Текст книги "Мы все умрём. Но это не точно (СИ)"

Автор книги: Aris me

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 62 страниц)

Гермиона наконец нашла палочку и произнесла неизвестное ему заклинание. Её лицо сразу же расслабилось и посветлело. Она аккуратно закатала окровавленную штанину. Там, на ноге, красовался ровный длинный порез, достаточно глубокий, чтобы при желании можно было рассмотреть бордовые мышцы. Грейнджер снова взмахнула палочкой и принялась заживлять края раны.

Теодор цокнул языком. Он не мог использовать целебные заклинания – последствия глубокого погружения в тёмную магию. Пытаться зашить себе рану было для него так же бесполезно, как и пытаться призвать патронуса. Простой Эпискей ему было сотворить сложнее, чем Аваду. Да что там, после Эпискея Тео выдыхался и еле дышал, будто бы из него до вакуума в лёгких выкачали весь кислород. А сука-нос при этом ещё не всегда вставал на место, и Драко часто приходилось всё исправлять. Хотя, если смотреть правде в глаза, то у блондиночки тоже получалось через раз. И вот, перед ним сейчас сидела Грейнджер, которая легко способна сама себя подлатать. Стоило признать – весьма полезный навык, что уж. Теодор провёл пальцами по розовой линии свежего рубца, ощущая подушечками новую, тонкую кожу. Неплохая работа. Гермиона удивлённо подняла на него глаза.

– Недурно, – он брезгливо искривил губы, болезненно ощутив собственную немощь в целительской магии и ставя ей воображаемую галочку в графу «За». Тео недовольно покачал головой собственным мыслям. На самом деле, ему хотелось бы убедиться, что Грейнджер ничего из себя не представляет, что она обычная пустышка, и теперь было неприятно допускать мысль, что он мог ошибаться. Поэтому Нотт с ещё большим недовольством в голосе продолжил: – Отдохни пока тут, я сам всё проверю.

Золотая девочка гневно сверкнула своими большими глазами цвета жжёной карамели, точно лань, попавшая в ловушку и готовая дать последний бой.

– Я тоже иду, – безапелляционно заявила она и упрямо поджала губы в тонкую нитку.

Теодор жёстко усмехнулся и выпрямился в полный рост, еле сдержавшись, чтобы не ткнуть её носком ботинка в больную ногу. Просто так, для демонстрации очевидного.

– Не похоже, чтобы ты в состоянии ходить.

Гермиона посмотрела на него странным взглядом, наверняка недоумевая, почему он не бросил всё и не поспешил к ней на помощь. Но нет, Грейнджер, это так не работает. Мы не в сказке, где все вокруг бегают и пытаются спасти наивную, добрую принцессу. Не сможешь идти – сиди тут. Нотт молча скрестил руки на груди и постучал мыском ботинка, намекая ей побыстрей пошевеливаться. Она аккуратно опустила штанину и медленно встала на ноги.

– Тащить тебя не буду, – сухо бросил он.

Гермиона окинула его презрительным взглядом и сделала нетвёрдый шаг. Он пожал плечами. Хотела идти – пожалуйста, вот у тебя две ноги, шагай ими, как можешь. Но лучше бы в заданной траектории.

– Советую идти по моим следам, – добавил он и не спеша пошёл сквозь высокую, разросшуюся траву, специально медленно, чтобы даже она могла плестись где-то рядом.

Но уже через пару ярдов Теодор понял, что все надежды напрасны. Грейнджер сильно отставала. За спиной не слышалось напряжённого сопения, шороха примятой травы и глухого удара о землю каждый раз, когда она подпрыгивала на одной ноге.

Нотт недовольно оглянулся и остановился. Эта тащилась, как хромая черепаха, еле наступая на покалеченную лапку – хоть добивай её из жалости, хоть костыли из палок трансфигурируй. И что с ней делать?

Он тяжело вздохнул и взъерошил себе волосы – трансфигурация не была его коньком.

Такими темпами они и за три часа до поместья не доберутся. Проще было бы её оставить здесь, но Грейнджер со своим ослиным упрямством соберёт все капканы вокруг, и через час он, скорее всего, увидит холодный, аккуратно нашинкованный труп. Такое карпаччо из грязнокровки, останется только розовой солью посыпать и позвать оборотней. Может, оглушить её и связать? Он окинул спутницу анализирующим взглядом: в руках палочка, первые атаки, скорее всего, отбьёт, тогда придётся действовать грубой физической силой, а значит, она может получить новые травмы. И тогда процесс их продвижения к поместью замедлится ещё больше. Нет, не вариант.

– Ты там побыстрее не можешь? – в интонацию он вложил всё своё презрение к сложившейся ситуации.

Она даже не стала ему отвечать, лишь обиженно свела брови к переносице и сделала вид, будто бы его здесь нет. Нотт раздражённо вздохнул.

Прав был Драко.

Чтоб тебе икалось подольше.

В несколько шагов он преодолел разделяющее их расстояние и обречённо выдохнул:

– Садись на спину, Грейнджер. Побуду твоим единорогом, дева в беде.

Что ему понравилось, так это то, что ей не пришлось повторять дважды. Она не стала строить из себя недотрогу и сильно сэкономила им время на чопорных уговорах. Гермиона просто обняла его за шею и прыгнула на спину.

Теодор даже сам оказался к этому не готов. На секунду он ошалел от такого количества физического контакта. Нервные рецепторы внезапно перегрузились и взорвались мелкими Бомбардами по всему телу. Со всех сторон пахло белым мускатом и ромашкой, в спину упёрлась мягкая девичья грудь, кажется, даже без белья. Ладонями он ощущал округлые горячие бёдра, а шелковистые волосы Грейнджер скользнули по щеке. В то же время шею Тео щекотало жаркое дыхание с запахом лимонного леденца и в довершение, будто бы этого всего было недостаточно, её острый подбородок нагло улёгся ему на плечо. Гермиона крепко прижалась к его спине, и Теодор обречённо подумал, что слишком близко, слишком много тела к телу. Лучше было бы перекинуть её через плечо и дотащить, как торбу.

– Спасибо, – от тёплого дыхания Гермионы стало щекотно у уха, и ему почему-то захотелось улыбнуться, но он только недовольно фыркнул. Ну, точно единорог.

Они достаточно быстро преодолели оставшуюся часть пути и остановились у двери. Теодор предполагал, что в доме их тоже могли ждать сюрпризы, поэтому стоило сохранять осторожность, но так как его руки были заняты Грейнджер, он озвучил единственный пришедший в голову вариант:

– Достань палочку и приготовься, – мысли поставить её на пол почему-то не возникло.

Гермиона прижалась к нему ещё плотнее и вскинула палочку. Теодор поудобнее перехватил её под ноги и подумал, что они теперь как боевая конница. Гермиона предусмотрительно наколдовала Гоменум Ревелио, и Теодор с ноги выбил дверь. Только «Иго-го» не крикнул.

Старая, рассохшаяся створка с шумом распахнулась и слетела с петель. Теодор медленно зашёл внутрь и огляделся. Широкий, просторный холл, заколоченные окна и пыльный полумрак – ничего особенного. На первый взгляд ловушек не наблюдалось. Гермиона произнесла ряд стандартных обнаружительных заклятий, и Теодор подумал, что неплохо, некоторые можно было даже взять на заметку.

Нотт, осторожно ступая, прошёл в ближайшую комнату. Спиной он чувствовал, как напряглась и насторожилась Гермиона, но ни звуком, ни вздохом страха она не показала. Его подбитые железом каблуки ботинок громко стучали по мраморному полу, вновь и вновь навевая мысль о подковах. Вернётся – выкинет их к чертям.

Он прошёл в центр гостиной и, не найдя видимых угроз, плавно опустил ношу на ковёр. Комната была пыльная и давно заброшенная, но, судя по обстановке и фотографиям на стенах, когда-то принадлежала большому семейству. Что с ними случилось, ему представлять не хотелось. Однозначно никто бы не стал добровольно уезжать, оставив дома ценные вещи. Он перевёл взгляд на Грейнджер. Та осматривалась и напряжённо покусывала губу.

– Болит? – неожиданно для самого себя спросил Нотт.

Она упрямо мотнула головой:

– Всё в порядке. Давай, я проверю этот этаж.

Тео на всякий случай произнёс пару своих любимых заклинаний и убедился, что здесь абсолютно безопасно, но меньше всего ему хотелось, чтобы Грейнджер опять куда-то влезла, поэтому он решил слегка припугнуть её:

– Здесь могут быть другие ловушки.

Она обиженно посмотрела на него:

– Я умею обращаться с ловушками. И не надо ко мне так относиться, Нотт.

Теодор недоумённо вскинул брови. Он ей тут в качестве транспорта поработал, а она чем-то недовольна?

– Ты не разговариваешь со мной, ходишь с таким выражением лица, будто бы проглотил слизняка… Знаешь, если я чем-то задела твою тонкую душу, то извини! – он меньше всего понимал, что она сейчас имела в виду, поэтому замер, отстранённо наблюдая её эмоциональный выпад. – Я тогда просто поцеловала тебя в щеку! Понимаешь, просто. Друзья так иногда делают, и это не считается обидным. Не думала, что ты так оскорбишься. Если тебе настолько противны прикосновения грязнокровки, то приношу свои глубочайшие извинения. Трогать я тебя больше не буду. И за Петрификус извиняюсь. Тебе не надо со мной возиться. Я в состоянии сделать всё сама!

Он скрестил руки на груди и вскинул бровь. Что она там себе напридумывала? Какая дружба? Наверное, решила, что он хороший парень, милый и безобидный.

Нотт замер, разглядывая её, будто новый вид минерала, какого-нибудь редкого, с прозрачными гранями и мутными прожилками внутри. На мгновение он даже пожалел, что не обладал талантами Драко, но секундное любопытство вспыхнуло и исчезло, словно огонёк спички под дождём. Ему снова стало всё равно. Вряд ли в этой кудрявой голове варилось что-то интереснее пыльных книжных страниц. Малфой наверняка в ней ошибся, просто ещё не понял этого, но скоро он тоже потеряет к ней интерес. Трахнет и забудет, как было с остальными до неё. Тео качнулся с пятки на носок, раздумывая, стоит ли вообще что-то отвечать или уже заняться делом и прекратить бесполезный разговор.

– Хватит на меня так смотреть! – напряжённо процедила Гермиона сквозь зубы. Она стояла напротив него, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень негодования. Ещё чуть-чуть, и пар из ушей повалит.

Теодор приподнял уголки рта и слегка обнажил зубы. А если так? Немного склонил голову набок. Ты же считаешь, что улыбающийся человек – милый и безобидный, правда, Грейнджер?

– Прекрати так скалиться! – видимо, Цветочек улыбку не оценила.

Он издал короткий смешок. Я такой страшный, не понравился? Нотт прикусил щеку, раздумывая, что же ей, в конце концов, от него надо. Чтобы сказал, что всё в порядке, что перед ней всё тот же милый, забавный Теодор, которого она привыкла видеть? Может, сказать ей ради разнообразия правду?

– И что ты молчишь?! – её голос стал срываться на повышенные тона.

Тео усмехнулся. Похоже, его молчание заводило её больше всего. Она так же легко начинала злиться, как Драко. Даже проще. Хорошо, интересно как она отреагирует на это:

– Я думал, что ты умеешь слушать, – медленно, низким голосом, словно пробуя неаппетитные слова на вкус, произнёс он. – Мне плевать на статус крови, Грейнджер.

В её глазах мелькнуло секундное облегчение, она настороженно улыбнулась, предчувствуя подвох. Теодор выдержал драматическую паузу и продолжил:

– Просто ты слабая. Вот и всё. У меня нет никакого желания с тобой возиться. Утешать, вытирать слёзы. Мне плевать, понимаешь? Больно тебе или обидно. Плевать. Ты слабая и не стоишь моего времени.

Она внезапно с каким-то рычанием взяла со стола статуэтку и кинула в него. От неожиданности Нотт даже не подумал уклониться. Прилетело прямо в бровь. Он тут же почувствовал неприятное жжение, а по лицу щекотно потекла тёплая, тонкая струйка. Он смазал влагу кончиками пальцев – кровь. Такой реакции от неё Тео точно не ожидал. Гермиона побелела и прижала руки ко рту:

– Прости, прости, прости, – она неожиданно прытко для хромой подскочила и дотронулась пальцами до его лба. – Ты должен был увернуться!

Ещё и сам виноват оказался. Прекрасно. У них с Драко определённо было больше общего, чем казалось. Теодор слегка оттолкнул Гермиону и отошёл на несколько шагов.

– Я сейчас… – она вытащила палочку.

Одним коротким движением Нотт выбил древко у неё из руки, и оно звонко покатилось по мраморному полу.

– Не трогай меня, – с угрозой в голосе прошипел он и в два шага оказался у лестницы. Тео напоследок окинул её пренебрежительным взглядом и ретировался наверх, перепрыгивая через ступеньку. Всё это сильно напоминало позорное бегство.

Бред.

Просто слишком много Грейнджер.

У него случилась передозировка.

***

Нотт уже целый час бесцельно бродил по второму этажу, хотя ему стало ясно в первые десять минут, что здесь нет никакого тёмного артефакта. Только спускаться совсем не хотелось, поэтому он вновь достал сигареты, уселся на скрипучий, трухлявый стул и закурил. Его взгляд задержался на пыльном портрете большого семейства, висящем на стене.

Теодор с ужасом представил, что вместо магловской ссылки сейчас тоже мог бы быть счастливым отцом двоих-троих детишек. Сидеть вот так в центре портрета и держать на коленях очередного розовощёкого отпрыска. О, Алекто очень хотела детей. По его рукам пробежала дрожь омерзения, он жадно вдохнул дым, наблюдая, как уютно тлеет и трещит от огонька сигаретная бумага. Тео мысленно благословил блондинистую голову Драко с его талантом к легилименции. Как ни крути, а Малфой его спас. Если бы не Драко, то он так и остался бы блаженной, не ведающей забот шлюхой для Алекто Кэрроу.

Теодору прекрасно удавалось скрывать свою связь с профессором весь учебный год. Предки Нотты могли бы гордиться его изворотливостью. Никто так и не догадался, куда он пропадал после занятий, с кем проводил вечера выходных и почему иногда задерживался в кабинете после лекций… Ведь его Алекто была чиста и невинна как ангел, такая искренняя, нежная. Кто бы мог заподозрить её в грязной, порочной связи с учеником? Поэтому Теодор берег репутацию своей девочки и терпеливо ждал окончания Хогвартса, чтобы наконец по-настоящему быть вместе, дать ей свою фамилию и завести кучу кудрявых детишек.

Тео не сдержал истеричный смешок. Вот бы удивился отец, внезапно обнаружив на семейном древе новое лицо. Хотя, возможно, он был бы даже счастлив. Фамилия Кэрроу вполне соответствовала всем его требованиям, а то, что молодая жена была лет на двадцать-тридцать старше его сына, вряд ли бы его смутило. Главное, что у неё было, – это чистая кровь и рвение пополнять особняк Ноттов новыми наследниками. Поэтому отец, скорее всего, повозмущался бы для виду и благословил мальчика на счастливый брак.

Но к счастью, счастья не случилось.

Первое, что сделали его друзья, когда правда вскрылась, – отобрали палочку и заперли в изолированной комнате поместья Ноттов. Полубезумное, одержимое состояние друга напугало их всех. Его ломало и выворачивало, ему было физически больно без своей Алекто, но выбраться из заточения Тео не мог. Он проклинал всех и вся, представляя себе, какие изощрённые проклятия из арсенала Долохова он применит к Малфою. Теодор часами предвкушал, как вывернет ему суставы, как одно за другим отсоединит рёбра от позвоночника, вытащит их наружу и повесит на плечи его лёгкие, как заставит раскрошиться его кости, и вымотает кишки…

Но Драко почему-то к нему больше не подходил, зато – как женихи к девице на выданье – к нему потянулась вереница лекарей. Вот только отменить эффект приворотного зелья оказалось не так просто. Целители были правы – длительное воздействие не прошло для Тео бесследно. После выпитого антидота к Алекто его тянуть перестало. Как и ко всему остальному.

Он просто проснулся с утра и понял, что не хочет вставать с кровати. Всё внезапно потеряло смысл. Зачем вставать и умываться? Зачем есть? Чтобы поддерживать жизненные силы? Ему стало всё равно, что случится с его телом. В комнату ворвался обеспокоенный отец и прижал сына к груди. От Нотта-старшего пахло дорогим табаком и травяным успокоительным зельем. Теодор вынужденно прижался щекой к мягкому кашемировому свитеру, но ничего, кроме холодной неприязни, не ощутил.

«Просто оставь меня в покое», – крутилось в его голове. Но отец что-то говорил и говорил, будто заевшая пластинка в граммофоне…

Через несколько дней он перестал вставать с кровати и решил больше не притворяться, что ест. Зато ему начали сниться невероятно яркие сны, где он жил по-настоящему. Во снах его встречала живая мама и прекрасная, юная жена Алекто. Когда Тео просыпался, то первое время долго лежал и пытался осознать, где вымысел, а где явь. Слишком размытыми стали контуры реальности. Здесь было заключение в поместье, мать, которая давно умерла, а его Алекто была уродлива и стара… Всё вокруг казалось насмешкой. Убогим искусственным миром. Здесь звуки тише, здесь у еды не было вкуса, у красок – цвета. Здесь не было чувств. Он просыпался, и ему не хотелось двигаться, ему не хотелось дышать и, в конце концов, Теодор решил это прекратить.

Он даже почти это совершил, если бы не домовой эльф, выбивший у него из рук склянку с ядом.

И сразу же все стали вести себя с ним, как с больным, а из его доступа забрали более или менее опасные компоненты. Нотт никому не мог объяснить, что здоров, что он всё прекрасно понимает и осознаёт, и что ему просто нужно проснуться… Эти люди-тряпичные-куклы ничего не хотели слушать. Никто его не понимал. Ему требовалось лекарство от этого вакуума. От этой разъедающий нутро пустоты.

Поэтому Тео молча слонялся по дому в поисках того, что могло ему помочь уснуть и оказаться в том, настоящем мире. Желательно, чтобы не пришлось потом просыпаться и делать вид, будто бы он всех слушает, словно ему любопытно, что приготовила Марта на обед, будто ему не плевать, что там происходит вне дома и почему постоянно жжётся его метка на руке.

Бесцветные дни пролетали один за другим, отец постоянно что-то бубнил, целители сменялись быстрее, чем листки календаря. Забини, Гойл и Паркинсон постоянно дежурили у него в комнате, и все они что-то говорили, говорили… как же ему хотелось чтобы они просто все заткнулись. Их слова не имели значения, это был всего лишь фоновый, кукольный шум. Который сливался в монолитный гул, оглушающий Теодора до мигрени и слепоты.

Через несколько недель Тео сумел найти и тайком смешать все компоненты для собственного зелья сна без сновидений. С вечным действием.

В то утро Нотт устало открыл глаза на рассвете. В комнате было почти светло, но ощущение отдыха сон опять не принёс. Его тело оказалось точно таким же уставшим, как вчера, как позавчера и все дни до этого. Он аккуратно распрямился и постарался встать так, чтобы ни одна пружина на матрасе не скрипнула. Домовые эльфы реагировали на каждый его вздох. Тео тихонько прошёл мимо мирно спящего в кресле Забини и направился в ванную. Босые ноги ступали по холодной мраморной плитке мягко и бесшумно, Блейз не проснулся.

Это были простые машинальные движения: умыться, почистить зубы мятной пастой, он некоторое время с сомнением смотрел на так беспечно забытую Блейзом острую бритву, но решил, что она ему ни к чему. Ни к чему окрашивать мир в красный. В кармане его пижамы лежал спасительный бутылёк с зельем, а на щетину на лице было плевать. Теодор остановился перед зеркалом, безразлично взглянув на себя – там отражался лишь призрак. Худой, с чёрными тенями под глазами и впалыми щеками. Зачем он продолжал чистить зубы? Вывалятся все или будут сиять унитазной белизной. Это всё равно не по-настоящему.

Теодор вышел из ванной и машинально подошёл к письменному столу. Он с сомнением посмотрел на нетронутый вчерашний ужин: томлёные рёбрышки ягнёнка со сладким горошком, гранатовым соусом и четырьмя видами риса. Есть не хотелось. Ему даже нравилась острая, режущая боль в желудке. Она приносила хоть какие-то ощущения в этом искусственном мире. Но если бы он не создавал вокруг себя имитацию жизни, то остальные заметили бы и переполошились. Поэтому еду Тео старался незаметно выкидывать. И сейчас тоже нужно было сделать вид, что поел, иначе бы эльфы сразу подняли на уши всё поместье, а Теодору стоило выиграть немного времени для себя. Он подцепил пальцами истекающие соком рёбрышки, понюхал, ощутив неаппетитный запах кровоточащего мяса, и выкинул одно за другим в приоткрытое окно.

Здесь ему было противно всё.

Он брезгливо вытер пальцы о тяжёлую бархатную портьеру и задержал взгляд на пейзаже. Солнце уже светило ярче. Очередной новый день. Грег снова будет нудеть, а Блейз обзывать слабаком и ругать на чем свет стоит. Хотя его слова давно уже не отзывались обидой. Нотт был со всем согласен. Да, он был слабаком, ничтожеством, уродом и самым ублюдочным существом на земле. Но у него просто не было сил: делать вид, что слушает, делать вид, что улыбается. Делать вид, будто бы знает, зачем до сих пор просыпается.

Ему хотелось, чтобы все они от него отстали. Дали тишины. Он устал. Теодор мечтал вернуться в тот цветущий сад, ощутить сладкий запах магнолии, взять на руки их с Алекто сына и услышать вновь, как поёт баллады мама под аккомпанемент нежной лютни. У его матери был такой чудесный, мелодичный голос…

Тео взял стоящий рядом кофейник, налил себе в тонкую фарфоровую чашку еле тёплый кофе, сделал небольшой глоток такого же безвкусного, как и вся еда, напитка и посмотрел в окно на самый красивый рассвет в его жизни. Ласковые солнечные лучи на молодой весенней траве, с окошка подул прохладный ветерок с ароматом садовых цветов, и в этот момент Нотт окончательно решил, что так будет лучше для всех. Они будут счастливы и без него, а он наконец-то отдохнёт и от себя, и от всего этого мира. Мальчик Теодор умер, когда решил в шутку написать валентинку профессору Алекто Кэрроу. Его призрак наконец-то устал цепляться за жизнь и тело. Пора упокоить свою душу.

Он был свободен.

И эта мысль его умиротворила. Теодор в первый раз за много дней улыбнулся. Выход есть всегда.

Нотт тихонько вышел из комнаты, оставив спящего Блейза, спрятался в библиотеке и быстро набросал отцу записку. Он наврал с три короба, сообщив, что безумно его любит. Это была чистейшая ложь. Теодор ничего не чувствовал ни к кому. Он просто помнил, что должен его любить, а отец наверняка будет потом не раз перечитывать последнее письмо, поэтому стоило заложить ему хоть какое-то маленькое утешение. Тео не хотел его сильно расстраивать своей смертью.

Потом Нотт подумал об остальных. С этими было сложнее. Малфой нуждался в присмотре, но Теодор, в конце концов, ему не нянька. Гойл наверняка расстроится, он до сих пор сильно тосковал по Винсу, но как-нибудь переживёт. Паркинсон, наверное, не станет долго горевать, а вот Забини было жалко, Тео чувствовал себя виноватым только перед ним. Блейз всегда старался его развеселить, кормил с ложечки и заботился, как мать. Ему не хотелось причинять боль. Нотт снял с руки серебряные наручные часы, Забини они всегда нравились. Тео подумал немного и написал короткую записку: «Я больше не могу и не хочу. Проживи счастливую жизнь за нас двоих.» Блейз был единственный из них, кто действительно умел быть счастливым человеком несмотря ни на что. Если б мог, Тео подарил бы всё своё непрожитое время именно ему.

– И что? Я даже записки не удостоюсь? – его уединение прервал голос Драко из-за спины.

Как этот инфернал его здесь нашёл? И какого хера он вообще забыл у него дома? Теодор выдохнул, пытаясь взять под контроль нервную дрожь в пальцах. Нужно просто сделать вид, что ничего особенного не происходит, и тогда, может, Малфой от него отстанет.

– А она тебе нужна? – не оборачиваясь, равнодушно бросил Тео и сложил записку для Блейза пополам. Из-за тремора в руках попасть бумажкой в узкую щель конверта получилось не сразу.

– Нахуй, – коротко кинули ему в спину.

– Вот и чудесно, – Теодор подписал конверт и положил поверх письма для отца. Затем медленно развернулся и окинул Малфоя пренебрежительным взглядом. – Раз так, то проваливай.

– Спешишь? – тонкие губы растеклись в поганую улыбочку. Кажется, он всё-таки безнадёжно засветился перед Драко. Тот стоял, скрестив руки на груди и поигрывая палочкой между пальцами. Ничего хорошего это не сулило.

Тео хотел ответить что-то про отвали и иди куда подальше, но Малфой, не став медлить, просто кинул в него заклятье. Нотт почувствовал, как всё тело парализовало, и беспомощным кулем осел на пол. Драко угрожающей скалой навис над ним.

– Борись, Нотт. Неужели ты дашь себя сломать? – следом Малфой отлеветировал его безвольную тушу в кресло и вновь направил палочку. – Легилименс!

Тео только и успел, что в ярости скрипнуть зубами, но остановить происходящее уже никак не мог. Драко вошёл в сознание мягко, невесомо. И к собственному удивлению Нотт понял, что даже насильная легилименция ничуть его не тронула – было всё равно, пусть роется. Ничего интересного он там не найдёт. Всё монохромно, скучно, сухо и тонко, как старый пергамент, который тронь – и рассыплется в руках.

Драко по-хозяйски перетряхнул его мысли, воспоминания, ничуть не скрываясь, наоборот, будто бы даже специально демонстрируя некоторые фрагменты, а следом произошло то, чего от Малфоя Тео не ожидал никак. Вытесняя пустоту и серость, полились потоком воспоминания самого Драко. Они смешивались с его собственными, придавая всему вкус, цвет и эмоции. Оживляя мёртвые картинки из прошлого. Воспоминания Малфоя были острее. Казалось, что до них можно дотронуться и почувствовать тепло шерстяного свитера на теле, вкус тыквенного сока в бокалах Хогвартса и боль в голове от их первого похмелья.

Вот в детстве они решили стать путешественниками и заблудились. Подумали, что жизнь кончена, соорудили себе шалаш из сухих веток и стали думать, как поймать кролика на ужин. Пока Тео старался связать из шнурков настоящую тетиву для лука, как в сказках, Драко пытался наколдовать воду, но никак не получалось. А потом пришла Нарцисса и увела их, перепачканных грязью, домой. Всё это время они были в нескольких ярдах от поместья и даже не вышли за забор. Тогда Теодор впервые подумал, что Драко – его лучший друг.

Или же вот – Блейз впервые притащил к ним в комнату бутылку огневиски. И они, пытаясь доказать друг другу свою взрослость, морщась и кряхтя, выпили её до дна. Потом всей компанией, идиотски хихикая, убегали по коридорам Хогвартса от Филча, который, кажется, за ними вовсе и не гнался. В конце концов, они окончательно заблудились, где-то по дороге потеряли Грега с Винсом, а через некоторое время и Малфоя с Паркинсон. Судя по воспоминаниям Драко, тот в ту ночь лишился девственности в какой-то пыльной, душной аудитории. А в воспоминаниях Тео осталось купание нагишом в холодных водах Чёрного озера, сон на мягкой траве и позорное пробуждение рядом с ногами Снейпа. В то утро он решил, что никогда больше не даст себя так бездарно поймать с поличным.

Образы обоих смешивались в его голове в странное единое облако, и в какой-то момент Тео показалось, что это он тогда провёл ночь с Паркинсон, в то время как Малфой с Забини и Монтегю дрыхли где-то на газоне Хогвартса.

И чем больше воспоминаний кидал ему Драко, тем сложнее становилось отличить свои от чужих. У Малфоя всё было ярче, острее, своё же вспоминалось с трудом и словно через толстый слой ваты. Драко поделился своими стычками с гриффиндорцами, ощущением закипающей ярости, и Тео злился вместе с ним. В воспоминаниях мелькала Грейнджер, и Нотт впитывал его раздражение, как родное. Малфой принял тёмную метку, и его тоже отозвалась настоящей болью в руке… Он ощущал всё, как собственное: торжество, возбуждение, страх – это была бесконечная вереница живых, ярких образов, и Тео впервые захотелось научиться чувствовать каждый момент, каждую секунду так же, как это было в воспоминаниях Драко.

И тогда он решил, что у него есть причина задержаться в этом мире… ненадолго.

Поэтому, наконец оказавшись свободным, он с головой погрузился в исследование собственных граней. Всё оказалось очень размытым и неясным. Тео выяснил, что маленькой тёплой искрой в нём откликается музыка, адреналин и секс. Правда, поддержание тления этих искр давалось всё сложнее. Если раньше высота и скорость заставляли его ощущать себя живым, а сердце биться быстрее, то постепенно это стало надоедать. Секс же давал очень кратковременный эффект. Одиннадцать минут. Он засекал. Потом всё снова становилось серым и неинтересным, а имена девушек как-то сами собой забывались: Рози, Мари, Кэтти, Сэмми – каждый раз он обводил партнёршу туманным взглядом внезапно протрезвевшего алкоголика и усиленно пытался вспомнить, кто это сейчас перед ним. Ошибиться с именем сразу после секса, пока ещё сперма на её коже не остыла, это как наступить Тёмному Лорду на мантию. Вроде бы случайно, но лучше б тебе сразу ноги оторвало. Поэтому для него все они были детки, малышки, кошечки, солнышки и прочая сладкая медовая патока…

Но несмотря на кратковременный результат, ему нравился этот эмпирический метод познания себя. Главное, Тео знал, что это тлело где-то внутри души, а значит, нужно просто найти и разжечь. Поэтому он постоянно продолжал поиски, проводил над собой эксперименты и пробирался на ощупь, слушая внутри – откликается или нет.

К несчастью для Малфоя, откликалось всегда на него. Бедный, бедный малыш Драко. Тео было бы его жалко, если бы он умел жалеть. Незавидная участь – стать инструментом. Но кто тебя будет спрашивать, а, блондиночка?

Может, это осталось привычкой с детства, может – последствие их сеансов легилименции, из-за которых ему стало сложно отделить воспоминания Малфоя от своих, но всё, что цепляло Драко, неизменно привлекало внимание Нотта. С ним было весело и живо. Малфой выдавал восхитительный спектр эмоций, и Теодор, как человек, измученный безумной жаждой в пустыне, впитывал, впитывал их все до капли. Драко нужно было лишь слегка подтолкнуть к нарушению его так долговыстраиваемого душевного баланса, и моментально становилось ярко, интересно и остро… Тонкая корочка первого льда, на которую наступишь, и она так охуенно приятно затрещит под ногами. Тео давил, а Драко трещал, и это было словно… наблюдать фейерверк. Тысяча ярких искр. Громко, завораживающе и красиво. Рядом с ним Нотт чувствовал себя живым, поэтому ему хотелось больше, ещё и ещё.

И Малфой срывался.

Постоянно.

Всегда.

И его перемену отношения к Грейнджер Тео не заметить не мог. И всё же, если Драко нашёл в ней что-то, значит, и ему стоило попробовать.

Теодор решился.

Он встал, отряхнулся и спустился по старой, скрипучей лестнице в гостиную.

Гермиона сидела на пыльном полу, облокотившись спиной на деревянные остатки дивана и перебирая фотографии прошлых хозяев. Услышав шаги, она замерла, с тревогой вглядываясь в чужое лицо. Карие глаза мокро блестели, хотя следов слёз на щеках заметно не было.

Теодор медленно подошёл и посмотрел на неё сверху-вниз с высоты собственного роста. Он специально хотел, чтобы Грейнджер чувствовала себя как можно более некомфортно рядом с ним, и было интересно какую ещё реакцию она способна выдать в ответ. Но Гермиона, видимо, убедившись, что его глаз цел, просто вернулась к созерцанию фотографий.