Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 68 страниц)

Я подобрался, до боли упёрся голыми пятками в шершавый каменный пол, пружиня всё тело. И ткнул резцом туда, куда она сказала. Наугад. Жёстко, низко, от самого плеча, вкладывая в этот слепой выпад всю свою нерастраченную, кипящую злость на этот проклятый мир.

Резец глухо чиркнул по чему-то твёрдому. Звук был мерзкий, словно гвоздём по стеклу. Кость? Жёсткая шкура? Я не понял. Лезвие мертвеца скрежетнуло, не найдя податливой плоти, и бессильно съехало в пустоту.

Промах.

Я потерял равновесие всего на долю секунды, завалился вперёд, и этого с лихвой хватило. Тварь мгновенно крутнулась в тесноте – насколько ей вообще позволял этот узкий, давящий на плечи лаз, – и зубы её безошибочно нашли меня во мраке.

Удар был такой дикой силы, что меня отшвырнуло бы к противоположной стене, не будь мы и так намертво зажаты в каменной трубе. Боль вышибла дух. Рвануло правое предплечье, чуть выше запястья. Ощущение было такое, будто мне в мясо с размаху вбили раскалённый, зазубренный кусок железа, а потом с хрустом провернули его внутри, наматывая сухожилия.

Горячо. Длинно. Глубоко, до самой кости.

Я заорал. Заорал дурниной, не сдерживаясь, хрипло, надрывая глотку. Заорал за себя, потому что терпеть это молча – привилегия каменных статуй, а боль была ослепляющей, вышибающей все связные мысли, превращающей мир в одну сплошную красную вспышку. И заорал за неё, за эту тварь, которой нечем было кричать, но которая неутомимо рвала меня на куски в абсолютном, издевательском, гробовом молчании.

Но резец я не выпустил. И руку не отдёрнул. Кажется, жажда жить у меня сработала в обратную сторону.

Кровь хлынула из раны сразу, обильно, заливая ладонь горячим, липким потоком. Рукоять костяного инструмента мгновенно стала мокрой и скользкой, норовила вырваться, выскользнуть из непослушных пальцев. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, прижал локоть изо всех сил к боку, фиксируя сустав, и сжал резец с такой бешеной силой, что собственные ногти глубоко впились в ладонь сквозь чужую и свою кровь. Правую терять было нельзя. Никак. Без правой руки я здесь просто кусок парного мяса на разделочной доске. Левой, располосованной для приманки, я только мешал сам себе, нелепо дёргая ею в темноте.

– Назад, Марк, назад, она над тобой! – кричала Сандра.

В её голосе впервые по-настоящему забилась неприкрытая, злая паника, и этот срыв пугал меня гораздо больше клыков, намертво застрявших в моей руке.

Я вжался в неровный пол лаза, до крови царапая щёку о каменную крошку. Прямо над моим выгнутым хребтом тяжело и плотно свистнуло. Воздух разрезало пополам – тварь хапнула страшную пустоту ровно там, где долю секунды назад была моя беззащитная шея. Холодный пот прошиб меня от затылка до самой поясницы, смешиваясь с каменной пылью.

Промахнулась и она. В этой проклятой тесноте мы оба били вслепую, как два калеки в подвале. Я тыкал коротким резцом в плотную темноту её глаз, пытаясь нащупать уязвимое место. Она рвала меня, запертая в темноте чужого, старого камня, который путал ей длинные лапы, мешал развернуться во всю дурь и, самое главное, крал её единственное оружие – её беззвучность.

И тут Сандра повела бой.

Иначе я сказать не могу. Я услышал, как она там, наверху, сделала один глубокий, судорожный вдох. И всё стало иначе. Она перестала бояться вслух. Страх никуда не ушёл, я спиной чувствовал её ужас, но она затолкала его куда-то глубоко внутрь себя, задавила железной волей. Голос её внезапно отвердел, выровнялся, потерял все ломкие, истеричные бабьи нотки. Он пошёл короткими, рублеными, немыслимо точными толчками.

Так она уже вела меня однажды – на колодезном дворе, когда мы вышли на ту страшную матку. Тот же мёртвый тон. Та же жуткая, холодная точность слепого человека, который видит мир иначе, правильнее нас.

«Замерла. Левее тебя, низко. Пошла, пошла! Сверху бьёт – пригнись!»

Она бросала слова, как камни, а я ловил их и превращал в движения. Мозг отключился, оставив только голые, горящие огнём мышцы и слух. Я гнулся, вжимался в камни, пятился назад, сдирая локти и колени до мяса. Я подставлял невидимому, дышащему смертью зверю рваную, кровоточащую правую руку вместо шеи и живота. Я слушал Сандру, впитывал каждый её звук.

А Сандра слушала саму глину.

Слепая, хрупкая девчонка вела зрячего парня за беззвучным, мёртвым зверем по битым черепкам в кромешной тьме. В эти минуты, растянувшиеся в бесконечную пытку, она была тем единственным стержнем, на ком всё держалось. Я дрался её ушами. Мои собственные глаза были куском бесполезного студня. Без её команд я бы давно, ещё три удара сердца назад, стал растерзанным куском мяса в чужой норе.

Зубы лязгнули с мерзким, сухим стуком у самого моего левого плеча, обдав щёку могильным сквозняком. Я с глухим мычанием ткнул резцом в ответ – и снова мимо. Костяное острие с чавканьем увязло в глиняной стене. Я рванул его на себя, едва не вывернув кисть, сдирая кожу с костяшек.

Тварь напирала. Медленно, неотвратимо, как оползень. Она теснила меня всё глубже и глубже в кишку лаза, туда, где я уже не знал прохода, где стены смыкались всё плотнее и плотнее. Ещё немного – шаг, два, три, – и она загонит меня в глухой каменный тупик. Прижмёт к холодной стене и там добьёт. Спокойно, без суеты, как скот на бойне.

Пятиться было почти некуда. Задница уже чиркала по сужающимся сводам. Ловушка почти захлопнулась.

Оставалось одно. Единственное, что я мог сейчас сделать в этой темноте. Ждать.

И я ждал. Перестал отползать, сжался в тугой, кровоточащий комок, пряча голову за плечами, и замер, до хруста стиснув резец.

И дождался.

Наверху, в широком зале, где прятались девочки, каменный потолок вдруг мигнул.

Это был не ровный свет. Так, жалкий, умирающий отсвет. Призрак света. Снаружи, где-то далеко-далеко за скалистой грядой, в отравленном небе степи ударила зарница. Бесшумная, далёкая вспышка. Её слабый, бледный отблеск скатился в чёрную дыру провала над нами, мазнул по неровным стенам зала, скользнул в узкое устье моего лаза и на один-единственный, бесконечно долгий счёт упал твари прямо на морду.

И я увидел её.

Впервые за весь этот липкий кошмар я увидел то, с чем дерусь. Узкая, вытянутая голова, неестественно втиснутая в тёсаное горло прохода. Жёсткая, торчащая клочьями шерсть, похожая на проволоку. Плотно прижатые к угловатому черепу уши. Чёрный провал оскала, лишённый слюны. И над этим страшным оскалом – два глаза.

Жёлтые. Невыносимо, больно жёлтые.

И в ближнем ко мне глазу дрожал, отражаясь, тот самый слабый отблеск далёкой, спасительной зарницы.

Я увидел этот глаз слишком ясно, с пугающей, тошнотворной резкостью. Он был мокрый. Живой на этой мёртвой морде. Ярко-жёлтая радужка с узкой, пульсирующей чёрной щелью зрачка поперёк. Он находился всего в двух коротких локтях от моего потного лица.

Один счёт. Удар сердца. Вдох. Потом этот жалкий отблеск умрёт, сожрётся тьмой, снова станет черно, как в желудке, и второго такого роскошного подарка скупая степь мне не даст.

Я зачерпнул левой, изрезанной рукой горсть каменного крошева с пола – прямо с пылью, с острыми краями черепков, со своей собственной кровью – и швырнул эту грязную смесь твари прямо в оскаленную морду.

И ударил резцом в глаз.

Песок и кровь ударили тварь. Жёсткий оскал на секунду сбился, исказился. Тварь рефлекторно мотнула головой – буквально на волос, на жалкие полвершка уклоняясь от летящего мусора.

Но мне этого волоса хватило с лихвой.

Костяной резец с влажным, хлюпающим, омерзительным звуком вошёл во что-то мокрое и подавшееся. Прямо в центр жёлтого круга.

Я не остановился. Я налёг на скользкую рукоять. Всем своим весом, всем левым боком, всей искалеченной, дрожащей правой рукой, всей накопившейся, звериной злостью за порванное мясо, за страх девочек, за эту могильную нору. Я давил до сухого хруста, до глухого упора, ломая кость. Давил туда, глубоко, где за этим лопнувшим глазом сидело то непонятное, чужое, чем эта мёртвая тварь была жива.

Она рванулась.

Это был не бросок, это была чистая, незамутнённая агония. И она была абсолютно беззвучной. Твари нечем было закричать – у неё не было голоса, не было нашего дыхания. И от этой гробовой тишины её предсмертные конвульсии казались страшнее любого, самого дикого вопля.

Я держал резец двумя руками в бьющейся, рвущейся, немой туше, а она с неистовой силой молотила мощными лапами по стенам. Она выгибалась дугой, ломая себе позвонки в тесноте, била меня всем боком о неровности глиняной стены лаза так, что у меня искры из глаз посыпались, а рёбра жалобно затрещали.

И ни звука из пасти. Только сухой, бешеный шорох глины под скребущими когтями. Только глухие, тяжёлые удары моего тела о камень. Да моё собственное, хриплое рычание сквозь намертво стиснутые зубы – я рычал, как зверь, срывая горло, потому что иначе было не выдержать.

Я провернул резец. Прямо там, внутри её пробитого черепа. С жестоким, сочным хрустом. Загнал лезвие ещё глубже, по самую рукоять.

Что-то под ним наконец лопнуло. Подалось с влажным треском.

Тварь дёрнулась в последний раз – резко, судорожно, словно от удара молнии. И внезапно обмякла. Вся её тяжесть мертво навалилась на костяное лезвие, отдавив мне руку.

И она начала сыпаться.

Я почувствовал это руками раньше, чем мозг успел понять, что происходит. Туша под моим резцом – огромная, плотная, бьющаяся в агонии ещё долю секунды назад – вдруг начала стремительно терять вес. Она поплыла. Контуры её размылись, провалились. Она оседала, превращаясь во что-то иное.

Она потекла сквозь мои сжатые пальцы.

Чёрный песок.

Сухой, мелкий, неестественно тёплый песок. Он струился, сеялся мимо лезвия резца, тихо шуршал, падая на глиняные черепки. Он тёк по тёсаным стенам вниз, в глубину лаза, словно вода из решета. Оскаленная морда, пробитая голова, мощный хребет, когтистые лапы – всё это оползало, оседало, рассыпалось на моих глазах прямо во тьме. В горсть. В две горсти. В шуршащую, сухую струйку.

В ничто.

Последними гасли её глаза. Точнее, тот единственный уцелевший жёлтый огонёк в непроглядной темноте. Он потускнел, налился мутным ржавым цветом, мигнул – и померк навсегда.

Там, где только что билась, пытаясь меня сожрать, огромная тварь, осталась лишь небольшая горка чёрного песка в узком горле лаза, прямо у меня под дрожащими коленями. И тишина. Обычная, гулкая, пустая тишина каменной норы. Без единого жёлтого пятна в ней.

Я сидел на корточках, тяжело, со свистом втягивая пыльный воздух, и не мог заставить себя разжать сведённые судорогой пальцы.

– Марк! – Голос Сандры ударил сверху, ломкий, сорванный от страха. В нём больше не было командирской стали. – Тихо стало! Совсем тихо! Что с тобой?!

Я попытался сглотнуть. В горле словно наждаком прошлись.

– Жив.

Слово вышло жалким, сухим сипом. Я откашлялся, сплюнул тягучую слюну, отчётливо отдающую медью, и повторил громче. Правое предплечье горело так, что темнота перед глазами шла красными волнами, а к горлу подкатывала тошнота.

– Жив я. Она рассыпалась. Её нет. Совсем нет, Сандра.

Я сказал это вслух, но сам поверил в свои слова не сразу. В узком горле лаза всё ещё густо воняло потревоженной вековой пылью, мокрой глиной и моей собственной свежей кровью. Черепки у меня под коленями перестали шевелиться, не было слышно ни скрежета когтей, ни ударов лап. Я поводил перед собой левой рукой – пустота. Ни когтя. Ни острых зубов. Ни жёсткой шерсти.

Только моя раненая рука ровно, в такт пульсу, стучала болью, и этот назойливый стук был сейчас самым живым и прекрасным звуком во всём мире.

Сверху, из зала, донёсся долгий, прерывистый, рваный выдох. Ариана. Глухое деревянное древко тихо стукнуло о каменный пол: она наконец опустила копьё, которым так и не пришлось никого ударить. Ей досталось своё испытание, и я не уверен, что хотел бы поменяться с ней местами. Стоять в абсолютной, глухой темноте с чужим, тяжёлым железом в руках. Стоять и просто слушать, как где-то внизу, под твоими ногами, кто-то из своих насмерть дерётся с тем, кого ты даже не можешь увидеть. Не знаешь, чем помочь, не знаешь, когда из дыры полезет смерть. Не знаю, что хуже – биться насмерть вслепую, захлёбываясь болью, или вот так вслепую стоять и ждать чужого исхода.

– Сандра, – сказал я хрипло, обращаясь в невидимый свод лаза. – Ты вела её всю. От первого шага до последнего удара. Считай, ты её и убила. Я только руку приложил.

Она помолчала секунду.

– Глину я слышала, – отозвалась она наконец. Голос её всё ещё слегка дрожал. – Глину и черепки. Не её.

Она не стала принимать благодарность или рисоваться. Просто назвала вещи своими именами. Но в интонации, в том, как выпрямился, окреп её голос, я услышал то, что мне было нужно, и мне этого хватило с головой.

Я сидел в тесной норе, утопая в чёрном песке по самое колено, и тупо не верил собственным рукам. Тварь, которая неутомимо гнала нас через всю проклятую степь. Тварь, которая была достаточно умна, чтобы выучить наши вдохи, подстроиться под нас и украсть наши слова, чтобы выманить в темноту. Эта самая хитрая тварь только что кончилась под дешёвым костяным резцом какого-то безымянного мертвеца. Кончилась от моей руки. От руки парня, который ещё недавно обычную палку-то толком держать не умел, не то что оружие.

Первая. Она была первая из них, у кого не стало ни этих жутких жёлтых глаз, ни обманчивого голоса, ни твёрдого песка под пружинящими лапами. И всё потому, что она сама и была этим песком. Вся, целиком, от загривка до самого чёрного, неживого нутра.

Резец мертвеца я так и продолжал судорожно сжимать в кулаке. Он был скользкий, мокрый от моей горячей крови, липкий, совершенно чужой. Прежний жилец этой могилы резал им мягкий камень, выцарапывая чёрточки, чтобы не сбиться со счёта своих угасающих дней, ведя безнадёжный календарь. Я тем же самым тупым куском кости резал саму тварь степи, чтобы нас сегодня осталось трое, а не горстка обглоданных костей.

Но радоваться было рано. Рано и откровенно глупо. И я это прекрасно знал, чувствуя, как холодеет липкий пот на спине.

Снаружи, там, у подножия нашей каменной гряды, на холодном песке сидели ещё девять. Девять таких же бесшумных убийц. Только те были постарше, покрупнее и, что самое паршивое, сильно поумнее. Они не полезли следом на голый камень. Они не сунулись в тесную неизвестную нору, где теряли своё главное преимущество – скорость и стайность.

Эту я взял только потому, что она была молодая, ведомая голодом и собственной дуростью. Она перешагнула ту невидимую черту, за которую старшие благоразумно не лезут. Сунулась в чужую тесноту, понадеявшись на лёгкую добычу, – и поплатилась за это, рассыпавшись прахом под моим коленом.

Девять оставшихся глупыми не были. Это был непреложный факт.

Итог был дрянной. Я убил одну тварь из десяти. Всего одну. И при этом распорол себе правую рабочую руку так глубоко, что лезвие скребнуло по кости. Если дальше местная арифметика пойдёт по такому же счёту, нас просто не хватит на их число. У нас закончится кровь раньше, чем у них закончатся шакалы. А ждать они умеют. О, эта проклятая степь научила их ждать. Это они наглядно доказали, сидя идеальной, терпеливой дугой под грядой, не делая лишних движений, пока глупое эхо упрямо считало за мертвеца его чужие зарубки, пытаясь их обмануть.

– Марк, вылезай. – Голос Сандры сверху нарушил мои мрачные размышления. Она снова начала нервничать. – Не сиди там один.

– Иду.

Я сунул окровавленный резец за пояс. Перевёл дух, морщась от резкой, простреливающей боли, и затем плотно, со всей оставшейся дури зажал рваное правое предплечье здоровой левой ладонью.

Кровь пошла толчками, горячая, густая, просачиваясь между непослушными пальцами. Рукав куртки давно намок, отяжелел и противно лип к коже, стягивая движения. Перетянуть рану было решительно нечем – все подходящие тряпки и подолы ушли ещё вчера на тугую перевязку моей левой кисти. Я сам себя оставил без бинтов. Доберусь до девочек, пусть рвут на себе одежду, режут рубашки, перематывают как знают. Пока нужно было просто зажать разодранное мясо покрепче, стиснуть зубы и терпеть. Терпеть, не впервой.

Я начал медленно, неловко подниматься. Полез наверх, цепляясь локтями, здоровыми коленями, подбородком – к девочкам, к свету, которого там, наверху, на самом деле не было, но где было хотя бы их присутствие. И в абсолютной темноте, потеряв на секунду равновесие, я машинально опёрся ладонью на то, что осталось от убитой мной твари.

На кучу чёрного песка.

Песок был тёплый.

Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся об угли. Но ожога не было. Тупая, рвущая, красная боль пульсировала в предплечье – понятная, привычная боль порванного мяса. А это ощущение шло от кожи ладони. Другое. Чужое. Ровное, неестественное тепло.

Я не ошибся. Песок твари, которая буквально минуту назад билась под резцом и рассыпалась у меня под ногами мёртвым прахом, был тёплым. Не просто сохранившим жалкие остатки тепла живого существа. Он был теплее остывающего тела. От него шёл ровный, пугающий жар.

Было такое чувство, будто где-то глубоко внутри этой кучи чёрных, мелких крупинок ещё тлело какое-то скрытое пламя. Тлело что-то живое там, где у твари давным-давно не должно было остаться ни нутра, ни сердца, ни самой жизни.

Я заколебался, но какая-то злая, тягучая тревога заставила меня проверить. Я снова протянул левую, изрезанную руку и зачерпнул горсть пальцами – убедиться, не блазнится ли мне от потери крови и страха.

Песок мягко потёк меж пальцев. Сухой. Идеально мелкий, как в дорогих часах. Жаркий.

Но потёк он не весь.

Часть крупинок осталась на коже. На свежей, липкой крови, что медленно, упрямо текла из моего распоротого предплечья и старых порезов на ладони, чёрные пылинки легли ровным, плотным слоем – и не ссыпались.

Я тряхнул рукой. Раз. Другой. Сильно, со злостью, отгоняя наваждение.

Песок держался. Он словно приклеился намертво.

Я выругался сквозь зубы и с силой провёл по испачканному месту другой, мокрой от пота и крови ладонью. Ожидал, что смахну его, как обычную налипшую грязь. Но он не смахнулся.

Он размазался. Влип в подсыхающую кровь, въелся в саму кожу, забился в поры. Он не желал стряхиваться, не желал отделяться от меня, будто его туда с нечеловеческим усилием втёрли. Будто там, на моих ранах, вперемешку с моей кровью, ему и было самое правильное место.

Тёплый, неестественный, мёртвый чёрный песок ласково льнул к моей руке. И уходить не собирался.

– Марк? – встревоженно позвала сверху Сандра. Звук её голоса показался мне пришедшим из другого, бесконечно далёкого мира. – Ты чего там застрял? Вылезай уже.

Я сидел на корточках в гробовой тишине норы. Я смотрел широко открытыми глазами в кромешную темноту на свою собственную руку, которой, конечно же, не мог видеть. Я просто чувствовал её. Чувствовал каждый дюйм повреждённой кожи. Чувствовал, как чужой, живой-мёртвый, обжигающе тёплый песок медленно, почти нежно прикипает к моей крови, становясь со мной одним целым.

И я не находил ни единого слова, чтобы ей ответить.

Глава 22. Долг

Правое предплечье горело так, словно в распоротое мясо по самую кость вбили ржавый раскалённый гвоздь и теперь неторопливо, со вкусом его проворачивали при каждом ударе сердца.

Я висел на склизком краю лаза, часто и жадно сплёвывая горькую каменную пыль, и не сразу смог сообразить, какой именно рукой сейчас держусь за щербатый выступ, чтобы не ухнуть обратно в спасительную темноту. Мысли ворочались тяжело, как мельничные жернова, скрипя по сухим извилинам.

Выходило, что обеими. И это было паршивой новостью.

Левая кисть была щедро порвана ещё позавчера – грязная, воспалённая, саднящая рванина, наглухо замотанная в корку из засохшей сукровицы и пыли. Я перестал чувствовать в ней нормальную, острую боль где-то на десятом часу нашего бесконечного бега по чужим областям; там осталась только тупая, пульсирующая тяжесть. Словно к руке намертво привязали свинцовую гирю, и она тянула меня к земле с каждым шагом.

Правая же рука обзавелась свежим, щедро дышащим жаром краем только что. Мышца была вскрыта от души, широким, рваным лоскутом. Та тварь в узкой норе постаралась на славу, вложила в этот удар всю свою звериную ненависть, прежде чем издохнуть и осыпаться прахом под моим тупым ножом. Пара вышла хоть куда. Идеальный, безупречный инструмент для того, чтобы подтягивать собственный мёртвый вес из чёрной отвесной ямы по осыпающейся кладке.

Я зарычал сквозь стиснутые зубы – глухо, в себя, чтобы не выпустить из лёгких ни капли лишнего воздуха. Сучил ногами по влажной тёсаной стене, отчаянно ища опору стёсанными носками ботинок, и честил про себя безвестного архитектора этой дыры, создателей этих чёртовых областей, всех князей реальности разом и свою собственную кривую удачу. Камень под сапогами крошился с противным, сухим хрустом. Кровь с разбитых пальцев скользила по кромке лаза, мазала мокрым.

Я на одно бесконечное мгновение потерял хватку. Пальцы правой, вскрытой руки дрогнули, сорвались, и я едва не рухнул обратно к остывающей куче чёрного песка, которая пару минут назад пыталась вырвать мне глотку. В животе всё оборвалось, обдав внутренности ледяным холодом. Но в последнюю долю секунды левое колено чудом нашло какой-то глубокий скол в древней кладке. Я упёрся со всей дури, до хруста в суставах, рванул тело вверх, перевалился через острую кромку грудью и тяжёлым кулём рухнул на ледяные плиты просторного зала.

Удар вышиб из лёгких остатки драгоценного воздуха. Я отполз на пару ярдов, волоча за собой отказывающие ноги, как перебитая уличная собака. Сел у гладкой стены, привалился взмокшим затылком к камню и какое-то время просто дышал. Жадными, короткими, рваными глотками хватал спёртый воздух старого дома. Вдох – сломанное ребро колет изнутри тупой ржавой спицей. Выдох – пересохшее горло дерёт каменной крошкой.

Великолепно. Просто великолепно.

На большее меня сейчас не хватало. Сдохнуть бы прямо тут, не вставая, вытянуть гудящие ноги и забыть про всё, но тогда весь этот кровавый цирк с поножовщиной в тесной норе потеряет всякий смысл.

– Жив, – сказала Сандра из темноты.

Не вопрос. Утверждение. Я ей это уже крикнул снизу, из зловонной норы, когда тварь окончательно пошла прахом и осыпалась на пол, но она повторила слово вслух. Медленно, с расстановкой. Будто пробовала это странное слово на вес. Или проверяла, не изменилось ли его значение за последние две минуты, пока я скребся по стене, оставляя на камнях кровавый след.

– Считай, что да, – хрипло отозвался я. Голос царапал гортань, словно я наглотался битого стекла. – Если это вообще можно так назвать.

Она нашла меня в кромешной темноте зала безошибочно. Не знаю как. По сбитому хрипу слабого дыхания, по густому, тяжёлому запаху свежей крови, ударившему в нос, по тому ничтожному шороху, который издавала моя дубленая куртка, трущаяся о плиты. Для слепой девчонки она ориентировалась в этом проклятом, лишённом света мире лучше любых зрячих. Я услышал лёгкие шаги её изношенных подошв – мягкие, почти кошачьи, не поднимающие пыли. Через секунду она опустилась на колени прямо рядом со мной. Ни лишнего шороха, ни стука суставов об пол.

Её холодные, цепкие пальцы уверенно легли мне на плечо. Скользнули вниз по грязному рукаву, безошибочно нащупали локоть и замерли в дюйме над рваной раной, даже не касаясь мяса. От неё несло многовековой пылью, застарелым потом и чем-то неуловимо металлическим – горьким запахом страха и долгой звериной погони. Сандра не видела рану глазами, но она её читала. Чувствовала кожей исходящее от вскрытой плоти тепло, слышала, как глухо капает на плиты моя дурная кровь. Тяжёлые, густые капли – кап, кап, кап. Как старые часы, отмеряющие моё оставшееся время в областях.

– До кости, – ровно сказала она. Никаких охов, никаких жалостливых бабьих причитаний. Голая сводка потерь. – Я заметил, – огрызнулся я, кривясь от пульсации в руке. – Трудно пропустить момент, когда из тебя делают отбивную. У неё когти длиннее моих пальцев, Сандра. – Молчи и дай руку.

Это уже была Ариана. Голос донёсся из дальнего угла, куда она осела ещё вчера, окончательно выгорев изнутри. В непроглядной темноте тяжело зашуршало. Послышался сухой шорох ползущего по шершавому камню тела, а затем – резкий, звонкий треск хорошей ткани. Она рвала на длинные полосы свой собственный подол. Мои тряпки, всё, что можно было пустить в дело, ушли ещё позавчера на мою левую кисть и на тугие перевязки для Сандры. На мою правую теперь шёл роскошный гардероб старшего дома Сольвей. – Сюда, – её голос приблизился. В нём слышалась стальная, выученная с детства непреклонность, сквозь которую, словно ржавчина, пробивалась смертельная усталость. – Не дёргайся, сирота.

Я дал руку. Дёргаться я и так не собирался – на это тоже нужны силы, а мои скудные запасы подошли к той черте, за которой начинается звонкая пустота. Сандра молча перехватила мой локоть. Она придерживала его на весу обеими руками, чтобы искалеченную конечность не водило из стороны в сторону. Хватка у слепой была железная, её худые пальцы впились в ткань моей рубахи как клещи. Ариана пододвинулась вплотную. Я чувствовал её сбивчивое, неровное, горячее дыхание на своей грязной щеке. Она нашла рану на ощупь. Её тонкие пальцы осторожно, но очень твёрдо провели по скользким, разошедшимся краям вскрытого мяса. Я отчётливо услышал, как она с шипением втянула спертый воздух сквозь сжатые зубы. Одно дело – слышать тошнотворный запах крови и знать, что дело дрянь. Совсем другое – осязать собственными руками, насколько глубоко вошло кривое жало твари.

Потом она сунула вдоль кости шершавую щепку от обломка копья. Тот самый импровизированный лубок, который мы подобрали ещё у старых каменных врат, когда всё только начиналось и мы ещё верили, что проскочим. Сунула жёстко, прижимая мясо на живую. И стала мотать ткань. Туго. Ровно. Виток к витку. Старший дом Сольвей даже в полной темноте, на дне чужих, голодных областей, бинтует по мёртвой выучке. Без малейшей жалости к чужой боли, но с безграничной жадностью к уходящей из тела крови. Каждый виток стягивал разошедшиеся края мышцы, притирая их к кости и деревяшке намертво. – Жжёт? – спросила она глухо, не останавливая работу быстрых рук. Я слышал сухой шорох ткани, перехлестывающей деревяшку. – Печёт, – выдохнул я сквозь стиснутые до скрипа зубы. – Терпи. Затяну туже – меньше потеряешь. Если не стянуть, ты к утру вытечешь на эти плиты до последней капли. А нам тебя ещё тащить на себе.

Она рванула концы ткани в разные стороны, затягивая финальный узел. Перед глазами полыхнуло таким чистым, слепящим белым светом, что я на секунду оглох. Вся огромная вселенная сузилась до единственной пульсирующей точки в моём правом предплечье. Я до крови закусил нижнюю губу, проглотил рвущийся наружу нечеловеческий рык и смолчал. Железистый вкус ударил по рецепторам. Смолчал не потому, что я гордый герой из дешёвых лубочных романов, которые крутят зевакам на вокзалах в реальности. А потому, что если начну орать, то уже не остановлюсь до самого сорванного хрипа. А лишний шум нам сейчас был совершенно ни к чему. У нас снаружи гости. Девять штук.

Когда белая вспышка перед глазами медленно погасла и боль неохотно отступила на шаг назад, превратившись в тупую, давящую удавку, рука стала тяжёлой и совершенно чужой. Словно к плечу грубыми нитками пришили сырое деревянное полено. Она была примотана к щепке от самого запястья и до сгиба толстым слоем грубого тряпья. Я попробовал шевельнуть пальцами. Они отозвались, но слабо, с противным скрипом, будто нехотя. Итого, полторы рабочие руки у меня окончательно кончились. Осталась одна, левая, и та держала нож так себе, только чтобы отмахиваться. Великолепный расклад для выживания. Можно идти записываться в нищие калеки при храме. – Спасибо, – сказал я, откидывая голову назад, к стене. Лоб был мокрым от холодного, липкого пота. – Не за что пока, – Ариана с тихим стоном осела обратно на плиты, отпуская мою руку. Движения у неё были медленными, надломленными, как у дряхлой больной старухи. – Кровь остановим – вот тогда будешь благодарить. Если доживём до утра.

Я потянулся левой, здоровой наполовину рукой к поясу. Отцепил старую флягу. Жесть глухо звякнула о пряжку ремня. Я поднёс флягу к самому уху и слегка встряхнул. На дне сиротливо плеснуло. Там оставалось три мелких глотка. Ровно на троих, чтобы только смочить пересохшие до состояния пергамента глотки. И больше тут взять было негде – лаз внизу сухой, пыльный, я проверял каждый дюйм, пока возился в темноте с тварью. В этих проклятых областях вода вообще была непозволительной роскошью, ради которой убивали не задумываясь, били заточкой в спину за ржавую грязную лужу. Я подержал флягу в руке, чувствуя её смешной, издевательский вес. В горле стояла мёртвая пустыня, язык прилипал к нёбу, губы растрескались в кровь. Я обвёл взглядом темноту, где сидели девчонки. Никто не попросил. Ни Сандра, ни Ариана не издали ни звука. Ни вздоха, ни робкого намёка. Я молча повесил флягу обратно на пояс. Застегнул кожаный клапан. Сандра берегла горло. Она и так старалась говорить по минимуму, её жизнь зависела от слуха, а лишние глотательные движения, сухое трение в гортани – всё это отвлекало. Ариана лежала пластом, экономя каждое микроскопическое движение, каждую искру угасающей энергии. В приюте меня крепко выучили одному железному правилу: пить, когда воды остаётся ровно на один заход – всё равно что не пить вовсе. Ты только раздразнишь тело. Напомнишь ему забытый вкус спасения, и оно сойдёт с ума от жажды, начнёт крутить жилы, требовать ещё. Легче перетерпеть до последнего, пока язык не превратится в сухую деревяшку. Решили потерпеть. Мы все трое это поняли без лишних слов.

Я прислушался к Ариане. Она дышала ровно, но очень медленно, с заметной пугающей паузой между вдохом и выдохом. Через силу. Так дышат люди, когда внутри выскребли всё до самого дна, когда не осталось никаких, даже самых глубоких резервов. Её внутренний свет кончился ещё вчера, когда мы уходили от своры на узкой каменной фреске. Она выжгла себя дотла, выдавила всё без остатка, чтобы прикрыть наш отход по старым мостам. Сегодня она не смогла бы зажечь и крошечной свечки от своих пальцев, не говоря уже о том, чтобы ослепить тварь или осветить зал хотя бы на пару шагов. А свет в этой бесконечной каменной ночи – это и наши глаза, и наша главная броня. Единственный живой огонь, которого твари областей по-настоящему боятся. Без её дара мы разом и ослепли, и остались с голыми руками против всего мира. Хорошая ночь, чтобы остаться без всего. За такое дикое везение в приюте обычно жестоко били морду, чтобы случайно не заразиться неудачей от меченого.