теодор мог поспорить, что урод за его спиной предвкушающе улыбался.

– Ты посмотри! – взвизгнула та и больно ткнула ногтем в кровоточащую рану на животе. Кожу неприятно защипало. Мерлин, да с чего такие возмущения? Почему надпись на спине у неё не вызывала таких эмоций? Теодор повёл плечами, ощутив собранную ткань водолазки. Ах да, просто там Алекто поленилась закатать одежду так же сильно, как на груди. Вскоре её ждал второй сюрприз от Беллатрисы.

Но, в отличие от сестры, Амикус всегда соображал быстрее.

– Ты его всего осмотрела? – вкрадчиво прошептал он.

Ледяные пальцы мужчины скользнули вдоль позвоночника, медленно очерчивая каждую выступающую косточку. Нотт в отвращении сжал зубы. Началось. Лишь бы суметь промолчать.

Амикус положил подбородок ему на плечо и провёл сухими, как пергаментная бумага, ладонями по его животу. Тео напряг все мышцы, словно готовясь к удару. Алекто хоть делиться и не любила, но трогать свою игрушку не запрещала, и никто во всём белом свете не знал, когда она решит остановить эту игру. А пока длинные, с крупными, распухшими суставами пальцы Амикуса проскользили по рельефу раны на животе, очерчивая каждую буковку и медленно собирая слово целиком.

– Так ты у нас милый? – прохрипел он, сползая рукой ниже.

Алекто при этом хмурила брови, а её глаза уже были все мокрые и красные, словно у болезного молочного поросёнка. Такого только добить из жалости. Того и гляди заплачет. Нотт ощутил, как мерзкие паучьи пальцы её брата медленно спустились по обнажённой коже живота к поясу брюк и то, как Амикус очертил ими контур ширинки. Тео судорожно сглотнул. Где твои мозги, любимая, ты злишься, что меня трогал кто-то чужой, но при этом смотришь, как руки твоего брата гладят мой член поверх брюк?

Алекто смахнула шёлковым платочком слезу. Теодор стиснул зубы, глуша в себе желание переломать её брату каждую кость в теле одну за другой. Вместо этого он гордо выпрямил спину, смерил ублюдка презрительным взглядом и пренебрежительно стряхнул с себя его руки. Пора было всё заканчивать и побыстрее, пока игры Амикуса не зашли слишком далеко. Нотт сделал несколько шагов к Алекто, приблизившись к ней вплотную, чуть склонился, провёл кончиком носа по влажной от слёз щеке, и, заглядывая ей в глаза, произнёс:

– Я люблю только тебя, – Теодор старался, чтобы его голос звучал как можно убедительнее.

Кэрроу мокро шмыгнула носом и вытерлась рукавом нарядного бархатного платья, благополучно забыв про платочек в руке.

– Ты врёшь мне! – недоверчиво протянула она.

И Тео ласково ей улыбнулся. Ну конечно, вру. Что мне делать-то ещё? Но меньше всего Нотту хотелось, чтобы она поняла, что влияние Приворотного ослабло, и он снова стал соображать. Ему требовалось как-то продержаться один этот вечер и попросить о помощи. Поэтому Теодор склонился совсем близко и поймал её тонкие губы своими. Алекто моментально обхватила его жёсткой хваткой и впилась голодным, жадным поцелуем, словно только этого и ждала. Мерлин, кажется, она даже втолкнула ему в рот частички не пережёванной рыбы. Тео судорожно сглотнул и попытался подавить тошнотворный спазм.

– Ты сделаешь всё ради меня? – заискивающе глядя ему в глаза, спросила Алекто, а он подумал, что будет весело, если сейчас его вырвет прямо на её чудесное, красное платье.

– Конечно, любовь моя, – искренне соврал Тео.

На самом деле Нотт надеялся, что любимая сейчас задерёт повыше юбку, оголив свои пухлые, розовые ляжки, и они по-быстрому закончат со всем этим допросом. Он спустит в неё и наконец-то сможет почувствовать себя нормальным человеком, а не одержимым одной Алекто голодным псом. Теодор был заперт в собственном теле, как в Азкабане, а она стала его личным дементором. Но, как и всем дементорам, ей отдавал команды кто-то со стороны. Кэрроу перевела нерешительный взгляд на своего брата, поджала губы, подумала мгновение, кивнула и вновь мокро всхлипнула.

– Как ты допустил, что Беллатриса изуродовала твоё тело?!

Теодор устало закатил глаза. Опять двадцать пять. Что ж её так заклинило-то? Сзади снова незаметно подкрался Амикус, и Нотт вздрогнул от прикосновения холодных пальцев к своему телу. Тео безмолвно сжал зубы. Как же он ненавидел, когда его трогали! Глухая, неистовая ярость подобно бурлящему потоку затопила его от макушки до пяток. Теодор с силой натянул ремешок, связывающий руки за спиной, но тот никак не хотел рваться. Амикус вновь заскользил ладонями по груди Тео, и тот подумал, что всё-таки правильно, что он связан, потому что иначе бы уже давно повалил этого урода и впечатал свой кулак в его нос. Мерзкий картофелеобразный носище. До хруста, до алых брызг. Нос. Амикус нежно провёл им по его шее и запустил в ухо свой слюнявый язык-щупальце. Нотта скрутило от омерзения, он не удержался и лягнул тяжёлым ботинком этого похотливого ублюдка. Тот неуклюже отшатнулся и что-то прошипел. Время на разговоры заканчивалось. Нужно было быстро убедить Алекто, чтобы она отозвала свою мерзкую пиявку и скомандовала ему сесть в уголок, на его любимое мягкое кресло, плотно покрытое засохшей спермой и разводами вина.

– Алекто! Я люблю только тебя, – проговорил Теодор, отходя от её братца как можно дальше. Его девочка совсем по-старчески пожевала нижнюю губу и положила руку на серебряный нож для бумаги, лежавший на столе. И Теодору это совсем не понравилось. Варёная рыбина определённо что-то задумала.

– Твоё тело принадлежит только мне? – тихо спросила она, крепко сжимая в ладошке рукоять.

– Только тебе, – оглядываясь через плечо на ухмыляющегося Амикуса, напряжённо процедил Нотт, и это было правдой. Даже ему самому оно не принадлежало.

– И ты никогда не изменял мне? – она быстрым шагом приблизилась к нему. У Теодора в желудке словно закопошился клубок змей. Её коровье-рыбьи глаза блеснули нездоровым огоньком. – Признайся, любимый, и я всё прощу. Обещаю.

Кэрроу прижалась своим липким от пота лбом к его обнажённой груди и нежно погладила края раны. У Тео промелькнула обречённая мысль, что это всё никогда не закончится.

– Алекто, прекрати, – он вложил в голос всю свою уверенность, но замешкался лишь на долю секунды, прежде чем продолжить: – Мне кроме тебя никто не нужен.

Она резко, с размаху влепила ему звонкую пощёчину. Голова дёрнулась, одно ухо оглохло, в голове зашумело – у этой женщины была тяжёлая рука. Ей смело можно было выходить врукопашную против оборотня.

– Ты врёшь мне, врёшь, врёшь! – словно одержимая демонами, запричитала она, глядя на него безумным взглядом.

Тео облизал губы, почувствовав металлический вкус крови, и холодно взглянул на истерящую женщину. Да какое право Алекто имела поднимать на него руку, связывать, что-то требовать и так оглушительно визжать? Тварь, которая весь год вливала в него Приворотное просто потому, что только так могла рассчитывать на взаимность. Его это всё достало, Тео вновь покрутил руками, пытаясь ослабить путы, и, не сдерживая свою ярость, медленно, чётко произнёс:

– Конечно, вру, любовь моя. Ты посмотри на себя. Да у меня б в жизни на тебя не встал, – и, оценив расширенные от ужаса глаза женщины, едко повторил её же слова: – Красивые мальчики выбирают красивых девочек, а на таких, как ты, никогда не посмотрят.

Тео всегда любил играть с огнём. Даже очень.

И, похоже, сегодня он доигрался. Потому что Кэрроу широко распахнула рот и пронзительно закричала:

– Амикус!

Тот только того и ждал. Он грубо схватил его за шею и прошептал на ухо:

– Это было глупо, пацан.

И Тео с ним мысленно согласился. Подставился, как идиот, но слушать нытьё его сестрички оказалось выше его сил. Нотт дёрнулся и попытался вырваться, но связанные руки не оставляли никаких шансов. Алекто протиснула горлышко бутылька сквозь плотно сомкнутые губы и влила в него горькое, словно сера, зелье. Он постарался сплюнуть, какая-то часть стекла по подбородку, но во рту всё равно осталось достаточно много. Амикус надавил пальцами на челюсть, не позволяя разомкнуть, и зажал нос. Тео несколько мгновений яростно сопротивлялся и брыкался, но вскоре почувствовал обволакивающее, умиротворяющее тепло, лишающее его даже этой крошечной свободы – думать. Его сознание погружалось в сон. Последняя мысль была, что сам с этим не справится. Нужно показать Драко… Зачем ему добровольно подставлять голову под легилименцию Малфоя, он не знал, просто где-то на подкорке тонким жужжанием гудело – пусть он увидит.

Что увидит?

Нотт перестал бороться, выпрямил ровно спину, расправил плечи и взглянул на свою прекрасную возлюбленную. Алекто, грациозно приподняв подол, подошла поближе.

– Твоё тело принадлежит только мне, – она потянула за ремешок, освобождая его руки, – да, любимый?

– Да, – безжизненно ответил он, глядя в её чудесные глаза цвета сладкого шоколада. На ресничках застыли прозрачные слёзки, и так отчаянно захотелось собрать их губами, успокоить её, забрать всю печаль. Он неуверенно протянул руку, убирая выбившуюся прядь за ушко. Алекто всегда носила старинные объёмные серьги, и от их веса дырочки в ушах уже заметно растянулись. Такая глупышка. Так старалась ради него, но она была прекрасна и без украшений.

– Белла мне всё рассказала, любимый. Я знаю, что ты трахался с ней, – она взглянула ему за спину и едва заметно кивнула. Тео почувствовал, как на горло лёг кожаный ремешок, которым раньше были стянуты его руки. Он слегка натянулся, перекрыв ему воздух, придушив буквально на мгновенье, и скользнул по шее вверх. Амикус грубо натянул этот ремешок между зубами и закрепил на затылке. Значит, говорить ему больше было не позволено.

– Мне его подержать?

– Нет, он примет всё от меня сам. Правда, любовь моя?

Нотт коротко и послушно кивнул.

– Тогда ложись, – она указала взглядом на свою постель.

Амикус отошёл к бару и налил себе бокал вина. Тео улёгся на кровать, безразлично глядя в потолок. Ему было всё равно, что произойдёт с ним дальше. Он её расстроил, а значит, заслужил всё. Алекто села рядом, взяла его правую руку и закатала рукав водолазки почти до плеча.

– Ты никогда меня не любил и никогда на меня не смотрел. Даже сейчас ты сказал мне всё эти ужасные вещи… – всхлипнула она, а в её руке опасно блеснуло лезвие ножа. – Я тебя так люблю, ты мой единственный, именно тебе я подарила свою чистоту, и как ты теперь со мной поступаешь?

Ведьма вдавила холодную сталь в тонкую кожу на внутренней стороне руки, и Тео вздрогнул от острой боли. Нет, это не боль. Больно сейчас ей, его девочке. Пусть лучше льётся его кровь, чем её слёзы.

– Сколько раз ты мне изменял, мой милый, нежный мальчик? Сколько девок пробовало тебя на вкус? Сколько губ ты целовал?

Нотт повернул голову в её сторону и с удивлением всмотрелся в лицо любимой. Его рот был плотно зажат ремешком, поэтому ответить ей ничего Тео не мог. Какие измены, любимая? Он никогда никого так в жизни не желал, как её одну. Алекто горько плакала, старательно вырезая ножом на его руке какие-то узоры. Слёзы крупными каплями скатывались по щекам и падали на красный бархатный лиф её платья, оставляя тёмные пятна. Он сам во всём виноват. Он недостаточно доказал ей свою любовь. В месте порезов кожа отекла и слегка потеряла чувствительность, поэтому было почти не больно. Ей намного больнее.

– Ты это заслужил, – печально произнесла она, закончив узор.

Тео перевёл взгляд на свою руку – «Шлюха». Что ж, он будет носить этот подарок с честью и положит всю свою жизнь, чтобы доказать ей свою любовь и верность. К кровати неслышно подошёл Амикус и провёл пальцем по его ране. Тео безразлично вернул взгляд в потолок. Он был сам виноват во всём.

– Ну вот, ты его испортила, – Амикус спустил ремешок на шею и приложил к губам Теодора свой бокал. Вино неаккуратно разлилось по подбородку и стекло на простыню. Нотт сделал безразличный глоток, совсем не ощущая вкуса. Кажется, это было что-то ягодное… Мужчина влажно лизнул его шею, слизав расплескавшуюся жидкость, поднялся губами к челюсти и слегка прикусил зубами. Дрожь омерзения пробежала по всему телу Тео, но благоразумнее было стерпеть. Ему не хотелось расстраивать Алекто очередной ссорой с её братом.

– Не смей говорить так! – зато Алекто сама оттолкнула близнеца от своего возлюбленного, не забыв пнуть его ногой напоследок. И вновь обратила жадный взор на Тео. – Мой любимый, прекрасный мальчик. Улыбнись мне, у тебя такая чудесная улыбка… – лихорадочно-ласково шептала она, аккуратно усаживаясь на него сверху и плотно придавливая своим весом к кровати.