Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 68 страниц)

– У неё номерок-то был? – спросил я хрипло, с трудом перекатывая очередной острый камень, содравший мне последнюю кожу на ладони.

Мальчишка остановился, вытер мокрый лоб грязным рукавом куртки. Отрицательно помотал головой.

– Не было, – ответил он совсем глухо, глядя себе под ноги. – Мы безномерные. Нас в Доме даже в большую книгу записать не успели. Сразу сюда, в загон кинули.

Безномерная. Даже ржавого жестяного жетона не осталось. Ни красивого имени в конторской книге приюта, ни выбитой казённой цифры на шнурке, ни тела толком. Была девочка с двумя смешными мышиными косицами, бежала, скользя подошвами по стеклу, прямо под жвала за призрачный глоток чужой воды. И нет её. Размазало, втёрло в камень, как не было.

Сам не зная зачем, я медленно потянулся к грубому шнурку на своей шее. Там, под изодранной рубахой, неприятно холодили кожу четыре обтёртых жестяных номерка. Четверо моих личных мёртвых. Я таскал их с собой, чтобы хоть кто-то в этой звенящей пустоте их помнил. Сорок первый, сожранный в первый же мой день на узловой. Двадцать девятый. Сто двенадцатый. И пустое место на шнурке, там, где когда-то висел шестьдесят восьмой – тот, который я отдал на заставе мерзкому учётчику как плату за проход, и того пацана теперь не помню совсем. Лицо стёрлось.

А за Лиску мне нечего было повесить рядом на этот шнурок. Безномерных не вписывают в книги мёртвых. И забыть-то их нельзя по-честному, с облегчением – потому что и помнить нечего. Кроме дурацкой клички да двух косиц.

Я постоял над свежезаваленной нишей. Сказать было совершенно нечего. Да и нужных слов я сроду не знал. Я даже настоящего имени её не знал.

– Лиска, – сказал я вслух, хрипло, в пустоту каменного мешка. Просто чтобы это слово прозвучало хоть на одну жалкую секунду над её камнями. – Звали Лиска.

И всё. Больше я ничего для неё сделать не мог. Мёртвым плевать на наши сожаления. Живым надо идти дальше.

* * *

Эрик нашёл меня, когда я сидел на обломке рухнувшей колонны и, яростно шипя сквозь стиснутые зубы, перетягивал сбившуюся кровавую повязку на ноге.

Он подошёл неслышно, сел рядом на корточки. По-хозяйски, всем уверенным разворотом плеч показывая, что разговор сейчас будет долгий, серьёзный и крайне важный.

– Зря ты так с жалом выкобениваешься, – начал он примирительно, почти по-отечески. – Гордость – дело, конечно, хорошее, но на сухой хлеб её не намажешь. Но я сейчас не за тем пришёл. – Он помолчал. Для него, привыкшего рубить фразы топором, это было невероятной редкостью. – Я тебе долю предлагаю, Марк. Не разовую, с одной удачной туши. Насовсем. Иди ко мне в ватагу. И не простым бойцом на убой, не шестёркой бегать. Правой рукой пойдёшь.

Вот оно. Я чуял это нутром, чуял, что к этому всё неумолимо идёт, с того самого мига, когда его глаза алчно расширились при виде меча.

– У тебя, – Эрик подался чуть вперёд и доверительно понизил голос, – внутри сидит такое, чего я за все свои долгие годы на изнанке в глаза не встречал. Светоносцев видал, полно их. Слухачей видал. А такого – нет. Это же чистая, дикая смерть из рук.

В его глазах разгорался тяжёлый, нездоровый алчный огонь.

– Пойми ты, водник. С тобой да с твоей девкой-фонарём мы бы по этим Пескам прошли, как горячий нож сквозь старое сало. Любые запертые врата – наши. Любая тварь ляжет. Любая банда нам ноги целовать будет. Прячь свои фокусы от лишних глаз, я своим глотки наглухо заткну. Будем работать чисто, без пыли. Со мной. Вместе. Держать всё будем в кулаке.

Тьма под моими рёбрами сладко шевельнулась.

Отозвалась на его голос лениво, сыто, пугающе узнавающе. Потекла по воспалённым венам обжигающим, пьянящим ручейком. Ей до одури, до судорог нравился Эрик. Нравилось то, как уверенно он говорит. Нравилось это его веское, хозяйское «всё наше». Древнее право того, кто бьёт первым и насмерть.

И ведь самое паршивое, самое страшное – она была права. На один постыдный, обжигающий миг я себе это явственно представил. Разрешил себе это увидеть во всех красках. Как я иду по чёрным Пескам не жалким, загнанным зверем, трясущимся над каждым глотком тухлой воды. Не грязным оборванцем. А хозяином. Как темнота покорно стелется безопасными тропами, как твари в ужасе жмутся по глубоким норам. Как ни один продажный учётчик на заставе, ни патруль безжалостных стирателей мне больше не указ. Настоящая, неоспоримая сила. Без вечной, выматывающей душу нужды, без лихорадочного счёта на жалкие кроны. Эрик предлагал мне перестать быть добычей вообще. Вычеркнуть себя из этой пищевой цепи навсегда.

И самое мерзкое, от чего мне мгновенно захотелось блевать – я этого хотел. Всем своим изломанным, уставшим нутром хотел сказать «да», пожать его мозолистую руку и наконец-то выдохнуть.

Я медленно втянул в лёгкие спёртый воздух.

– А малец? – спросил я, кивнув подбородком туда, где сидел цыплячья шея с жалкими остатками перепуганных загонщиков. – Дети твои. Загонщики. Их куда денешь, Эрик?

Он презрительно поморщился, как от досадной назойливой мухи.

– А что дети? Двое вон уже вытянулись, через год в полноценную долю войдут, если, конечно, доживут. Этот мелкий – шустрый, годный пацан. Жалко, девку вчера потеряли, лёгкая была на ногу. – Буднично, просто, без единой капли злобы или сожаления. Как рутинная убыль скота после суровой зимы. Пало две головы, ну и бес с ними, заведём новых. – Ты, я погляжу, всё себя из-за неё травишь. Брось дурить. Сам же видишь: спас одного, потерял одного. Размен абсолютно честный. А по уму, по моему уставу, надо было вчера козырёк ронять, как заранее договаривались. Рубанул бы по рычагу – и царя бы чище взяли, и наши все целы остались. Это твоё хвалёное благородство нам девчонку и стоило, если уж на чистоту. Чувства, Марк… – Он постучал грязным пальцем по виску. – Вот тут они дороже всего обходятся. Роскошь это. На изнанке за любую роскошь платишь кровью.

И в этот самый момент, глядя прямо в его спокойные, уверенные в своей правоте глаза, я понял, что он прав.

Не в том, что моё благородство стоило Лиске жизни. А в том, что во мне и правда сидит то, чего он никогда не встречал. Что я бы действительно прошёл по этим Пескам, как раскалённый нож сквозь мягкое масло. С тьмой, с клинком, помноженными на его холодный расчёт – без этой вечной ноющей тяжести чужих жизней на шее – мне было бы невероятно легко. Бесконечно легко. Сытно. Просто.

Если бы я согласился, я бы стал лучшим Эриком, чем сам Эрик.

* * *

Я поднялся. С огромным трудом, стиснув зубы до зубовного скрежета – бедро тут же прострелило острой болью. Пришлось опереться ладонью о холодный камень, чтобы не рухнуть обратно.

– Знаешь, в чём главная беда, Эрик, – сказал я, глядя на него сверху вниз. Голос окончательно стал сухим и ломким. – Ты ведь почти во всём прав. Каждым своим словом. Я на тебя всю эту дорогу смотрел и откровенно презирал, думал – вот же ублюдок. А правда в том, что я тебя очень хорошо понимаю. Мы с тобой из одного котла хлебали. Ту же самую приютскую науку проходили: доброта – это заём под лютый процент, слабого тратят в расход, сильный доходит. Выживает тот, кто никогда не оглядывается. Я это знаю не хуже тебя. Вбили накрепко.

Эрик довольно кивнул, решив, что я просто набиваю цену перед тем, как ударить по рукам.

– Вот и я о чём толкую, водник. Мы с тобой поймём друг друга.

– Только мой счёт с твоим всё равно не сходится.

Он перестал удовлетворённо кивать и напрягся, как гончая.

– В первый мой день тут, на узловой станции, – чеканя каждое слово, произнёс я, – в темноте под тварью кричал пацан. Сорок первый номер. И вся моя приютская наука орала мне в оба уха: не беги на крик! Не знаешь, кто кричит – сиди тихо. Береги шкуру, идиот! Твоя наука. А я побежал. Тварь его взяла прямо у меня на глазах, но я – побежал. И вчера, когда твой долбаный козырёк надо было ронять на тварь, я опять побежал. На крик. Против всей твоей безупречно правильной арифметики. Против выгоды.

Я медленно вытянул вперёд правую руку. И позвал тьму. Открыто. При нём, при бледном свете грозовых зарниц.

Отклик пришёл мгновенно, без задержек. Чёрный песок поднялся откуда-то из-под рёбер, стёк по руке, послушно закрутился водоворотом в ладони и отвердел тонкой, звенящей линией. Чёрный меч.

Только теперь всё было совершенно иначе. Вчера над мёртвой девчонкой он вырвался сам, на крови и животной злости, дикий и необузданный, как сорвавшийся с цепи бешеный пёс. А сейчас я звал его сам. Своей ясной, осознанной волей. И он шёл на зов покорно, ложился в ладонь, как привычный, тяжёлый инструмент старого мастера. Я перестал его прятать и бояться. Он был мой – со всей его пугающей, сладкой тягой пройтись по чужим головам. Моя тьма. И держать её в узде теперь предстоит мне одному.

– Это во мне сидит то, чего ты не встречал, – сказал я тихо, но так, что слова падали тяжело, как могильные камни. – Тьма. И ей до дрожи в костях хочется поступить по-твоему. Отделить балласт, заткнуть уши, идти по головам. Ей с тобой было бы очень, очень хорошо. – Я чуть сильнее сжал невидимую рукоять, и клинок довольно, угрожающе завибрировал. – Поэтому я с тобой и не пойду. Я точно знаю, кем я стану рядом с тобой. Я стану тобой. А я не хочу быть тобой, Эрик. Да пошёл ты со своим уставом.

Эрик медленно поднялся. Он смотрел на дрожащий чёрный клинок в моей руке, и впервые на его грубом, обветренном лице не было ни высокомерной усмешки, ни холодного расчёта. Была опаска. Настоящая, первобытная животная опаска матёрого хищника перед другим, неведомым хищником.

– Дурак ты, водник, – сказал он наконец. Без привычной злобы. Почти с искренним сожалением. – С такой силищей – и подался в сторожа у собственной совести. Ну, как знаешь. Силой в долю затаскивать не стану, да оно и ни к чему. Сдохнешь – твоя личная беда. Невелика потеря.

– Невелика, – коротко согласился я, не опуская клинка.

Он постоял ещё миг, взвешивая что-то про себя на внутренних весах. Потом мотнул головой, резко обернулся к своим:

– Поднимай задницы! Ходу!

Хищник безошибочно чует, когда добыча не по зубам, и никогда не тратит силы попусту.

– Свидимся ещё, водник, – бросил он через могучее плечо. Это была не угроза – сухой факт. На этой тесной изнанке мира все выжившие рано или поздно сходились у открытых врат.

– Свидимся.

* * *

И мы остались стоять втроём.

Я, Сандра с неизменно прямой спиной и привалившаяся к моему плечу Ариана. Мы стояли посреди стеклянного крошева, над смердящей тушей мёртвого царя, и молча смотрели, как ватага Норда уходит вверх по крутой скалистой расщелине, к дальнему, безопасному спуску.

В самом хвосте уходящей колонны медленно брёл цыплячья шея. На ходу он обернулся и долго, не отрываясь, смотрел на меня через плечо, спотыкаясь о камни, пока кто-то из взрослых грубо не пихнул его в спину. Я так и не понял, что именно было в этом взгляде. Думал ли он, что я конченый дурак, отказавшийся от лёгкой сытой доли. А может – что я единственный взрослый на этой проклятой изнанке, кто вчера рванул спасать такую же бесправную мелочь, как он сам. Я не узнал. Его увели во тьму.

Сытые. Целые. С полным запасом воды и костяным жалом на полтораста крон. Они уходили первыми. Широкой, торной дорогой, по которой ходят все нормальные, желающие выжить люди.

А нам оставалась дорога поуже.

Ариана тяжело, всем весом привалилась ко мне. Ни одного слова упрёка за то, что я только что на её глазах отказался от сотни крон. А ведь эти огромные деньги могли купить ей лекаря на станции, чистые бинты, мази от гнили, покой. Может, купили бы ей лишний месяц жизни. Она просто держалась за меня мёртвой хваткой и дышала сквозь стиснутые зубы – мелко, часто, экономя каждое мимолётное движение грудной клетки. Сандра нащупала и подобрала наш отощавший бурдюк. Встряхнула.

– Полный, – констатировала она ровным голосом. – Под самую завязку.

Хоть это у нас теперь было. Вода. Жизнь на пару дней.

Я смотрел вслед уходящей ватаге, пока последний неясный силуэт не растаял во тьме расщелины. И вдруг, совершенно неожиданно, впервые за весь этот безумный, кровавый день, мне стало внутри почти спокойно. Какой-то тугой, болезненный узел в груди наконец лопнул и распустился.

* * *

– Мы не пойдём за ними, – нарушил я тяжёлую тишину.

– Само собой, – невозмутимо отозвалась Сандра, поправляя ремень бурдюка на плече. – Я бы за этим ублюдком и в ясный день следом не пошла. Воняет от него за милю.

– Я не про то.

Я опустил глаза на чёрный меч. Он всё ещё лежал в моей руке. Не таял, не вырывался. Тяжёлый, плотный и холодный. Вчера он рвался наружу сам, жадно питаясь отчаянием и кровью. Сегодня он терпеливо ждал приказа. Стал моим.

– Эрик пойдёт верхом, – я указал остриём клинка в темноту. – В долгий обход. Долго. Тяжело. А мы пойдём напрямик.

– Где напрямик? – Ариана с трудом подняла на меня запавшие глаза. – Марк, там же глухая скальная стена. Сплошной монолит.

– Стена – это только для глаз.

Я шагнул вперёд и плавно повёл клинком вдоль отвесной, непроницаемой чёрной скалы сверху вниз.

И там, где прошёл этот сверхъестественно тонкий край, вечная темнота изнанки с тихим, шуршащим звуком загустела. Поплыла маревом. Разошлась в стороны, как старый, тяжёлый театральный занавес. За разрезом не открылось ни тайной пещеры, ни скрытого прохода. Открылась просто темнота. Но та, первородная, в которой я теперь каждой костью, каждой клеткой тела чуял путь. Чуял, что до дальней гряды отсюда не три мучительных дня через перевалы, а всего несколько шагов наискось. Если шагать не по твёрдому камню, а по пустому ничто, в котором этот камень плавает. Свет просто показывает тебе стены. А весь безграничный простор между ними – это и есть тьма. И чёрным клинком по ней можно было просто срезать угол.

Я протянул руку и взял Сандру за ладонь. Она, не говоря ни слова, нащупала и крепко сжала ледяные пальцы Арианы. Мы выстроились в привычную, надёжную цепь. Я впереди, иду чутьём, девочки следом.

– Держитесь, – скомандовал я, не оборачиваясь. – И не смейте отпускать. Слышите? Что бы вам ни почудилось, кто бы вас ни звал – руку не отпускайте. Тут если отпустишь – я больше никогда не найду.

Я шагнул в разрезанную черноту и сильным рывком потянул их за собой.

Камень под ногами мгновенно сменился ничем. Гулким, бездонным, обволакивающим ничем, похожим на ледяной кисель. В этой пустоте разом гасли все звуки. Не было ни верха, ни низа, ни звука собственных шагов. Только моё натянутое чутьё да тонкая вибрирующая нить пути. Ариана за моей спиной коротко, со свистом втянула воздух, захлебнувшись пустотой. Сандра шла молча, уверенно чеканя невидимый шаг. Для её слепых глаз эта абсолютная тьма была куда понятнее любого света. Здесь она стала мне полностью ровней.

Тропа пока держала. Но долг под рёбрами налился раскалённым свинцом разом, одним чудовищным рывком. За такой наглый шаг тьма брала свою плату по полному тарифу. Куда дороже всего, что я платил ей прежде. Каждый шаг по косой отзывался в моих костях глухой, выкручивающей суставы ломотой. Зубы заскрипели от невыносимой боли. Далеко так не уйти. Тьма высосет до пустой оболочки за пару миль. Но на эти несколько шагов её должно было хватить. Обязано было хватить.

Мы вышли из пустоты через несколько коротких шагов и одновременно – через целую вечность.

Под подошвами звонко хрустнуло. Не привычный песок. Я заморгал, заставив тьму отступить и клинку втянуться обратно под кожу, с трудом привыкая к неверному свету далёких фиолетовых молний. Мы стояли на чистом стекле.

Гладкая, идеально ровная, уходящая за горизонт равнина сплошного оплавленного стекла раскинулась во все стороны. Она отражала холодные фиолетовые сполохи чёрного неба, как застывшее озеро смолы. Ни единой дюны, ни обломка скалы, ни тени. Ровная, абсолютная пустота до самого горизонта.

И было тихо.

Это была не та мёртвая, выжидающая тишина, что стояла над логовом убитого царя. Эта тишина была огромной. Необъятной. Спокойной и невыносимо, до одури древней тишиной места, где абсолютно всё уже случилось тысячелетия назад. И случаться больше попросту нечему. От этой монументальной, вечной тишины мне сделалось не по себе куда сильнее, чем от давешнего царского рёва. Мелкие волоски на руках встали дыбом.

А далеко впереди, точно по центру зеркальной стеклянной пустоты, что-то сидело.

Оно было огромным, размером с городской квартал. Неподвижным. Каменным. С исполинским телом напрягшегося перед прыжком зверя и тяжёлой человечьей головой. И эта каменная голова смотрела прямо на нас через всю бесконечную равнину. Смотрела неотрывно, хотя мы только что вышли из абсолютного ниоткуда, и взяться нам тут было просто неоткуда.

Оно нас ждало.

И я готов был поклясться всем, что у меня ещё осталось, что эта громадная каменная голова, не дрогнув ни единой грубо высеченной чертой, едва заметно, одними уголками мёртвых губ – нам улыбнулась.

Глава 45. Стеклянная равнина

Первый же шаг по стеклу едва не вышиб из меня дух.

Скользко было так, словно весь этот чёртов мир сперва надраили под каток, а сверху от щедрот плеснули масла. Мои грубые ботинки, привычные вязнуть в песке и цепляться за камни, с мерзким визгом проехались по идеальной глади. Я чудом устоял, балансируя на разъезжающихся ногах, но тут ударило с другой стороны. Долг под рёбрами – тот самый, который я нагло взял у тьмы за рывок сквозь каменную стену, – налился тяжёлым, выкручивающим кости свинцом. Колени подломились сами, будто мне разом, одним точным ударом перебили обе ноги. Я качнулся, нелепо и жалко взмахнул руками, как пьяный батрак на льду, и только каким-то животным усилием заставил себя выпрямиться.

Красиво прибыл, ничего не скажешь. Герой-победитель, великий сновидец, гроза переростков, чуть собственным носом стекло не вспахал перед всей округой.

Округа, впрочем, была совершенно пуста. Ни единой живой души, ни единого шороха, кроме здоровенной каменной громадины на самом горизонте. Она смотрела прямо на меня и не думала отводить глаз. Каменный истукан размером с хорошую княжескую крепость.

Я осторожно перевёл дух, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить саднящие рёбра. Воздух здесь был сухой, мёртвый, с мерзким привкусом горелой пыли на языке. Я попробовал позвать тьму обратно – не всю, только легонько потянуться к ней, нащупать ту тонкую, спасительную нить пути, по которой мы час назад срезали три дня песков до пары жалких шагов. Мелькнула трусливая, до одури сладкая мыслишка: а не пройти ли так и дальше? Резануть невидимым клинком по воздуху, шагнуть в слепую пустоту между стенками изнанки и вынырнуть уже там, у дальней гряды, где беззвучно бьют в небо фиолетовые молнии. Пройти мимо этого каменного истукана. Быстро, чисто, без пыли.

Тьма отозвалась.

Но не покорным, услужливым ручейком, как делала это раньше. Она вскинулась под кожей раскалённым стальным прутом, ударила по рёбрам так, что в глазах полыхнули белые слепящие искры. Рот мгновенно залило горькой, желчной слюной. Я согнулся пополам, упёрся трясущимися ладонями в колени и долго, с хриплым свистом втягивал сухой воздух, пережидая, пока эту дрянь отпустит.

Всё ясно. Мой кредит исчерпан до дна. Я забрал у неё вперёд слишком много, выжал досуха, и теперь она не даст мне и ломаного медяка, пока я не расплачусь по старому счёту. А платить было решительно нечем. На этом голом оплавленном стекле не водилось ни одной твари, ни одного завалящего переростка, чей чёрный песок мог бы погасить мой долг. Правило шестое я знал наизусть: тьма даёт взаймы охотно, но счёт всегда ведёт сама. Сегодня она предъявляла к оплате, и проценты мне совсем не нравились.

Значит, никаких больше срезанных углов. Пойдём ногами, как все нормальные люди. Если мы вообще ещё подходим под это слово.

– Ну что там? – глухо, с надрывом спросила Ариана за спиной. Голос сел до сипа, слова давались ей с явным трудом.

– Ничего хорошего, – честно ответил я, с трудом разгибаясь и вытирая грязным рукавом подбородок. – Пешком пойдём. Тьма меня к себе на пару миль не подпустит, обиделась.

Я медленно обернулся к своим.

Мы стояли на самой кромке – там, где рыхлый, зыбучий чёрный песок резко обрывался, словно отрезанный ножом, сменяясь стеклом. Ровная, идеально оплавленная гладь уходила за горизонт. В ней, как в застывшем чёрном озере, дробились и бесконечно множились редкие фиолетовые сполохи далёких зарниц. Каждая вспышка у гряды отражалась в стекле сотней бритвенно-острых бликов, разбегалась во все стороны и больно резала воспалённые глаза.

Было бы даже красиво, если бы не одно паршивое обстоятельство. Здесь всё было как на ладони. Отовсюду. Любая тварь за десять миль увидит нас ясно, как вошь на лысине.

* * *

Ариану надо было срочно усадить, пока она не рухнула на камни сама.

Я шагнул к ней, подхватил под здоровый бок, перекинул её худую, дрожащую руку себе через шею. Дотащил до последнего выступа чёрного камня на кромке – дальше начиналась голая стеклянная гладь без единого бугорка или спасительной тени. Осторожно опустил её на землю. Она тяжело привалилась к камню спиной, запрокинула голову и прикрыла глаза.

Выглядела она скверно. Лицо серое, как старая печная зола. Губы обметало сухой, растрескавшейся коркой. Повязка на боку опять набрякла тёмным и липким. Рана, которую распорол тот засадный переросток ещё у гнезда, не желала затягиваться – она сочилась и сочилась, упрямо отбирая у девчонки силы, глоток за глотком.

Сандра, не дожидаясь моей просьбы, стянула с плеча потертый бурдюк, привычным жестом встряхнула, прислушалась к глухому бульканью внутри.

– Полный ещё, – сухо отозвалась она. Её лицо оставалось непроницаемым. – Двадцать пять. Но раз воды тут нет, растянуть придётся.

– Дай ей три. И сама пей. Я обойдусь.

Сандра отмерила ровно, по счёту. Слепая привычка держать весь мир в числах и шагах никуда не делась, просто теперь она служила делу. Она поднесла деревянное горлышко к потрескавшимся губам Арианы. Та пила жадно, давясь, по-звериному вцепляясь побелевшими пальцами в кожу бурдюка, словно боялась, что отнимут. Вода уходила. Я смотрел, как вместе с ней убывает наша жизнь, и молчал. Двадцать два глотка на троих. На стекле, где нет ни капли влаги. Пока Эрик там, наверху, тащит полные фляги торной дорогой и в ус не дует.

Я отвернулся от них и снова поднял глаза на равнину. Прикинул, сколько до той каменной твари в центре. Далеко. Полдня хорошего ходу, если не больше – по такому стеклу особо не разбежишься. И идти к ней всё равно придётся, потому что спасительные фиолетовые молнии бьют где-то там, прямо за её широкой спиной. Наш выход. Другого пути просто нет. Я обшарил воспалённым взглядом весь горизонт, ища хоть малую складку местности, хоть узкую щель, чтобы прошмыгнуть стороной. Ничего. Равнина была гладкой и пустой, а посреди неё сидел хозяин, мимо которого не проскользнуть.

– Она не двигается, – тихо сказала Ариана, проследив за моим долгим взглядом. Она оторвалась от фляги, тяжело перевела дух. – Всё время, пока мы тут стоим, – не шевельнулась. Даже головой не повела.

– Сидит и ждёт, – согласился я, не оборачиваясь.

– Чего ждёт?

– Нас, наверное. Кого тут ещё ждать в такой дыре.

Мне это очень не нравилось. До зубовного скрежета. На изнанке не ждут. Местные твари либо жрут тебя сразу, едва почуяв, либо прячутся в песок, либо гонят по барханам, пока ты не свалишься с пеной на губах. А эта каменная образина сидела ровно посреди единственной дороги, никуда не спешила и глядела на нас так, будто у неё в запасе вечность. И самое паршивое: она была совершенно права. Достаточно было один раз взглянуть на это чёртово стекло, чтобы понять – оно застыло тут не вчера.

Сандра тем временем присела на корточки у кромки. Осторожно положила ладонь плашмя на стеклянную гладь. Замерла, превратившись в изваяние. Она всегда так слушала мир – не ушами, а всем телом, ловя мелкую дрожь через кости.

– Мёртвое, – наконец сказала она. Её лоб прорезала глубокая морщина. – Совсем. Ни шороха, ни отзвука. Я такого ещё никогда не слышала. Даже в мёртвой лощине что-то дышало под ногами. А тут – как в наглухо закрытом гробу.

Она отняла руку, торопливо и брезгливо вытерла ладонь о штанину, будто прикоснулась к гниющей дохлятине.

– Мне это стекло не нравится, Марк.

– Мне тоже.

– И свет тут гулять будет, – добавила она, коротко мотнув головой в ту сторону, где Ариана слабо возилась с проклятой повязкой. – Стекло. Любую искру растащит по всей округе, как по зеркалу.

Умная девочка. Дошла до того же, до чего и я, только чуток быстрее.

Я присел на корточки рядом с Арианой и сказал прямо, без лишних расшаркиваний:

– Свет больше не поднимаешь. Совсем. Ни искры, что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня больными, запавшими глазами и всё поняла ещё до конца фразы. Ариана Сольвей была из старого дома, где детей с колыбели учат читать между слов и не задавать лишних вопросов.

– Меня тут видно, – не спросила, а констатировала она.

– Тебя тут видно с любого края. Ты одну искорку поднимешь – и вся округа, и вон тот каменный красавец на горизонте, и всё, что прячется по глубоким щелям, увидят точнёхонько, где мы сидим. Ты у нас теперь не фонарь. Ты у нас – маяк для всех желающих сожрать нас на ужин. – Я попытался ободряюще усмехнуться, но губы слушались плохо, вышла кривая гримаса. – Так что придётся тебе побыть просто раненой девчонкой. Уж извини. Никакого геройства.

– Всю жизнь мечтала, – пробормотала она и слабо, через силу, улыбнулась. – Только светить и умею. И вот на тебе.

В том-то и была главная, самая злая насмешка. На всей изнанке её свет был самым дорогим, что у нас имелось в запасе: он и пространственные врата открывал, и тварей слепил, и путь показывал. А здесь, на этом проклятом зеркале, он превращался в удавку на нашей же собственной шее. Оружие, которым нельзя воспользоваться, потому что первым же выстрелом убьёшь себя.

– Тогда пойдём тихо, – сказал я, с кряхтением поднимаясь на затёкшие ноги. – Медленно и тихо. Кто тут будет спешить – тот плохо кончит.

Я ещё не знал, до чего был прав. Но узнал очень скоро.

* * *

Мы двинулись вдоль кромки, забирая стороной, двигаясь на ощупь, жадно приглядываясь к равнине. Я терпеть не мог сунуться в открытое место, не оглядев его со всех сторон. Ариана шла медленно, тяжело опираясь на моё плечо, вцепившись в куртку так, что у неё побелели костяшки пальцев. Сандра держалась справа, ведя свободной ладонью по воздуху, как по невидимой стене, и каждый шаг ставила с выверенной осторожностью крадущейся кошки.

Стекло под ногами было не везде чистым.

Сначала я подумал, что это просто глубокие трещины или мутные пузыри – огромные тёмные пятна, вмороженные в толщу под гладкой поверхностью. Мы подошли ближе, я пригляделся, моргнул, не веря глазам, и встал как вкопанный.

Это были люди.

Под стеклом, на разной глубине, застыли человеческие фигуры. Не голые кости, не сгнившие тела – целые люди, как есть, в дорожной одежде, с волосами, с зажатым в руках оружием. Их залило оплавленным стеклом, как мелких мух заливает древесной смолой. Они так и остались там, где стояли в свой последний миг.

Один был совсем близко к поверхности – в двух ладонях подо льдом глади. Я мог ясно разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую пору. Молодой парень, ходок, с потрёпанной холщовой котомкой за плечами и коротким копьём в крепко сжатой руке. Он рванулся вперёд. Это читалось во всём: в резко выброшенной ноге, в перекошенном криком рте, в том, как он отчаянно тянул свободную руку к чему-то впереди. Бежал со всех ног, не жалея дыхания. И прямо на бегу его вморозило в стекло, будто он влетел с разгона в невидимую стену и та мгновенно, за один удар сердца, затвердела вокруг него.

– Что там? – Ариана напряглась, вцепившись мне в плечо ещё крепче. – Марк, что?

– Погоди.

Я осторожно присел над вмороженным, стараясь не касаться поверхности. Поднял глаза дальше и похолодел так, что свело живот. Их было много – десятки, может, сотня. Целое поле застывших людей прямо под нашими ногами. И у всех была одна и та же поза. Все они спешили. Все бежали, тянулись, рвались вперёд – к чему-то, что было им дороже осторожности. Кто-то замер с открытым ртом, будто в спешке выкрикивал ответ. Кто-то протягивал сжатую в кулаке горсть – то ли монеты, то ли что подороже. Седой, крепкий старик застыл на полушаге, вскинув худую руку к чёрному небу, – не то грозил кому-то невидимому, не то молил о пощаде.

А у самой поверхности лежал навзничь мальчишка. Младше меня на пару лет. Тощий, нескладный, стриженый под ноль, в драной казённой рубахе – точь-в-точь загонщик из тех, что ублюдок Эрик гонял на убой ради лишних монет. Рот мальчишки был распахнут в немом вопле. Стекло навсегда остановило этот крик на полуслове и держало так, должно быть, не одну сотню лет.

Я долго не мог отвести от него глаз. Дыхание перехватило. Он тоже куда-то бежал. Спешил успеть. И успел – только совсем не туда, куда рассчитывал.

Сандра бесшумно опустилась на колени рядом со мной. Снова прижала ладонь к стеклу прямо над искажённым лицом парня. Долго слушала, чуть склонив голову набок, словно пытаясь разобрать тихий шёпот. Потом медленно, страшно покачала головой.

– Пусто, – сказала она чужим, сдавленным голосом. – Марк, я не слышу их. Понимаешь? Совсем ничего. Мертвец – он всё равно звучит, хоть тихонько, хоть отголоском. Мёртвое всегда носит в себе старое. В домах мёртвых их всегда было отлично слышно. А эти…

Она сглотнула так громко, что я вздрогнул.

– Их там нет. Тело есть. А человека – нет. Как будто его выскоблили изнутри кривым ножом.

Меня продрало ледяным потом от макушки до пят. И не потому, что она сказала такую жуткую вещь. А потому, что я это чувствовал сам, своей собственной тьмой, – только не знал, как правильно назвать, пока она не произнесла вслух.

Я работал с «здесь». С самим присутствием. Моя тьма позволяла убрать его, спрятать, размазать по углам. Я умел сделать так, чтобы меня не было там, где я стою. И сейчас, склонившись над этим вмороженным парнем, я нутром узнавал знакомую, чисто сработанную чужую работу.

Из него вынули «здесь». Начисто. Выпотрошили.

Осталась пустая оболочка – руки, лицо, дешёвое копьё, – а того, что делало его им, того, что откликается, помнит, боится и дышит, – не осталось. Его не убили. Не сожрали. Его вычеркнули. Как я когда-то вычеркнул из себя шестьдесят восьмого на заставе, сунув его номерок учётчику, – только там ушёл один человек из моей памяти, а тут человека выскоблили из самого мира. Дочиста. Без следа.

Я узнал эту руку. Родную. Мою собственную. Только в тысячу раз сильнее.

– Они спешили, – сказал я вслух, хрипло, больше себе, чем замершим девочкам. Поднялся, обвёл тяжёлым взглядом поле застывших бегунов. – Все до одного. Смотрите. Бежали, кричали, совали кому-то плату. Торопились проскочить.