Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 68 страниц)

Посреди долины, прямо на нашей дороге к этим спасительным молниям, из песка вставали камни.

Не дикие скалы – ровная, осмысленная циклопическая кладка. Огромные плиты, поставленные кем-то торчком по кругу. А в самой середине этого круга темнело что-то высокое, массивное, опирающееся на две мощные опоры с широкой перекладиной.

Я не сразу узнал, что это. А узнав, похолодел до позвоночника.

Весы.

Я уже видел их. Видел высеченными на стенах. В том проклятом дворе с семью входами, где над каждой аркой был выбит этот знак. И на древней фреске в доме-храме: перо на одной чаше, человеческое сердце на другой, и безликие судьи стоят кругом, ожидая приговора.

Михель тогда бормотал: здешние судьи взвешивают – сердце против пера. Я думал, это просто картинки. Страшилки для дураков.

А они стояли посреди долины, настоящие, каменные, размером с хороший дом, прямо на пути к моему выходу. И обойти их было физически нельзя – справа и слева чёрный песок тянулся в непроглядную темноту, а спасительная вода, сырость которой я уже ловил ноздрями, была там, за ними. Под молниями.

Опять насквозь. Опять через их проклятые ворота.

– Что там? – спросила Сандра, с трудом поднимаясь с песка. – Я слышу… ветер. Гудит в камнях. Ровно так же, как гудел тогда, во дворе.

– Весы, – сказал я, выплёвывая это слово как грязное ругательство. – Те самые. Каменные. Торчат прямо на дороге.

Ариана резко подняла голову. В синих вспышках молний её лицо стало белым, как больничная извёстка. Она про эти весы знала куда больше нас всех – дом Сольвей, пыльные книги с гравюрами.

– Это суд, – сказала она тихо, и голос её дрогнул. – Перо против сердца. Там взвешивают не твои дела, Марк. Там взвешивают то, что у тебя внутри. И если твоё сердце окажется тяжелее пера, если на нём вина… – Она судорожно сглотнула. – Тогда ты не пройдёшь. И никто за тебя не доплатит, как ты только что доплатил за нас. Каждый платит только своим.

– Опять платить, – оскалился я. – Ну надо же. День сегодня выдался такой. Платёжный.

Она открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, наверняка совсем уж книжное, безнадёжное и страшное.

И не успела.

Потому что из густой темноты справа, оттуда, где кончался синий свет молний и начиналась абсолютная чернота изнанки, раздался свист.

Длинный, пронзительный свист в два пальца. С резким переливом на самом конце.

Я знал этот свист. Я слышал его дважды в своей жизни. На узловой, когда нас сгоняли прикладами в вагоны, и потом здесь, в Песках, когда они снимали с нашего следа свору тварей. Свист, которым правят послушными псами и покорными людьми. Свист загонщиков ватаги Норда.

Эрик нас нашёл.

Глава 39. Весы

Свист ещё висел в воздухе, густым, колючим эхом царапая барабанные перепонки, а я уже был на ногах.

Не помню, как именно я встал. Раненое бедро рвануло так, будто в живую мышцу по самую шляпку забили ржавый гвоздь, провернули пару раз для верности и вырвали вместе с куском мяса. Перед глазами немедленно поплыли мутные, маслянистые синие пятна, правая нога подломилась, наотрез отказываясь держать вес тела, и я едва не клюнул носом в остывающий чёрный песок. Но чудом устоял. Кхопеш я так и не выпустил из руки за всю нашу проклятую переправу – вот он и пригодился, старый кусок бронзы. Я с рычанием всадил тяжёлое остриё глубоко в землю и повис на рукояти, навалившись всем весом, как древний, высохший старик на свою последнюю клюку. Стоял, качался из стороны в сторону, цедил сквозь стиснутые до хруста зубы стылый, отдающий гарью воздух и слушал.

Свист не повторился. А зачем ему повторяться? Он своё дело сделал отменно – сказал мне ровно то, что хотел сказать. Простая, предельно понятная весть. «Я тебя нашёл, водник. Я знаю, где ты прячешься. Беги, если твои переломанные ноги ещё несут».

Ноги несли отвратительно. Если честно, они вообще никуда не несли.

– Это он, – глухо выдохнула Ариана за моей спиной.

Она тоже поднялась, цепляясь непослушными пальцами за край моей куртки. В дёргающемся, больном синем отсвете далёких молний её лицо казалось белым, как мел, лишённым крови и жизни. Вся её выученная аристократическая выправка, вся эта гордость старого дома Сольвей сейчас трещала по швам от животного, первобытного страха.

– Эрик. Это его свора так свистит. Я помню этот звук.

– Я в курсе, – бросил я, не оборачиваясь. – Слышал уже. Дважды.

Третий раз, если быть совсем честным с самим собой. Но считать вслух не хотелось. Хватит с меня счёта на сегодня.

Сандра встала последней, двигаясь медленно, осторожно, держась обеими руками за моё плечо, чтобы не упасть. Слух к ней вернулся не весь – после того удара она вздрагивала на каждый шорох, ловя звуки криво, с тошнотворным запозданием. Так человек выныривает из глубокой, тёмной воды и не сразу понимает, кто и что ему орёт с берега. Но голову она уже повернула вправо, в густую темноту пустошей, туда, откуда прилетел этот проклятый свист. И лицо у слепой девчонки было такое, что мне сразу расхотелось жить.

– Их много, – сказала она тихо, почти одними губами, но в мёртвой тишине слова ударили, как камни. – Не сосчитать пока. Дышат тяжело. Идут не быстро, берегут силы. Но идут прямо сюда.

– Долго нам до них? – я сплюнул вязкую, горькую слюну.

– Не знаю. Я всё ещё плохо слышу, всё двоится. Привалов до них… немного.

Немного. Какое чудное, ёмкое слово. На этой изнанке мира «немного» – это когда ты ещё успеешь умереть не от того, от чего собирался минуту назад.

Я разогнулся, заставив бедро заткнуться, оторвался от кхопеша и поглядел вперёд. Туда, куда нам предстояло идти.

Впереди лежала широкая лощина, и в дальнем её краю, над самым горизонтом, беззвучно и часто били в чёрное небо толстые синие молнии. Выход. Тот самый выход, к которому я тащил этих двоих девчонок через всю проклятую территорию, через гнёзда тварей, поля высохших мёртвых, через медовую отраву и чёрную реку слуг, баюкающих детей. Он был так близко, что сводило скулы. Я уже чуял ноздрями сырость – настоящую, густую водяную сырость. Там, под этим синим треском, была вода. Много воды. Целая река, а может, и озеро, после долгих месяцев, когда мы выжимали по два грязных глотка из вонючего бурдюка. От запаха этой влаги мой распухший язык прилип к нёбу.

А между мной и этой водой, между мной и спасительным выходом, прямо посреди лощины из песка вырастали камни.

Огромные, грубо отёсанные плиты, поставленные торчком по широкому кругу. Кто-то здорово надорвался, вкапывая их в этот мёртвый грунт сотни, а может, и тысячи лет назад. Таких исполинских, давящих сооружений не встретишь в нашей уютной реальности, даже там, где первые Врата когда-то вспороли небо над восточными областями и выплюнули в мир первородную жуть. Эти камни дышали древностью и чужой, равнодушной силой.

А в самой середине этого каменного кольца темнела высокая чёрная громада на двух толстенных опорах, с длинной поперечной балкой наверху. С балки на толстых железных цепях свисало что-то широкое и плоское.

Я уже видел эту штуку. Видел её выбитой на пыльных стенах. Во дворе семи входов, в старом доме-храме. Только там, на стене, она была мёртвой картинкой, плоским барельефом, тупой страшилкой для дураков, и я в неё, конечно же, не верил. Я вообще мало во что верю, пока оно не попытается меня сожрать.

А тут эта хреновина стояла живьём. Огромная, чёрная, до блеска отполированная ветрами.

– Весы, – сказал я хрипло. И снова сплюнул, потому что во рту пересохло так, что трескались губы. – Те самые. Стоят прямо на нашей дороге. Какая прелесть.

– Обойти, – сказала Сандра. Это был не вопрос. Это была тихая, отчаянная просьба слепого человека, который чует смерть лучше зрячих.

Я послушно повёл взглядом влево, потом вправо, вглядываясь в рельеф. По обе стороны от каменного круга чёрный, как сажа, песок уходил в сплошную, непроглядную темноту – туда, куда даже яростный синий отблеск молний не доставал. Я прислушался к себе. К тому слабому, побочному дару, который всегда жил во мне. Мои дёсны молчали. Вкуса не было. Воды там, в темноте, не было. Ни капли. Ни справа, ни слева, на много привалов вокруг лежала абсолютная, мёртвая сушь. Вода была только впереди, под молниями, строго за этими каменными воротами.

Дар воды у меня хоть и дрянной, хоть и слабый, годится только грязь в лужах искать, но в одном он никогда не врёт: он точно знает, где мокро, а где ты сдохнешь от жажды через час.

– Нельзя их обойти, – сказал я, и собственный голос показался мне чужим. – Воды по бокам нет. Совсем. Только прямо за ними. Пойдём в обход – ляжем в песок сухими.

Сзади, в непроглядной черноте, сухо хрустнул песок под чьим-то тяжёлым сапогом. Далеко. Но уже значительно ближе, чем минуту назад. Эрик не бежал, он шёл по нашему следу, как мясник идёт к привязанному телёнку.

Опять насквозь. Третий раз за этот бесконечный день мне предлагают пройти насквозь, через чужие ворота, по чужим, больным правилам. Сперва был мёртвый строй, потом тот жуткий учётчик с его каменной амбарной книгой, теперь вот это архитектурное уродство. У этой стороны мира была одна любимая, невероятно смешная шутка: всё самое лучшее, всё спасительное она держала за крепко запертой дверью, а ключ от этой двери требовала вырезать ножом из тебя самого.

– Ариана, – сказал я напряжённо, не оборачиваясь, не спуская глаз с чёрной балки. – Ты про эту древнюю дрянь знаешь гораздо больше меня. Вы же в своём доме любили читать старые сказки. Говори быстро. Что они делают. Зачем они тут стоят.

Она заговорила сразу. Умница, не стала растекаться слезами и причитать.

– Это суд. У нас в старых фолиантах его называли судом духов. – Голос у неё подрагивал, как натянутая струна, но слова шли ровно, выученно, как она всегда говорила про страшное: спрячь дрожь за аристократической вежливостью, вцепись в неё, и вроде как не так страшно. – Перо против сердца. Они кладут на одну чашу белое перо. Абсолютно лёгкое. А на другую чашу кладут тебя. Не твоё тело, Марк. Тело ничего не весит. Они кладут то, что у тебя внутри. То, что ты годами несёшь на себе и никому, никогда не показываешь.

– Вину, – сказал я, чувствуя, как внутри начинает растекаться неприятный, липкий холодок.

– Вину, – Ариана коротко кивнула, глядя на тёмные камни. – Ложь. Предательства. Всё тяжёлое, что тянет душу вниз. Если твоё сердце перевесит это перо – ты не пройдёшь. Врата закроются.

– А если не пройдёшь? Что тогда? Молнией шарахнет?

Она запнулась. Глянула на чёрную каменную громаду, на ту широкую плоскую чашу, что едва заметно покачивалась на толстых цепях под порывами сухого ветра, и тяжело сглотнула.

– Тогда тебя… снимают с весов. Совсем снимают. Помнишь того человека, под подолом твари? Вот так же. Это вторая смерть. Они не убивают тело, Марк. Они стирают. Будто тебя никогда и не было в этом мире.

Великолепно. Просто праздник какой-то.

Опять. Опять то же самое, мать их всех за ногу. Сегодня весь этот мёртвый мир как сговорился – куда ни ткнись, везде грозят одним и тем же. Не смертью. К смерти я привык, я с ней сплю в обнимку. Грозят тем, что хуже любой смерти, – вычеркнуть начисто, выскрести из бытия. Учётчик на переправе стирал мёртвых из памяти живых. Подол стирал сам след живого с песка. А эти монументальные каменные судьи, выходит, стирают человека прямо из мира, с потрохами, с костями и сердцем, если на этом сердце слишком много дерьма накопилось.

Я на секунду задумался, сколько дерьма накопилось лично у меня.

И мне стало физически нехорошо. Захотелось сесть прямо тут и дождаться Эрика.

– Перо вы пройдёте, – сказала Ариана быстро, горячо, будто прочла эти мысли у меня на грязном лице. – Ты вынес столько детей из пекла. Ты несёшь их имена на своей шее. Твоё сердце, Марк, оно…

– Не сочиняй, – грубо оборвал я её, не дав договорить эту благостную чушь. – Не знаешь ты, что у меня на сердце. Ни черта ты не знаешь.

Она осеклась и замолчала, прикусив губу.

Не знала. Никто из них не знал. В том-то и была вся паскудная беда. Я сам боялся туда заглядывать.

Сзади опять хрустнуло. Громче, отчётливее. Я резко обернулся. В густой темноте пустошей, на самой границе, куда добивал синий свет молний, шевельнулись плотные тени. Несколько фигур. Шли цепочкой, шаг в шаг, не торопясь, как идут уверенные в себе хозяева, которым некуда спешить. А куда им спешить? Их добыча всё равно зажата между ними и глухой стеной, бежать ей некуда. Я не различал лиц в этом мраке, но я безошибочно узнал походку первого – ровную, размеренную, вразвалочку. Походку крепкого, сытого человека в целой куртке, который сегодня плотно поел, вдоволь попил и теперь вышел на лёгкую вечернюю прогулку.

– Заходим в каменный круг, – сказал я, перехватывая рукоять кхопеша поудобнее. – Прямо сейчас. Живо. Пока он не подошёл на бросок.

– Марк, стой! – Ариана в отчаянии вцепилась мне в рукав обеими руками. – Туда нельзя просто так зайти, ты не понимаешь! Это суд, он тебя уничтожит…

– А оставаться тут, по-твоему, можно? – Я зло кивнул в шевелящуюся темноту. – Выбирай, принцесса. Каменные судьи впереди или Эрик с его мясниками сзади. Я лично предпочту судей. Они хотя бы молчат и не читают мораль.

И я, прихрамывая, первым шагнул в круг гигантских древних камней.

Внутри круга было тихо.

Это была не та тишина, что висела снаружи, – рваная, тревожная, наполненная хрустом чужих сапог, завыванием ветра и дальним мерным стуком колотушки за чёрной рекой. Здесь тишина была плотная, осязаемая, как толща воды. Воздух казался густым. Ветер гудел в торчащих каменных плитах низким, ровным, утробным гулом, и этот вибрирующий гул будто отрезал нас от всего живого, что осталось за камнями. Свист Эрика, шаги его своры, синий треск разрядов – всё мгновенно стало глуше, дальше, как со дна глубокой воды.

– Я ничего не слышу снаружи, – сказала Сандра. В её тихом голосе впервые за этот бесконечный день мелькнул не страх, а искреннее удивление. – Камни поют. Они всё глушат. Совсем всё.

– Хорошо, – коротко сказал я.

Хоть что-то в этой дыре было хорошо. Раз Сандра не слышит Эрика, то, скорее всего, и он теперь не слышит и не видит нас. Мы оказались в каменном мешке один на один с древним законом.

Я медленно подошёл к самим весам.

Вблизи эта конструкция давила ещё сильнее, казалась ещё громаднее. Глубокий чёрный камень, отполированный до зеркального блеска прикосновениями тысяч обречённых. Две вертикальные опоры, каждая толщиной в хороший столетний дуб, массивная поперечная балка высоко над головой, нависающая, как приговор. С этой балки на двух толстенных цепях свисали чаши.

Точнее, чаша.

Левая висела абсолютно целая – широкая, неглубокая каменная плошка. И в ней безмятежно лежало перо. Одно-единственное, ослепительно белое перо. Оно даже не шевелилось от ветра, хотя сквозняк гулял между камнями вовсю. Лежало себе, лёгкое, чистое, непорочное, как будто весь этот древний гул, вся эта разлитая в воздухе смерть были ему глубоко побоку.

А вот правой чаши не было.

С правой, почерневшей от времени цепи свисал жалкий обломок. Каменный край, отбитый кемто давно и предельно грубо. Сколы на этом обломке были заметно светлее остального монолита, словно кто-то в слепой, первобытной ярости лупил по чаше кувалдой, камнем, чем попало, пока не сшиб её к дьяволу. Глядя на эти неровные края, я вдруг вспомнил пыльный двор семи входов. Там, над всеми семью арками, тоже были выбиты весы. И у всех, у каждой из семи пар, правая чаша была точно так же отбита. И на стене в гиблом поле мёртвых – та же самая картина. Я тогда мельком подумал: ну совпадение, древний резчик схалтурил или камень обвалился от времени.

Хрена с два он схалтурил.

Кто-то целенаправленно сбивал эти чаши. Везде. Со всех весов, какие только были в этом проклятом мире. Сбивал нарочно, с лютой ненавистью.

Я стоял, тупо уставившись на этот обломок, обдуваемый плотным гудящим сквозняком, и до моего воспалённого мозга медленно доходило – почему.

Потому что на долбаную чашу можно что-нибудь положить. Понимаете? Если перед тобой висит пустая чаша – в неё всегда можно сунуть булыжник. Или насыпать горсть песка. Или кинуть серебро, золото… да что угодно тяжёлое, любую увесистую дрянь, лишь бы перевесить это чёртово перо. Лишь бы откупиться снаружи и не лезть внутрь самого себя. Люди столетиями приходили к этим весам, и кто-то – давно, в диком отчаянии, не желая платить суду тем, чем тут требуют платить, – начал сбивать правые чаши. Чтобы некуда было положить подмену. Чтобы обмануть безликий суд.

И от этого детского бунта суд стал только хуже. Во сто крат хуже.

Потому что теперь класть подмену, взятку или камень было физически некуда. Чаши нет – значит, и положить нечего. Никакие кошели больше не сработают. Остаёшься только ты, сияющее перо и эта пустая, покачивающаяся цепь. И весам теперь глубоко плевать, сколько у тебя золота или камней зажато в потном кулаке. Они теперь меряют не то барахло, что ты притащил с собой. Они меряют исключительно то, что ты есть.

– Умно, – сказал я чёрному камню, криво усмехнувшись. – Подло до зубовного скрежета, но умно.

Я всё-таки попробовал.

А как иначе? Человек, выросший в грязном приюте, вскормленный пинками и объедками, всегда сперва пробует систему обмануть, а думает и кается уже потом – это у нас вместо завтрака. Я подошёл вплотную, перенёс вес на здоровую ногу, занёс больную и решительно шагнул прямо под тяжёлую балку, в самую середину. Туда, где, по всей логике, и положено было стоять жалкому подсудимому.

Коромысло высоко наверху дрогнуло со скрипом, от которого заныли зубы.

Я почувствовал это движение всем телом – будто нечаянно встал на гнилую доску, перекинутую через бездонную яму, и эта доска предательски качнулась под моим весом. Белое перо в левой чаше осталось лежать не шелохнувшись. А вот правая цепь, пустая, с уродливым каменным обломком на конце, медленно пошла вниз. Меня с силой потянуло за ней. Не физическое тело – оно как раз крепко стояло на песке. Потянуло то, что пряталось внутри. Что-то холодное под рёбрами вдруг налилось расплавленным свинцом и неумолимо поволокло вниз, к земле, прямо на эту пустую, качающуюся цепь.

Перо стремительно взлетело вверх.

Лёгкое моё сердце, как же. Ждите. Оно перевесило сразу. С лёту. Будто там, под рёбрами, у меня был заботливо зашит холщовый мешок мокрого, слежавшегося песка.

– Перо вверху, – сказала Сандра ровным, безжизненным голосом. Она не видела, конечно, – она услышала, как натянулись и скрипнули старые цепи. – Это плохо, да?

– Это очень плохо, – хмуро согласился я, упираясь пятками в землю.

Я поспешно сунул свободную левую руку под грязную рубаху, к жёсткому кожаному шнурку на шее. Там, согреваясь от тела, висели четыре металлических номерка. Холодные, родные, обтёртые пальцами до зеркального блеска. Я лихорадочно подумал – а вдруг этим судьям нужна плата? Как тому безглазому учётчику на переправе? Вдруг достаточно кинуть на цепь жестяной номерок, расплатиться чужим именем, и они великодушно пропустят?

И тут же понял, что кидать-то некуда. Чаши-то нет. Обломок не удержит.

Я подумал про воду. Про последние жалкие девятнадцать глотков в бурдюке. Про мелкие серебряные кроны в кошеле на поясе. Вспомнил про старую костяную фишку, которую таскаю на себе с самых пелёнок, – ту самую потёртую фишку, что до одури напугала подол, заставила стирателя замереть как вкопанного и покорно отступить во мрак. У стражей этот знак работал безотказно. Стражи пустошей его помнили и боялись. Может, и эти судьи…

Я судорожно нащупал фишку под слоями ткани, крепко сжал её в потном кулаке и выставил руку вперёд – глупо, нелепо, как уличный нищий, с надеждой протягивающий медяк прохожему.

Ничего. Ни малейшего эффекта.

Коромысло весов даже не дрогнуло. Перо как висело высоко вверху, издеваясь надо мной своей белизной, так и висело. Судьям – если они тут вообще были, эти безликие, незримые сущности, что холодно глядели на меня из выбитого в монолитных плитах камня, – на мою костяную фишку было глубоко плевать. Знак открывал двери только у тех, кто стоит на пороге и сторожит проход. А эти не сторожили. Эти, мать их, судили. И знаку моего происхождения, кем бы я там ни был по крови, перед их лицом цена была ровно та же, что и всем остальным побрякушкам: абсолютно никакая.

Старые, проверенные ключи не подходили. Ни один из них.

И тогда, отчаявшись, я полез за тьмой.

Сделал это не думая, на одних инстинктах, по укоренившейся привычке. Тьма у меня всегда была самым распоследним доводом, аргументом для тех случаев, когда всё остальное уже не брало. Я потянулся к ней – к той ледяной, послушной черноте, что клубилась под рёбрами, что копилась во мне на протяжении двухсот мучительных шагов по пустоши. И попробовал… не накрыть их. Накрытие тут было ни к чему, слепому ясно – прятаться в тени не от кого, судьи смотрят внутрь. Я попробовал сделать совсем другое.

Я попробовал снять вес.

Сам не знаю, как до этого додумался. Весы же про вес, верно? Это их суть. Значит, и взять их надо именно весом. Я нащупал своей внутренней тьмой то чугунное, тяжёлое нечто, что неотвратимо тянуло меня вниз, к пустой цепи, – и навалился на него всей этой темнотой. Попробовал приподнять, облегчить, как работяга подсовывает деревянный рычаг под неподъёмный валун, чтобы тот на секунду стал легче.

И тьма, к моему изумлению, откликнулась.

Вот что было по-настоящему странно и пугающе. Она поняла, чего я от неё хочу. Она пробовала – неуклюже, ворочаясь впервые, – взять то, чего я никогда раньше у неё не просил. Вес. Придавить или приподнять. Будто у неё в бездонном запасе был припрятан и такой грязный фокус, я раньше не догадывался его позвать. По моей взмокшей спине пробежало знакомое тепло, жутковатое, почти сладкое в своей покорности, – тьма всегда искренне радовалась, когда я просил её о чём-то новом.

Но белое перо не шелохнулось.

Сердце как тянуло меня вниз, в могилу, так и тянуло. Моя тьма впустую ворочала пустоту, надрываясь, силилась поддеть мою вину, как грузчик мешок, – а каменным весам было абсолютно всё равно. Они мерили не фунты и не унции. Они мерили не физический вес тела, не вес вызванной тьмы, не вес зажатого в кулаке камня. Они мерили чистую, кристальную правду. А правду никакой тьмой не приподнимешь и не придавишь – она весит ровно столько, сколько весит, ни на ползолотника меньше.

Я с глухим стоном отпустил тьму. Тяжело дыша, опираясь на кхопеш. Зря потратил половину скудного запаса сил и дыхания и узнал ровно одну вещь: моя карманная темнота, оказывается, умеет играть с весом. Где-нибудь потом, в другой драке, это наверняка ещё пригодится. Но здесь и сейчас – нет.

– Не выходит, – сказал я вслух, вытирая пот со лба. Сказал больше самому себе, чем испуганным девчонкам. – Их не обмануть. Ни откупом, ни фокусами с тьмой, ничем. Они жрут только то, что просят.

– Я же говорила, – тихо, обречённо отозвалась Ариана из-за моей спины. – Каждый платит только своим. За себя.

Своим. Я уже начинал искренне, до костей, ненавидеть это правильное слово.

А потом весы выбрали сами.

Мёртвая хватка давления подо мной вдруг отпустила. Коромысло наверху выровнялось с мерзким скрипом, сбросило меня, резко потеряв интерес к такой мелкой сошке. На короткий, глупый миг я даже обрадовался, идиот. Решил, что пронесло. А потом услышал, как Ариана коротко, страшно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Её с силой потянуло вперёд.

Не случайным порывом ветра. Не грубой человеческой рукой. Её повело к чёрным весам так, как ведёт пьяного или парализованного человека, когда у него отнялись ноги и кто-то огромный, невидимый безжалостно тащит его за грудки. Она упёрлась было хрупкими ногами в песок, дёрнулась назад всем телом – и не смогла. Шагнула. Ещё шагнула. Встала прямо под балку, на то самое место, где только что потел я.

И каменное коромысло рухнуло.

Сразу, стремительно, без всякой раскачки. Правая толстая цепь с обломком ухнула вниз, едва не чиркнув по земле, а белое перо взлетело к самой балке с такой скоростью, что я испугался – улетит во мрак. Ариану мгновенно согнуло пополам. Она сдавленно вскрикнула и схватилась за грудь обеими руками, будто ей прямо под хрупкие рёбра всадили мясницкий крюк и тянут, тянут вниз, к этой проклятой пустой цепи, намотав кишки на лебёдку.

– Ариана!

Я рванулся к ней, забыв про осторожность. Раненое бедро снова взвыло дикой болью, я зарычал сквозь зубы, но дошёл. Схватил её за худые, вздрагивающие плечи, рванул на себя, потащил назад, прочь из-под этой страшной балки.

Она не сдвинулась ни на дюйм.

То есть плечи её я крепко держал, тело я изо всех сил тянул назад, упираясь сапогами в песок, – а её саму не пускало. Будто я пытался вытянуть вбитый в скалу железный столб. То невероятно тяжёлое, что годами гнило у неё внутри, намертво приросло к цепи, и оторвать его моими человеческими руками было физически невозможно.

– Не надо, – выдавила она сквозь зубы, задыхаясь. Лицо у неё стало серым, грязным от пота, губы крупно дрожали. – Не тяни, Марк. Это… бесполезно. Это моё. Только моё. Я знала. Я всегда знала, что ни за что не пройду.

– Что ты знала? – Я не отпускал её плеч, пытаясь перекричать гул камней. – Какого беса ты знала, дура?!

И тут в густой темноте под весами, там, куда с лязгом ушла пустая чаша, что-то шевельнулось.

Я не сразу понял, что это. Сперва решил – просто тень от молний легла криво. Потом разглядел отчётливо: чёрный песок под опущенной цепью пошёл мелкой рябью, запузырился, как тёмная вода, по которой кто-то огромный и голодный плывёт снизу, из глубины. Поднималось оттуда. Широкое, абсолютно плоское и пугающе беззвучное. И от этого контура тянуло той же самой стылой, вымораживающей внутренности пустотой, что не так давно тянуло от подола, от учётчика у реки, от всей этой здешней поганой породы, которая не марается честным убийством в бою – она съедает заживо, стирает тебя в пыль.

Пожиратель. Палач весов. Тот, кто приходит и берёт слишком тяжёлое сердце, когда перо взлетело вверх. Родня подолу, я это нутром, кожей почуял, – та же самая омерзительная порода безликих уборщиков, что безмолвно подъедают остатки за древним судом.

И он медленно, неотвратимо шёл за Арианой.

– Говори! – Я в отчаянии тряхнул её так, что у неё клацнули зубы. Время кончалось, утекало сквозь пальцы, я это чувствовал каждой клеткой: спиной, ноющим бедром, волосами на затылке – всем. – Что у тебя на сердце такого тяжёлого?! Быстро говори!

– Не могу, – простонала она, зажмурившись в ожидании удара.

– Можешь. Ты всё можешь. Говори, выплюнь это, или эта дрянь прямо сейчас тебя сожрёт!

– Я не могу это сказать вслух! – крикнула она, и её красивый, поставленный голос сорвался, дал петуха. Впервые за всё время нашего знакомства я слышал, чтоб благородная Ариана Сольвей кричала. По-настоящему, дико, без всякой своей надёжной вежливости. – Ты не понимаешь, Марк! Я ни разу в жизни этого не говорила! Никому! Даже себе боялась!

И тут до меня окончательно дошло.

Дошло так, как всегда доходит самое скверное и непоправимое, – снизу, из живота, поднимаясь к горлу ледяной, тошнотворной волной. Весы никогда не отпустят за гордое молчание. Чаши нет – подсунуть золото нечего. Силой не оторвать – я уже пробовал, чуть руки не вырвал. Тьмой не приподнять – проваливается. Эту проклятую цепь можно перетянуть обратно только одним способом: выложить на неё то самое тяжёлое. Назвать это вслух. Вытащить из-под собственных рёбер грязное, кровоточащее и положить на каменные весы голым, под свет молний.

А пока ты не назвал свою тайну – оно весит. Висит на тебе невидимым мешком мокрого песка и неумолимо тянет вниз, прямо в пасть к надвигающемуся пожирателю.

Правду облегчает не то, что ты её мужественно несёшь молча. А то, что ты нашёл в себе силы выплюнуть её вслух.

Ариана не могла. Я ясно видел её лицо – она не упрямилась из гордости, не ломалась для вида. Она физически не могла. То, что она прятала всю свою жизнь под выученной, вежливой улыбкой наследницы старого дома, приросло к ней насмерть, пустило корни в органы. И вырвать это из себя на потеху пустошам ей было во сто крат страшнее, чем просто молча умереть. Знал я таких людей в приюте. Да что там, я и по себе это прекрасно знал.

И тогда я окончательно понял, что придётся первым лезть мне.

Не за неё лезть – за неё расплатиться нельзя, каждый платит исключительно своим дерьмом, это я уже намертво усвоил на собственной шкуре. А полезть, чтобы просто показать. Чтобы она своими глазами увидела: это возможно. Можно запустить руку глубоко под рёбра, достать оттуда самое чёрное, самое стыдное, назвать его вслух при живых людях – и, чёрт возьми, не сдохнуть от этого на месте.

Я полез под рубаху, но на этот раз не за спасительным номерком. Я полез гораздо глубже. Туда, в самый тёмный угол души, где у меня лежало то, в чём я не рисковал признаваться даже самому себе тёмными ночами. Не то что этим девчонкам.

Я решительно отпустил её и шагнул обратно под балку. Сам. Добровольно. Коромысло немедленно радостно качнулось, и та же невидимая тяжесть с силой потянула меня вниз.

– Ладно, – сказал я. Громко. Так, чтобы эхо ударилось о камни. В гудящий монолит, в безликих судей, в чёрное, разорванное молниями небо. – Ладно. Слушайте, ублюдки. Раз вам так надо – слушайте.

Я сглотнул ком в горле. Было страшно. До тошноты.

– Я собираю мёртвых, – начал я, и горло сразу стянуло спазмом, словно на шее затянулась удавка. – Жестяные номерки. Ношу их связкой на шее, помню каждое лицо, говорю всем направо и налево, что делаю это потому, что больше некому. Что я добрый. Что я их единственный верный сторож.

Белое перо чуть дрогнуло в левой чаше. Самую малость. Камни слушали.

– Враньё, – я заставил себя смотреть прямо перед собой. – То есть не всё из этого враньё. Но это не вся правда. А правда вот какая, судьи. Час назад я отдал одного из них. Шестьдесят восьмого номера. Своими собственными руками снял его номерок с шеи и положил клювастой твари-учётчику на каменный стол, чтобы нас троих пропустили через реку. И этого парня не стало. Совсем. Я даже имени его не помню теперь, кто он был, как выглядел. И знаете что самое паршивое? – Мой голос сел до хрипа, царапая глотку. – Я ведь выбрал самого чужого. Холодно, расчётливо выбрал. По уму. Того, кого мне меньше всего в этой жизни жалко. Я стоял там и прикидывал в уме, кем из своих мертвецов мне обойдётся дешевле заплатить. Как торгаш-лавочник, торгующийся за кусок гнилой рыбы.

Цепь подо мной чуть-чуть подобралась, натянулась струной. Перо пошло вниз. Едва заметно, на пару дюймов.

Я набрал в грудь спёртого воздуха. Дальше было хуже. Дальше было то самое, чего я и вправду не говорил вслух никогда. Ни Сандре, ни Ариане, ни одной живой душе.