Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 68 страниц)

– Сандра! – я резко сел, напрочь забыв про сломанные рёбра. Боль полыхнула, но ушла на второй план. – Слышала? – Слышу. – Она уже не спала, даже не лежала. Голос её прозвучал натянуто, как тетива, он был устремлён куда-то в глухую стену, в слепую ночь. – Но я не про свист. А про то, что началось после него. Они уходят, Марк. – Кто уходит? – Те, что сидели внизу. У самой черты. – Она напряжённо водила головой из стороны в сторону, следя за чем-то, чего я не мог ни услышать, ни увидеть. – Снялись. Все разом. Глина у провала больше не шуршит, и внизу абсолютно молчит – они ушли с камня. Спустились на песок. И пошли дальше. – Пауза, и затем тихо, с нескрываемым недоверием: – Туда, где только что свистнули.

Я не мог в это поверить. Три долгие, сводящие с ума ночи они непрерывно держали нас в осаде в этой каменной коробке. Терпеливо ждали, пока мы окончательно сядем и высохнем до состояния древнего жильца, с которого я снял резец. А тут вдруг поднялись все девять оставшихся тварей и покорно потекли на чей-то далёкий свист. Разом. Без своей обычной звериной оглядки и хитрости.

– Их кто-то увёл, – сказал я вслух, скорее для самого себя, пытаясь осознать масштаб происходящего. – Их кто-то позвал, – жёстко поправила Сандра, не поворачивая головы. – И они покорно пошли. Я сидел и напряжённо вслушивался в давящую тишину, в которой больше не было угрозы от девяти жёлтых пар глаз. Впервые за эти три кошмарные ночи наш камень никто не сторожил. Лезь в узкий лаз, спокойно выходи за порог, иди куда вздумается – дорога наружу открылась сама собой. Я почти обрадовался этому факту и тут же осёкся, как от тяжелой пощечины. Эту дорогу открыл не я. Её открыл тот неизвестный ублюдок, который только что свистнул. Тварей с нашего камня снял чужой человек, и снял он их вовсе не затем, что вдруг пожалел троих измученных приютских в каменном мешке. Затем, что эти твари ему зачем-то срочно понадобились в другом месте. Или, что гораздо хуже, мы понадобились.

Ариана проснулась от наших приглушённых голосов. Я услышал, как она резко села во тьме, замерла, пытаясь поймать то же самое, что уже уловила Сандра. А потом произнесла – очень тихо, не нам, а куда-то в пустоту стены, и в её осипшем голосе явно проступила старая, тяжёлая память её прошлой богатой жизни: – Именно так со следа обычно снимают гончую свору. – И добавила ещё тише, почти неразличимым шёпотом: – Это псарня. Кто-то одним свистом уверенно сводит зверьё с поля. По-нашему, по-домашнему.

Проклятая тьма у меня под левой рукой всё ещё помнила чужое, обжигающее тепло. Снаружи, в этих мёртвых песках, кто-то живой и уверенный в себе свистел в два пальца – и дикие местные кошмары покорно шли на его свист, как выдрессированные шавки, по всем правилам псарной науки старших домов. Три ночи нас непрерывно стерегли твари сами по себе. Теперь у них неожиданно объявился настоящий хозяин, и свистел этот хозяин по-домашнему. Наша осада закончилась. Но вместо неё пришло нечто гораздо, гораздо худшее.

Глава 23. Ватага

Левая кисть, правое предплечье, рёбра, левое колено – я лежал на неровном, вымораживающем спину каменном полу и перебирал свои болячки, как старые затёртые чётки. Заняться в этой чёртовой базальтовой могиле было решительно нечем, кроме как слушать собственное хриплое дыхание и оценивать нанесённый тварями ущерб. Левая кисть распухла до размеров добротного свиного окорока, пальцы налились дурной, пульсирующей тёмной кровью, стали похожи на толстые сардельки и гнуться отказывались наотрез. Кожа на них натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет от малейшего прикосновения. Правое предплечье саднило тягучей, изматывающей болью: там когти твари, отдалённо напоминающей результат порочной связи матёрого волка и ржавой циркулярной пилы, вскрыли жёсткое сукно казённой куртки заодно с мясом, оставив длинную рваную борозду от локтя до запястья. Теперь там стягивалась плотная, горячая, пахнущая сукровицей корка, грозившая лопнуть и закровоточить при каждом неверном движении. Рёбра при попытке вздохнуть чуть глубже отзывались так, словно под самое сердце мне вгоняли толстый раскалённый гвоздь – отличное, доходчивое напоминание о том, что дышать полной грудью в областях вообще крайне вредно для здоровья. Ну а разбитое колено просто монотонно ныло. Глухо, безостановочно, как выживший из ума дед, бормочущий проклятия себе под нос в тёмном углу.

Прекрасный набор. Идеальная комплектация. С таким шикарным букетом только на балы к губернатору ездить, шампанское пить.

Твари ушли. Девять штук, сидевших под нашим охранным камнем третьи сутки подряд, царапавших когтями невидимую границу и пускавших густую вонючую слюну в ожидании, пока наша защита погаснет. Мы торчали в этой тесной каменной кишке втроём, заваленные обломками скалы, при трёх жалких глотках воняющей болотной тиной воды на дне жестяной фляги и совершенно пустых ладонях. И ждали, какую ещё дрянь нам теперь принесёт ночь. В областях ни одна милость не даётся даром, эту нехитрую науку я вызубрил крепко, до шрамов. Свистун, снявший с нас осаду полчаса назад каким-то немыслимым чудом, сейчас молчал, но я печёнкой чуял: он обязательно придёт за своей платой. Эта мёртвая степь ничего не делает просто так, по доброте душевной. Если тебя не сожрали сегодня, значит, ты понадобился кому-то более сильному и живому для куда более хитрой, грязной затеи.

Принесло на исходе того же бесконечного «утра». Свет по эту сторону врат никогда не менялся, постоянно оставаясь либо мутной серой взвесью, либо непроглядным угольным мраком, но тело, упрямо державшееся за старые привычки реальности, подсказывало: сейчас рассвет. Тот самый зябкий, промозглый, мерзкий час, когда холод пробирает сквозь дыры в одежде прямо до костей, заставляя зубы выбивать мелкую дробь, а суставы – скрипеть от каждого движения.

– Идут, – сказала Сандра. Голос ровный, как натянутая струна арбалета, ни единой капли дрожи.

Она сидела у проёма, который мы, обдирая ногти в мясо, завалили тяжёлыми обломками базальта, оставив лишь узкую, кривую щель для воздуха. Сидела, чуть склонив голову к правому плечу, почти касаясь худым виском неровного ледяного камня. Глаза её были открыты, но смотрели в никуда, в слепую пустоту. Слепота была её несокрушимым щитом и её личным, безошибочным радаром. Там, где мы до рези в глазах пялились в густую темноту, силясь выхватить хоть смазанный контур опасности, она просто слушала мир. Читала его по звукам, как открытую книгу.

– Не твари. Люди. – Она выдала это так буднично и спокойно, словно мы сидели в светлом трактире за дубовым столом и ждали подавальщицу с кружками горячего сбитня.

– Уверена? – Я осторожно подался вперёд, стиснув зубы, чтобы не застонать от рези в боку, стараясь не скрипеть задубевшими подошвами сапог по крошеву.

– Шаги. Дыхание. – Она помолчала, едва заметно шевеля бледными губами – считала. Её осунувшееся лицо оставалось бесстрастным, как алебастровая посмертная маска. Я почти видел, как в её голове вычерчивается точная, безупречная карта звуков. – Четверо. На ногах, в сапогах. Подошвы твёрдые, не мягкие лапы, тяжело бьют по камню. Значит, шуршащий песок закончился. Один припадает на правую ступню – шаг чуть короче, удар пятки заметно тяжелее остальных. Дышат тяжело, с хрипом. Либо тащили на горбу тяжесть, либо очень быстро шли маршем.

Она на мгновение замерла. В давящей тишине каменного мешка было отчётливо слышно, как гулко колотится о рёбра моё собственное сердце. А затем её голос стал тише, утратив свою математическую ледяную уверенность. В нём прорезалась нота глубокого, почти суеверного удивления:

– Живые, Марк. Эти дышат.

Живые.

В этой чёрной мёртвой степи, где само время давно сгнило и рассыпалось прахом, одно это слово грело и пугало разом. Твари были понятны до тошнотворного омерзения: тьма всегда ходит на звук, свет её гонит прочь, запах свежей крови её манит. Это простые, дубовые, надёжные законы. Замри, не дыши, спрячься за охранный огонь, крепче перетяни рваную рану тряпкой – и у тебя есть шанс протянуть ещё один чёртов день. Но с живыми людьми так гладко не бывало никогда. Зверь всегда хотел одного – твоего тёплого мяса на ужин. Чего хотел этот человек, кто шёл к нам сейчас на четырёх парах ног, чеканя шаг тяжёлыми окованными сапогами по базальту, я ещё не знал. И именно оттого боялся его сейчас в сотню раз больше, чем тех девятерых клыкастых ублюдков под нашим камнем. Тварь не заставит тебя идти по минному полю первым, проверяя дорогу. Тварь не ударит в спину ржавым ножом, пока ты спишь, просто ради того, чтобы снять с твоего трупа более-менее целую куртку или забрать глоток воды.

Я подобрал копьё здоровой правой рукой. Кусок криво заточенной рессоры, намертво примотанный проволокой к корявому древку – смешное, жалкое оружие против тех, кто умеет выживать в областях, но встречать гостей с совершенно пустыми руками было бы совсем уж дурным тоном. Я перенёс вес на левую ступню, чтобы не тревожить разбитое правое колено, с трудом встал, прижавшись лопатками к холодной шершавой стене сбоку от входа, чтоб меня не было видно с порога, и повернул голову.

Молча кивнул Ариане в темноту: к лазу.

В самой глубине нашей сырой норы, куда почти не доходил воздух, зиял узкий, неровный чёрный провал, уходящий глубоко в брюхо каменной гряды. Мы туда не совались, оттуда тянуло старой, вековой могильной гнилью, но сейчас выбирать не приходилось. Ариана всё поняла без лишних слов. Ни прерывистого вздоха, ни ненужного вопроса, ни мелкой дрожи страха. В ней было слишком много старой аристократической крови, чтобы суетиться по пустякам. Она бесшумно отползла от стены, уверенно нащупала плечо Сандры, увела её за собой в кромешный мрак. Если эти четверо пришли по нашу душу, чтобы пустить нам кровь, пусть хоть одна дорога останется за спиной открытой. Я задержу их в узком проходе. На минуту-другую моей разбитой туши должно хватить, чтобы девчонки ушли в лабиринты глубже.

Шаги стихли у самого порога. Там, где кончался предательский, шуршащий, как битое бутылочное стекло, чёрный песок и начинался твёрдый, надёжный камень, за который твари обычно не суются, боясь в кровь содрать нежные подушечки лап, остановились и люди. Тоже знали черту. Опытные ребята. Тёртые. Не зелёные новички, которых степь пережёвывает и выплёвывает в первые же сутки.

– Эй, в доме.

Голос мужской. Молодой, лет двадцать с небольшим, не больше моего. Спокойный, не сорванный истеричным криком, ровный. Голос матёрого бойца, привыкшего стоять на ногах твёрдо и знающего, что его будут слушать без пререканий.

– Живые там?

Я не ответил. Я сжал челюсти так, что скрипнула зубная эмаль, и ещё крепче вцепился потными пальцами в древко копья, ожидая, когда в щель просунется чадящий факел или чужая голова. Мог быть и не человек. Степь была той ещё сукой, она умела подкидывать гнусные трюки, от которых мгновенно седели волосы. Она крала у нас голоса убитых, виртуозно лепила из пустого эха знакомые до боли интонации, заставляла слышать мёртвых друзей, зовущих на помощь во мраке. Я давно зарёкся верить любому звуку из темноты, пока говорящий не докажет, что дышит живыми лёгкими и помнит реальность.

– Молчите – дело ваше, – сказал голос, выждав долгую, тягучую минуту. Он не ломился в камни с криками, не угрожал расправой. Сухая, деловая констатация факта. – Тогда слушайте, как у нас заведено. Я сейчас скажу слово. Вы повторять за мной не будете. Вы ответите своим – таким, какого тут отродясь не звучало. Подберёте чужое, степное, заёмное – развернёмся и уйдём, а вход наглухо подопрём камнями снаружи. Понятно говорю?

У меня по спине, вдоль всего позвоночника, прокатило мелким, колючим ледяным холодом. Не от его смешной угрозы запереть нас тут – от того, что эти чужие, кем бы они ни были, выучили то же самое, что и мы. Дошли до той же кровавой истины своим умом. Слово в слово моё собственное правило пятое: мёртвое носит только старое, спроси новое. Твари, подражатели, ходячие степные миражи – они умеют копаться в твоей памяти, они идеальные кривые зеркала. Но они не могут принести ничего из-за врат, ничего из нормального мира, потому что никогда там не были. Эти люди дошли до этого закона своей дорогой, набив свои собственные шишки. И теперь они придирчиво проверяли меня так, как я проверял бы их.

– Камень, – сказал голос за порогом. Бросил слово, как костяной кубик на сукно в пустоту. Ровно, без эмоций. – Твоё слово в ответ. Ну?

Я прикрыл воспалённые, слезящиеся от пыли глаза. Надо было дать то, чем здесь не воняло ни под каким соусом. Что-то настолько земное, пыльное, бытовое и настоящее, чтобы степь поперхнулась и сдохла от несварения.

– Мельница, – сказал я хрипло. Горло пересохло так, словно я наглотался толчёной стекловаты, голос прозвучал с отвратительным скрипом. Первое, что всплыло в воспалённой памяти: старая, покосившаяся лоденская мельница за мутной рекой, куда нас, вечно голодных приютских, регулярно гоняли таскать тяжеленные мешки. – Мокрая мука. Серые воробьи под стрехой дерутся за рассыпанное зерно. Запах прелого дерева. Скрип огромных жерновов.

За порогом помолчали. Я знал, чем они там заняты: они стоят и напряжённо слушают. Анализируют каждую интонацию. Было это слово или не было? Дышал ли говоривший, делал ли паузы на вдох, или цедил слова мёртвым, монотонным непрерывным потоком без воздуха, как слепленные степью куклы? Секунды тянулись густой, липкой чёрной смолой. Я перенёс вес на другую ступню, колено тут же отозвалось резкой тупой болью.

– Живой, – сказал голос с явным, нескрываемым удовлетворением. В нём прорезалось облегчение – нормальное, живое человеческое чувство. – Дышишь. Правильно. Теперь ты спрашивай, раз учёный. Я отвечу.

Я медленно облизнул потрескавшиеся в кровь губы, стирая шершавым языком въевшийся солёный пот и пыль. Я должен был спросить то, на что заёмный голос из ночных кошмаров не ответит, потому что ответа этого мёртвая степь ещё не знала. Вопрос, требующий железной логики здесь и сейчас.

– Сколько вас под порогом и кто из вас старший? – спросил я громче, вкладывая в голос всю ту кроху силы, что у меня осталась.

– Четверо здесь, старший – я, – без запинки, чётко, как солдат-срочник на плацу, ответил голос. – Эрик. Эрик Норд.

* * *

Норд.

Слово ударило под дых сильнее, чем древко копья. Я стоял в густой темноте, вжавшись в шершавый базальт, и физически чувствовал, как меняет цвет моё собственное прошлое, возвращаясь, чтобы ударить наотмашь. Я знал это имя. Знал ещё с эшелона. Тот самый бесконечно длинный, насквозь пропахший животным страхом, застарелой мочой и угольной гарью поезд, который вёз нас в этот персональный ад. Наследник старшего дома, лощёный, откормленный парень, которого везли не в вонючем, забитом людьми до отказа товарняке, как нас, номерных приютских сирот, а в отдельном классном вагоне. С мягкими бархатными полками, чистыми накрахмаленными простынями и специальным мясным пайком, от запаха которого у нас, жавшихся к щелям вагона, сводило желудки. Тот, кому сам пузатый смотритель сортировочной станции заискивающе кланялся и кивал, как ровне. Тот, кто на разнарядке в гулком, ледяном зале распределения ждал, что ему вручат дар выживания, как заслуженную награду за правильное происхождение и толщину отцовского кошелька, а не как брошенную бродячей собаке кость. Я видел его всего один раз – издали, через сотни немытых, испуганных стриженых голов на перроне.

А ещё я видел его родовой знак: косой клин и три коротких, глубоких реза над ним. На обледенелой стали головного вагона, в то первое морозное утро, когда мы окончательно поняли, что дороги назад в реальность нет и не будет. На остывшем кострище за разрушенным городом, где серая зола была ещё тёплой, а вокруг валялись обглоданные кости. На узкой тропе к полю мёртвых, глубоко выжженный калёным железом в твёрдом камне, смотрящий на пыльную дорогу, как надёжный указатель для своих. Всю дорогу, все эти кровавые бесконечные мили, за нами по пескам шёл этот чёртов уверенный знак. Я думал о нём ночами, когда зубы стучали от холода. Я ненавидел его. Я завидовал чёрной завистью тому, кто мог позволить себе роскошь оставлять заметные следы в мире, где любое внимание смерти подобно. И вот он наконец заговорил живым человеческим голосом, стоя в метре от моей каменной могилы.

– Тот самый Норд, – сказал я, кривя губы в мрачной усмешке, которой он во мраке видеть не мог. – С эшелона. Владелец личного вагона и чистых простыней.

– А ты приметливый. – В голосе Норда мелькнуло короткое, снисходительное одобрение, какое хозяин бросает полезной дворовой собаке за выученную команду. Не уважение равного бойца, нет. Холодная, расчётливая оценка качественного инструмента. – Из приютских, что ли. Номерных. Вас в общий вагон сажали, как сельдь в бочку, вповалку.

– Из них, – хмыкнул я сквозь зубы. – С самого дна бочки.

– И жив. – Голос Норда неуловимо изменился. Стал плотнее, тяжелее, барская снисходительность моментально испарилась. Он будто прикидывал меня на вес через толстую каменную стену. – Так глубоко забраться – и жив, да ещё не один. Это редкость. Это я уважаю.

Он помолчал, видимо, переглянувшись в полумраке со своими людьми. Я отчётливо услышал, как кто-то тихо кашлянул. И когда Норд заговорил снова, в его голос прибавилось откровенного, делового, почти коммерческого любопытства. Счетовод прикидывал выгоду.

– Как выжили-то? Приютский, без науки, без крепкого дома за спиной, без подробных карт и складов запасов – а живой, в этих проклятых песках, да ещё с обузой на ладонях. – Я услышал, как он нетерпеливо переступил с ноги на ступню, тяжёлый сапог с хрустом раздавил камешек. – Воду где брали? Тут на сто миль вокруг ни одной ямы порядочной, ни источника. Всё сухое, как старый порох. Песок да камни.

– Везло, – сказал я. Сухо. Коротко. Отрезал, как ножом.

– Везёт двужильным.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел решить, что разговор окончен.

– Считать в приюте учили? Тогда считай со мной. Человек без глотка ходит трое суток, на четвёртые ложится и больше не встаёт. Вы под этим камнем сидите третьи сутки, а до камня шли. И шёл ты не порожняком – с двумя девками, одна слепая. Казённая жестянка на поясе, я знаю, сколько в неё влезает: на троих её хватает на день ходу, и ни глотком больше.

Он говорил ровно, без нажима, будто зачитывал вслух чужую накладную.

– А ещё мои на подходе к гряде видели копаное место. В сухой ложбине, где сроду ничего не сочилось. Заглажено ладонью, сверху валун-меткой придавлено, а под валуном песок мокрый и слепни звенят столбом. Так копает тот, кто знает, где копать. Значит, воду ты по дороге берёшь, приютский.

Вот теперь мне стало по-настоящему худо. Он свёл приход с расходом, как сводят их в конторе при складе, и получил в остатке мою главную тайну. У меня был ответ на его вопрос. Я знал, где брать воду, как по капле выжимать её из холодных камней по утрам, как фильтровать через песок мутную, кишащую гадостью жижу. Но это была ещё одна вещь, которую категорически нельзя показывать чужакам – а их у меня со вчерашней ночи, после того как мы нашли слепую Сандру, и без того прибавилось сверх меры. Мои тайны – это моя жизнь, и делиться ею с наследником дома Норд я не планировал ни при каких обстоятельствах.

За порогом тихо, с металлическим лязгом чиркнуло. Зашаялось. Кто-то опытной рукой сдвинул железную заслонку над тлеющими углями в походной жаровне, и слабый, зловещий красный свет мазнул по гладкому камню у входа, пролился скудными струйками в щели нашей баррикады. Эрик показал себя нарочно, чтобы я чётко видел, с кем имею честь говорить. Чтобы визуально оценил колоссальную разницу потенциалов.

Я видел. Всмотрелся так, что заболели глаза.

В узкую, неровную щель между наваленными камнями мне открылась картина, от которой невольно свело челюсти и засосало под ложечкой. Парень на голову выше меня, стоит ровно, уверенно расправив широкие плечи, надёжно упираясь ногами в землю. В крепкой, добротной казённой куртке – не рваной в клочья, не штопаной кусками проволоки, как моя, а целой, перетянутой широким кожаным ремнём поверх. Лицо в тусклом красном свете углей чистое, спокойное. Скулы не торчат обтянутыми пергаментной кожей ножами, щёки не запали в пустоту вечного голода. Этих кормили. И они ели досыта. У них был огонь, который они могли позволить себе зажечь посреди ночи, потому что точно знали, что не станут лёгкой добычей, потому что умели увести от него тварей.

Я быстро, цепким, оценивающим взглядом загнанного зверя оглядел и остальных, пока слабо горели угли, выхватывая детали из темноты. Позади Эрика стояли трое. Один пожилой, жилистый, сухой, как жердь, с лицом, дублёным ветрами, песком и чужой кровью. В мозолистых ладонях он профессионально держал короткое, тяжёлое копьё – не примитивную самоделку вроде моей, а настоящее, фабричное заводское оружие. И двое парней помоложе. У этих в ладонях были длинные шесты – не кривые пастушьи дубинки, а ровные, гладкие древки, густо окованные стальным металлом на концах. Такими страшными штуками держат на безопасном отдалении то, к чему категорически не хочется подходить вплотную, пока старший спокойно бьёт наверняка.

У всех четверых на поясах болтались тугие, плотно набитые узелки. Я пригляделся, щурясь от напряжения. Узелки были грубо скручены из рукавов. Из рукавов, споротых с чужих рубах. С казённых серых рубах, таких же безликих, как моя собственная. Мёртвые не потеют, им рукава ни к чему, а живым нужно в чём-то носить припасы.

Хорошо снаряжённый отряд. Сытый. Опасный. При свете огня, при настоящем оружии и при науке выживания.

А рядом с ними, по эту сторону холодной шершавой стены, были мы. Трое. Три оборванные, грязные тени о пустых руках, загнанные в угол, запертые в каменном мешке, с жалкими тремя глотками протухшей воды на всех. Расклад был до тошноты ясен.

Но внезапно один из тех парней, что стоял позади с длинным окованным шестом, показался мне до боли знакомым. Специфический угол наклона тяжёлой челюсти, привычка косолапить, ставя левую ногу чуть внутрь, неловкий, сутулый наклон правого плеча.

– Пит, – вырвалось у меня, я на секунду забыл про осторожность.

Один из парней вздрогнул, словно его наотмашь ударили по лицу, опустил боевой шест чуть ниже, едва не звякнув им о камень.

– Здорово, Марк, – голос Пита с лоденской мельницы предательски дрогнул. Он нервно переступил с ноги на ногу, и тяжёлый шест качнулся в его огромных руках.

Это был тот самый Пит. Тот тощий, вечно голодный мальчишка, что в вонючем, раскалённом вагоне эшелона выменял у меня кусок старого, пропахшего чесноком сала за наводку на мелкого воришку, кравшего наши пайки. Он похудел так, что казался полупрозрачным, зарос неопрятной, клочковатой грязной бородой, скулы вылезли наружу, окончательно превратив лицо в обтянутый жёлтой кожей череп. Но это был несомненно он.

– Я говорил, он живучий, – сказал Пит куда-то вбок, обращаясь к Эрику, словно то ли оправдываясь за своё знакомство с презренным номерным, то ли хвастаясь им. – Я ж говорил, помнишь? Из приютских кто и вылезет из этого кромешного дерьма, так этот. Зубами в чужое горло вцепится, кровью умоется, а вылезет на свет.

– Пит. – Я не сводил напряжённых глаз с металлических наконечников их шестов, считывая расстояние для удара сквозь щель. Но спросить было жизненно необходимо. Сведения в областях стоили дороже воды. – Из нашего эшелона ещё кто живой? Из лоденских, из приютских? Кого ещё не сожрали твари?

Пит нервно, судорожно сглотнул, скользнул испуганным собачьим взглядом по каменно-спокойному лицу Эрика – спросить ли позволения, не влетит ли по шее за лишнюю болтовню, – но всё-таки ответил, понизив голос до сиплого шёпота:

– Кто как… Нас по этой стороне раскидало поодиночке. Жуткое дело было, Марк, настоящая бойня. Крови по колено. Многие и до первого утра не дотянули. Кого Эрик нашёл на ногах, кто не свихнулся от страха – те при нём остались. Девятнадцать душ тогда набралось из наших.

Он сделал тяжёлую паузу. Вдохнул сухой, пыльный воздух, словно ему физически не хватало кислорода.

– Теперь пятнадцать.

Он мотнул головой в темноту, куда-то за спину, в ту сторону, где осталась глубокая яма, до которой был целый день тяжёлого, изматывающего хода по сыпучим пескам.

– Коул живой, гимназист, помнишь очкарика с книжками? Он у нас за грамотея теперь, зерно по стенам читает, маршруты вычисляет по звёздам. Зейделя… Зейделя схоронили позавчера. Других, кого помнишь…

Он не договорил. У него спазмом перехватило горло. Он просто пожал острыми костлявыми плечами и тоскливо отвёл взгляд. Степь категорически не любила, когда вслух перечисляли мёртвых. Имена привлекали внимание тех, кому лучше спать в темноте.

Я молчал, быстро переваривая услышанное. Девятнадцать он собрал из тех, кого случайно встретил на ногах. Сколько ещё народу из нашей огромной партии бродило сейчас по этой кромешной тьме в одиночку, пуская слюни и сходя с ума от ужаса? Сколько уже спало вечным сном где-то в песках, под обглоданными добела костями, не знал никто. А этих пятнадцать человек держало вместе не мифическое братство, не дружба и не любовь к ближнему. Их держало вместе единственное, что Эрик Норд умел дать, и что реально спасало от хаоса и неминуемой смерти, – жёсткий, безжалостный свод.

– Говорил, – ровно и веско произнёс Эрик, холодным лезвием прерывая наши с Питом переглядывания. Он произнёс это так, будто Пит и не отвлекался на лирические отступления, будто это была просто запланированная пауза в его собственной командирской речи. Он снова повернул лицо к проёму, ко мне. Красный свет жаровни выхватил его твёрдый волевой подбородок. – Вот что, Марк-приметливый. Ты копьё-то опусти, не маши им перед носом. Я к тебе не воевать пришёл. У меня своих дел по горло. Я пришёл с делом.

* * *

– Свистнул – это ты, – сказал я, констатируя очевидный факт. Это не был вопрос, это был подсчёт баланса. – Снял с нас осаду.

– Я. – Эрик не стал скромничать или ломаться, набивая себе цену. Он говорил уверенно, точно зная цену всем своим поступкам. – Девять штук сидели у вас под камнем третьи сутки. Я по дороге видел их свежие следы на пыли, видел, как они сужают круги. Решил поглядеть, кого они там так упорно, до одурения стерегут. Свистнул. Увёл их к сходу каменистой гряды, там, где скалы образуют глухой слепой тупик. Поставил на пустое место. Они и пошли за звуком, как миленькие комнатные собачки.

Он чуть наклонил голову, внимательно изучая мою реакцию сквозь каменную щель.

– Любопытно тебе, верно, как это делается? В приютах-то такому не учили.

Мне было любопытно. Жизненно, до дрожи в израненных руках любопытно. Но я молчал, не желая давать ему преимущество просящего, и он рассказал сам. Рассказал без всякой доброты – просто человеку, который что-то умеет делать действительно хорошо, всегда нестерпимо чешется это показать. Это особая гордыня здешних мёртвых мест.

– Никакого колдовства, приютский. Законы и повадки. Тварь идёт на любой живой шум – громкий, наглый, не таящийся. Ей плевать, кто именно шумит. Она не разбирает лиц, она разбирает свежее мясо. Свистни в два пальца, с переливом – она поднимет свою башку и пойдёт смотреть, что там за идиот решил подать голос. Дойдёт до места, где свистели, а там пусто. Никого нет, только чёрный ветер пыль гоняет. Она потопчется, понюхает песок, запутается в запахах и сядет ждать. Ты к той поре уже в другом месте свистишь. И она снова встаёт, покорно бредёт туда. Свисти да меняй место – и водишь их за собой, как тупую свору по следу. Только ноги быстрые нужны. Ну и нервы из железа.

– Дорого досталась наука? – спросил я, глядя прямо в его спокойные глаза.

По его лицу, по едва заметной тени, мелькнувшей на напряжённых скулах, было видно, что не даром. За такие уроки в областях платят не медью и не звонкими кронами. За них платят кусками живой плоти и литрами тёплой крови.

– Зейдель, – сказал Эрик ровно, без эмоций, словно зачитывал очередную строчку из амбарной книги расходов. – Был у нас такой. Он первый и додумался свистеть. Сообразительный был парень, на лету всё схватывал. Только забыл главное правило, которое сам же и вывел: свистнул – и сразу уходи. Не жди ни секунды. Свистнул раз, хорошо так, громко. А потом остался на месте – посмотреть, что выйдет, как они отреагируют на звук. Вышло.

Он не стал расписывать в деталях, как именно это вышло. Как омерзительно громко трещали кости и с каким звуком рвались сухожилия Зейделя, как он кричал, захлёбываясь собственной кровью, когда разъярённые твари навалились на него в темноте и начали рвать на куски. И я не стал спрашивать подробностей. Мы оба прекрасно знали, как это бывает. Знали, как быстро живой, мыслящий человек превращается в кусок растерзанного мяса, если допускает малейшую ошибку.

– Теперь свистим и уходим, – закончил Эрик, глядя куда-то сквозь меня в пустоту. – Зейделем заплачено сполна. Дёшево не отдам.

В густой темноте далеко за моей спиной послышался шорох. Ариана.

Я услышал, как она тихо поднялась с каменного пола, отпустив руку Сандры. Я кожей почувствовал лёгкий, колючий холодок от её движения. Она подошла ближе, встала рядом со мной, её хрупкое плечо почти коснулось моего. Её шаги были тихими, но удивительно тяжёлыми, полными скрытой, затаённой, кипящей силы. И голос её, когда она заговорила, резким ударом разрезав вязкую тишину, был ровный, звенящий и абсолютно ледяной. В нём звучала вековая ярость старой крови, которую не вытравить никаким голодом.

– Свору. Договаривай, Норд. На псарне моего деда так со следа снимали гончих. В два пальца, с долгим, характерным переливом.

Она сделала решительный шаг вперёд, выходя из моего укрытия прямо в красный отсвет жаровни с углями, намеренно подставляясь так, чтобы он её чётко увидел. Чтобы он разглядел каждую грязную деталь её унижения.

– Узнаёшь меня? – спросила она.

В первый раз за весь этот долгий, выматывающий нервы разговор Эрик Норд замолчал. Он молчал дольше, чем ему хотелось бы, дольше, чем позволял его статус непререкаемого вожака перед подчинёнными. Красный свет играл на его лице, отражаясь в расширившихся зрачках.

– Сольвей, – произнёс он наконец, и в его голосе причудливо смешалось искреннее удивление с чем-то очень похожим на брезгливую, высокомерную жалость. – Ариана. И ты жива.

Он оглядел её с ног до головы. Медленно, бесцеремонно, по-хозяйски оценивающе. Оглядел её когда-то дорогой, а теперь грязный, изодранный в клочья подол, посеревший от въевшейся пыли, её осунувшееся, заострившееся лицо, ввалившиеся от недоедания глаза, худые руки, перепачканные чёрной сажей и запёкшейся кровью. Оценил её так, словно перед ним стояла не девушка из высшего общества, а сломанная, вышедшая из моды вещь на дешёвой барахолке.