Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 68 страниц)

Глава 41. Охота на царя I

К утру у меня уже был план. Дрянной, конечно, сшитый гнилыми нитками, – но хороших на этой изнанке не раздают, и спасибо хоть на таком.

Мы отлежались за зубчатым гребнем целый привал – тридцать второй, если я ещё не окончательно сбился со счёту в этой проклятой тьме, – втиснувшись в неглубокую каменную щель. Туда не доставал ни мутный, подслеповатый взгляд из впадины, ни чужой рыщущий свет. Камень под лопатками был ледяным, он жадно вытягивал из тела последнее тепло, отчего мышцы сводило мелкой, паскудной дрожью. Я не спал. Сон вообще стал непозволительной роскошью для тех, кто ещё планирует проснуться с собственной головой на плечах, а не в чьей-нибудь утробе. Я лежал на спине, с силой вдавив затылок в шершавую породу, грыз жёсткую, как подошва, полоску завяленного мяса, от которой противно сводило челюсти, смотрел на царя внизу и думал. Думать, когда тебя вот-вот сожрут, – единственное, что у меня всегда получалось лучше, чем быстро бегать.

В лоб эту тварь было не взять. Это я отчётливо понял ещё вчера вечером, едва увидел шевелящуюся в сумерках тушу размером с хороший приютский барак. Втроём, с одним зазубренным кривым клинком, чужим слепящим светом и моей то и дело выдыхающейся тьмой, нам этого царя в жизни не одолеть. Он просто раздавит нас, не заметив, растопчет мимоходом, как я сам давеча раздавил ту пустую сброшенную клешню на входе в лощину. Значит, в лоб мы не лезем. Значит, делаем то, что делали всегда: берём его чистой подлостью, раз силой не вышли.

А подлость я глубоко уважаю. Подлость – честное, безотказное оружие тех, у кого нет силы. Главное оружие сирот, бродяг и всех, кого забыли позвать на праздник жизни.

И пока ночь, густая, как остывший кисель, медленно ползла над пустошами, я лежал на животе у края уступа, смотрел на царя и прилежно его учил. Так в приюте жадно учишь повадки нового надзирателя: по малейшему движению губ, по тяжёлому шагу в коридоре, по дыханию угадываешь, где у него слабое место, когда он в добром расположении духа, а когда лучше слиться со стеной и не отсвечивать. Тварь внизу была величиной с дом, обросла броней и шипами, а повадки – человеческие. Паскудно знакомые повадки ублюдка, получившего власть над теми, кто слабее.

Царь правил исключительно страхом. Это я понял быстро, ещё до того, как у меня окончательно онемели от ночного холода ноги. Сотни переростков разных мастей и размеров ползали по пологим склонам широкой впадины, копошились в чёрном песке, рыли норы, скрежетали жвалами, но ни один, даже самый тупой, голодный или безумный, не подходил к спящему хозяину ближе чем на полтора десятка шагов. Там, на песке, лежала невидимая черта, переступить которую не смел никто. Когда царь, ворочаясь в своём кошмарном сне, лишь чуть поводил гигантской клешнёй, ближние твари с паническим шорохом брызгали во все стороны, как рыжие тараканы от упавшего сапога. Они не служили ему из собачьей преданности. Они его смертельно, до дрожи в хитине боялись. А кого боятся – того обязательно рано или поздно сожрут, дай только слабину, дай только на миг оступиться. Я эту науку в приюте на старостах выучил накрепко, собственной шкурой и собственными переломанными рёбрами.

Один раз за ночь он подал голос – низкий, утробный, раскатистый гул, от которого даже наверху, в нашей спасительной щели, песок пошёл мелкой рябью, а у меня в деснах заныли корни зубов. Один из переростков, что в этот миг жадно возился с какой-то безымянной дохлятиной на самом краю невидимого круга, имел неосторожность замешкаться. Не успел убраться с дороги. Царь даже не проснулся толком. Он просто походя, вслепую смахнул его огромной клешнёй. Перешиб надвое, сухо, с тошнотворным треском лопающегося панциря, даже не глянув в ту сторону, и пополз дальше, тяжело переваливаясь на суставчатых лапах. А свои же твари, те самые, что секунду назад трусливо жались по тёмным углам, тут же с чавканьем набросились на ещё дергающиеся половинки и сожрали бывшего собрата в одну минуту. Торопясь, пихаясь острыми локтями и злобно щёлкая челюстями. Расходный материал. Дешёвое мясо, которое сегодня угодливо служит, а завтра идёт в корм.

Где-то я это уже видел. Вспомнить бы где. Ах да, везде. Устав, по которому слабый – это всего лишь сытный паёк для сильного, писан не нами и явно не сегодня. Эрик бы тут точно прижился. Дайте Эрику неделю – и он стал бы тут наместником, ходил бы важным шагом, раздавая подзатыльники и пересчитывая пайки.

– Сандра, – сказал я тихо, одними губами, когда она зябко зашевелилась рядом, пытаясь устроиться поудобнее на жёстком камне. – Помнишь шакала? Того самого, старого и облезлого, на которого я когда-то ставил капкан из битых горшков у западной стены приюта?

– Помню, – отозвалась она не сразу. Голос со сна был хриплый, надтреснутый от долгой жажды. – Ты тогда ещё чуть не сдох по дурости. Он раскусил твою умную приманку, обошёл горшки по дуге и сам на тебя пошёл со спины. Я тебе потом плечо ржавой иглой зашивала.

– Ну, теперь я умнее.

– Это вряд ли, – сказала она, не повышая голоса и не меняя интонации. Но я слышал по её выровнявшемуся дыханию – она уже не спит, сбросила оцепенение и внимательно слушает.

Идея была простая, прямая и грубая, как тычок под рёбра в тёмном переулке. Слева от гнезда, там, где выжженная ядовитая впадина вплотную смыкалась с отвесной скалистой грядой, я ещё на закате приметил расщелину – узкий, кривой каменный коридор, уходящий вглубь породы. Царь в него, может, и не пролез бы целиком при всём своём желании, но сунуть туда уродливую морду, бронированные клешни и переднюю треть массивной туши смог бы вполне. А прямо над устьем расщелины, словно в злую насмешку над законами тяжести, опасно нависал огромный козырёк. Чёртова тонна сплошного, монолитного камня, не меньше, держалась на честном слове, птичьем помёте да на паре растрескавшихся, истончившихся у основания опор. Я знаю камень. Я вырос на камнях. Камень всегда стонет туда, куда в итоге упадёт, – этому меня жестоко выучил ещё тот проклятый колодец с рухнувшей тяжёлой плитой, в самом начале нашего пути, когда я впервые на своей шкуре понял, что такое настоящий мрак. Опоры под козырьком были давно мертвы. Им не хватало лишь одного хорошего, правильного толчка.

Заманить царя в эту кишку. Подсунуть приманку, от которой он не сможет отказаться в своём сытом, неповоротливом величии, – густую кровь, страх, дрожь, живое вкусное тепло. Дождаться, пока он влезет мордой в самую глубь коридора, увязнет там в тесноте, пытаясь достать добычу. И уронить ему на бугристый, усаженный шипами хребет весь этот каменный козырёк.

Конечно, не убьёт. Такого исполина пара тонн камня не убьёт, даже не поцарапает толком его броневые, толщиной в палец плиты. Но придавит к земле, больно оглушит на пару минут, лишит подвижности и займёт делом. А пока он будет яростно выбираться из-под пыльного обвала, в слепой злобе реветь и крушить камень своими клешнями, мы трое тихо проскользнём низом, прижимаясь к дальней стенке впадины, прямо к проходу. Туда, где тянет свежей сыростью. К нашей воде. К спасительным синим молниям. К выходу из этой выгребной ямы.

– А приманка – это кто? – тихо, без выражения спросила Ариана со своего края щели. Она тоже не спала. Она вообще в последние дни спала до пугающего мало, просто лежала с открытыми глазами и смотрела в непроглядную темноту так, будто ждала оттуда старых, неприятных знакомых.

– Я, – сказал я, нащупывая на поясе затёртую рукоять кхопеша. – Кровь у меня уже течёт, далеко ходить не надо. Запах что надо, на весь кабак.

Никто не засмеялся. Шутки у меня в эти дни выходили всё хуже и хуже, словно чёрный песок плотно забился не только в горло, но и в голову, высушив всё веселье.

* * *

Готовились мы ещё добрых полпривала, и каждая тягучая минута этого ожидания стоила мне мотка нервов, безжалостно вытянутого прямо из жил.

Я начал спуск к расщелине по дальнему, более пологому краю впадины, строго держась мёртвых зон – тех узких полос глухого камня, где Сандра не могла расслышать под песком копошения мелких сторожей. Спускался долго, мучительно долго, дольше, чем хотелось бы любому человеку в здравом уме. Каждый свой шаг по хрустящему пустому хитину и мелкой осыпи я выверял, как опытный вор на чужом, хорошо охраняемом дворе. Дважды я намертво замирал, вжимаясь всем телом в холодную скалу, когда чёрный песок прямо подо мной начинал тихо, мерно вздыхать: внизу ворочался во сне очередной шипастый сторож. Я стоял на одной ноге, балансируя на краю, не дыша, чувствуя, как ледяной пот катится между лопаток, и ждал, пока тварь уляжется поглубже и песок снова замрёт. Один раз гладкое, безобидное на вид серое пятно внезапно поехало под подошвой – воронка, чёртова зыбучая воронка, – и я чудом отдёрнул ногу, чуть не сорвавшись вниз, в пасть к спящим гадам.

Сандра вела меня сверху, с безопасного гребня, короткими, едва уловимыми слухом щелчками языка: один сухой щелчок – стой, замри, умри на месте; два щелчка – иди, путь чист. Её острые уши были моими единственными надёжными глазами в этом проклятом, кишащем скрытой смертью песке, как это было всегда, с самого первого дня у колодца. Мы были связаны этой невидимой ниткой звуков куда крепче, чем любыми приютскими клятвами.

Сам козырёк вблизи держался даже лучше, чем я смел надеяться в своих самых смелых мечтах. Тонна щербатого, пористого камня упрямо лежала на двух растрескавшихся, истончённых опорах, и обе уже еле дышали, покрытые густой сеткой глубоких морщин. Я достал из-за голенища нож, предельно аккуратно расшатал клином, выточенным из обломка твёрдого хитина, одну опору – она подалась с тихим, сухим хрустом, от которого у меня болезненно ёкнуло сердце. Под вторую, более толстую, я бережно подложил рычаг – тяжёлый дверной брус, который я, как последний идиот, таскал с собой на горбу ещё с поля мёртвых домов. Дерево здесь, на изнанке, было на вес золота, оно было крепче иного железа и пахло старой смолой и пеплом. Камень теперь держался на двух предельно зыбких точках; выбей любую из них – и вся эта колоссальная масса породы ляжет в расщелину разом, с грохотом похоронив под собой всё, что там окажется. Свой деревянный рычаг я заклинил так, чтобы выдернуть его одним резким, сильным рывком за длинную ремённую петлю с расстояния в десять шагов, из безопасного укрытия. Старая, надёжная наука, вколоченная в меня ещё Михелем через Сандру долгими голодными вечерами на заднем дворе приюта: никогда не стой под тем, что собираешься уронить. И вторая наука, уже моя собственная, выстраданная на собственной шкуре в подворотнях: рой яму другому так, чтобы самому в неё случайно не лечь.

Кровь для приманки у меня, слава создателю, была своя – этого добра в моей жизни всегда хватало с лихвой. Я скрипнул зубами от предвкушения боли и разбередил грязную, пропитанную пылью повязку на правой голени, ту самую, что Ариана туго наложила мне вчера вечером, когда клешня царского переростка разодрала мне ногу. Острая боль дернула ногу, тёплая влага тут же пропитала ткань. Я сжал края раны немытыми пальцами, выдавил побольше свежей крови, и накапал густой бурой дорожкой прямо от широкого устья расщелины глубоко внутрь, к самому нависающему козырьку. Пусть идёт на свежий, сладкий запах. Пусть идёт на тепло. Пусть сунется, жирная, самоуверенная тварь.

Закончив грязное дело, я вытер руки о штаны, стёр холодный пот со лба, вернулся обратно к девчонкам наверх, тяжело, со свистом дыша, и мы в последний раз проговорили наш дрянной план: кто, куда и зачем бежит, когда начнётся ад.

Сандра вставала на слух – на самом высоком выступе гребня, откуда, как из ложи в дорогом театре, было слышно всю огромную впадину разом, каждый малейший шорох, каждое скрежетание жвал в глубоком песке. Ариана занимала позицию у дальней, погружённой во тьму стенки, готовая вести нас низом, когда обманутый царь увязнет в камне и поднимется густая пыль. Свет не зажигать ни при каких условиях, даже если песок начнёт проглатывать целиком. Об этом я сказал ей трижды, глядя прямо в её тёмные глаза, и трижды она коротко, рублено кивнула. Лицо у неё было бледное, как старый мел, губы упрямо сжаты в тонкую, злую нитку, а глаза мерцали в темноте тем самым внутренним светом, который она обещала пока держать при себе.

– А ты потом – сразу к нам, – сказала она вдруг, перехватив мой взгляд. Не попросила. Велела тоном, не терпящим никаких возражений. – Уронишь камень – и бегом. Не геройствуй, Марк. Не стой на краю и не любуйся, как оно красиво падает. Просто беги со всех ног.

– Я некрасиво геройствую, – буркнул я, поправляя съехавший ремень на поясе. – И любоваться там не на что. Камни да твари, ничего нового под этой чёрной луной.

Она не улыбнулась моей жалкой шутке. Только подалась вперёд и сжала на миг мой локоть своими холодными, тонкими пальцами – коротко, зло, по-своему. У жителей старых домов с высокими потолками это, видимо, означает «не вздумай сдохнуть у меня на глазах, придурок».

– Когда он влезет туда по самые плечи, и я роняю камень, – упрямо повторил я в последний раз, чтобы вбить это им в головы намертво, – вы не ждёте меня. Ни секунды. Вы идёте вперёд. Сандра ведёт, слушает песок, ты, Ариана, держишься за неё и не отстаёшь. Я догоню вас уже в проходе.

– А если не догонишь? – спросила Ариана. В её ровном голосе не было дрожи, только голая, жёсткая констатация возможного дерьма.

– Тогда не догоню, – сказал я, глядя в сторону копошащейся впадины. – Но воду вы всё равно возьмёте и уйдёте к молниям. Это не обсуждается.

Она явно хотела возразить – я видел это по тому, как дёрнулась её худая щека. Но не стала. После весов, после всего того ужаса, что мы уже прошли, она всё-таки научилась не спорить с тем, чего не переделать, с ослиным упрямством тех, кому больше нечего терять.

Я коротко кивнул им, спустился обратно вниз и занял своё место у рычага, плотно вжавшись лопатками в шершавый камень. Плотно, на два оборота намотал жёсткую ремённую петлю на левый кулак, в правую руку взял кхопеш, привычно ощутив тяжесть клинка. Набрал в грудь побольше спёртого, пахнущего вековой пылью и кислотой воздуха и тихо, протяжно свистнул вниз, в темноту каменной расщелины. Это был не псарский, заливистый, наглый свист Эрика, которым тот созывал свою ватагу жрать. Это был простой, тонкий, дребезжащий звук, какой бывает у мелкой, смертельно раненой твари, забившйся в глухую щель умирать. Живое. Тёплое. Идите сюда, я тут, я медленно истекаю кровью, я не могу бежать, я лёгкая, сладкая добыча на серебряном блюде.

И внизу, в самом центре чёрной ядовитой впадины, что-то огромное, неохватное тяжело шевельнулось.

* * *

Сперва всё шло как по маслу. И вот это, честно говоря, и должно было меня сразу, с первой же секунды насторожить. В моей паршивой жизни, если что-то вдруг идёт слишком гладко, значит, ты просто не заметил в темноте, как наступил в капкан, и ржавая пружина уже летит тебе прямо в ногу.

Царь поднялся. Я почувствовал это всем напряжённым телом – массивный каменный гребень мелко дрогнул подо мной, с потолка с сухим шелестом посыпалась каменная крошка, а по всей впадине прошёл низкий, вибрирующий гул, от которого противно заныли кости. Сотни мелких и крупных переростков прыснули во все стороны, как кипяток из пробитого котла. Они панически расступались, вжимаясь глубоко в песок, зарываясь с головой, лишь бы освободить широкую дорогу проснувшемуся гиганту. Он шёл на мой свист. На запах моей свежей крови, густо сочившейся по камню. Шёл медленно, убийственно тяжело, переваливаясь на своей горе суставчатых, покрытых наростами ног, поводя из стороны в сторону массивным, как бревно, хвостом с тупым костяным шипом на конце. Он шёл прямо к устью моей расщелины.

Я вжался в скалу за натянутым рычагом так, что, казалось, слился с серой породой. Не дышал. Сердце колотилось в пересохшем горле гулкими, частыми ударами. Ещё немного. Ещё пару твоих тяжёлых шагов, тварь. Давай, сунь свою уродливую башку в мою каменную кишку. Ну же.

Царь дошёл до самого устья. Навис над ним, закрыв собой тусклые звёзды.

И остановился.

Он не сунулся внутрь, как сделал бы на его месте любой тупой хищник, одуревший от запаха свежей крови. Он замер перед расщелиной – огромный, маслянисто блестящий чёрным панцирем, заслонивший полнеба своим колоссальным силуэтом. Медленно, с пугающей, почти человеческой осмысленностью, он повёл гигантской клешнёй по зазубренному краю каменного коридора. Потрогал шершавый свод. Чуть надавил, словно пробуя на вес. Будто проверил на прочность. А потом плавно задрал тупую, усаженную кривыми шипами морду вверх, прямо к козырьку, к той самой тонне нависшего камня на двух растрескавшихся опорах, – и я весь разом, от макушки до пяток, похолодел.

Он внимательно смотрел на ловушку.

Он всё понял. Он не был безмозглым зверем, который, роняя мутную слюну, прёт на запах крови, забыв обо всём на свете. Он был царём этой бездонной дыры. Он жил тут, может, тысячу лет, он жрал тех, кто был крупнее, зубастее и злее меня. Он видел десятки, сотни таких, как я, – суетливых, потных умников с дешёвой приманкой из собственной крови и тяжёлым камнем наготове. Он сам строил ловушки в этих песках, когда меня и на свете-то не было, когда мои предки под стол пешком ходили. И вот эту, мою ловушку, жалкую, кривую, собранную на коленке из палок и хитина, он раскусил с одного короткого взгляда. Как я сам раскусываю дешёвое, трусливое враньё приютского надзирателя, прячущего бегающие глаза.

И вот это осознание ударило меня под дых хуже, чем любая клешня. Хуже, чем смертельный яд из жала, хуже, чем вид этой туши размером с дом. То, что меня так легко, шутя переиграли. Я ведь всю свою жалкую жизнь брал умом тех, кто был физически сильнее меня, – обходил с фланга, подсовывал фальшивку, ловил на тупой жадности и прямолинейной гордости. Это был мой единственный рабочий козырь в колоде, моя драная, но единственная гордость: пусть я мелкий, пусть тощий, пусть плетусь в хвосте, зато я хитрее, я вижу на один шаг дальше остальных. А тут передо мной стояло что-то, что было хитрее меня. Намного, несравнимо хитрее. И смотрело на меня сверху вниз, как я сам привык смотреть на тварей попроще. От этого чужого, древнего, насмешливого ума по моей вспотевшей спине прошёл липкий холод, который был поганее смертного.

Старый шакал в степи когда-то давно раскусил мою приманку – и я выкрутился, выжил только потому, что в итоге всё равно оказался умнее ободранного степного шакала. А чем, скажите на милость, выкрутиться против того, кто умнее тебя втрое, и у кого при этом клешни размером с купеческую повозку? Этому меня ни один Михель за всю жизнь не учил.

Царь медленно, почти грациозно для своей массы попятился от расщелины, не сводя тяжёлого взгляда с козырька.

А чёрный песок прямо за моей спиной беззвучно вспух буграми.

* * *

Они зашли с тыла. Пока я, как последний идиот на деревенской ярмарке, раскрыв рот любовался тем, как хитроумный царь не идёт в мою каменную кишку, он, не издав ни единого звука, завёл выводок своих крупных переростков мне за спину – тихо, низом, через те самые мёртвые зоны, которые Сандра не слышала, потому что напряжённо слушала впадину, а не скалистый гребень у нас за спиной. Стратег, мать его за ногу. Он не пошёл в мою дешёвую ловушку. Он просто молча построил вокруг неё свою.

– Марк, сзади! – отчаянно заорала Сандра с гребня, напрочь забыв про конспирацию. – Их много! Со всех сторон лезут!

Поздно. Первый, покрытый рыжей пылью переросток уже взвился из песка прямо из-под моих ног, опрокинул меня на острые камни, и его зазубренная клешня лязгнула с сухим, костяным треском у самого моего горла. Я чудом ушёл вбок, до крови царапая щеку о породу, на голых звериных рефлексах рванул тьму – мгновенно снял с себя весь вес, оттолкнулся ногами от скалы, прыгнул выше и дальше, чем мог бы любой обычный человек, и ушёл из-под второй сомкнувшейся с хрустом клешни. Приземлился на полусогнутые, сдёрнув с пояса кхопеш. Их было четверо. Нет, уже пятеро. Они выходили из песка молча, неотвратимо смыкая плотное кольцо, мерзко щёлкая жвалами, и прямо за ними, в широком устье расщелины, медленно разворачивался, заходя на нас всей своей горой мяса и брони, сам царь.

Я зло бросил рычаг. Тяжёлый дверной брус со стуком упал на камни. Камень над головой был теперь ни к чему. Царь в ловушку не полезет ни за какие коврижки – зачем ронять тонну породы на пустой, остывающий песок перед его носом. Весь мой стройный, до мелочей выверенный план рассыпался в вонючую пыль за три жалких удара сердца, и мне осталось только то, что всегда оставалось сиротам, загнанным в тёмный угол: отчаянная, грязная драка и жестокая подлость.

– Сандра, веди Ариану низом! – дико крикнул я, не смея обернуться. – К воде! Я их держу!

Первый переросток бросился на меня с низким шипением. Я без раздумий придавил его тьмой – мысленно навалил колоссальную невидимую тяжесть ему на шипастую спину, с хрустом вмял брюхом в песок, и пока он слепо бился, пытаясь поднять придавленное панцирем тело, я с широкого размаха всадил узкий клин кхопеша точно в слабо защищённый, мягкий стык хвоста. Жёлтая вонючая сукровица брызнула фонтаном на камни. Дыхание в моей груди сразу сбилось, в глазах противно, густо потемнело – за подаренную тяжесть тьма всегда берёт своим, выкачивая воздух прямо из лёгких, я это помнил, я уже слишком хорошо знал эту грабительскую цену. Второго я встретил скользящим ударом клинка прямо в подставленную клешню, звонко отскочил вправо, чудом увернувшись от мелькнувшего перед самым лицом чёрного жала. Тьма по моей спине шла горячо, густо, почти сладко, она откровенно, по-звериному радовалась этой драке, она всегда радовалась, когда я снимал с неё строгий поводок и давал волю убивать, – и где-то на самом краю замутнённого болью сознания я поймал мелкую, паскудную мыслишку: хорошо. Мне сейчас хорошо. Я зол, я весь вымазан в чужой крови, я давлю этих тварей одну за другой в пыль, и мне это до одури нравится.

Об этом я подумаю потом. Обязательно подумаю, если у меня вообще когда-нибудь будет это самое потом.

Третий зашёл слева, подло метя изогнутым жалом под колено. Я резко снял с себя вес, взмыл в воздух, ушёл акробатическим, невероятным прыжком ему за спину, развернулся в воздухе и обрушился сверху всем своим возвращённым весом, с размаху вбивая кхопеш в мягкий стык панциря, – готов, сдохни, тварь. Четвёртый, более мелкий и вертлявый, всё-таки достал меня ребром клешни по левому плечу. Тяжёлый удар развернул меня волчком, я не удержал клинок чисто – рубанул вслепую, наотмашь по толстой лобной броне. Посыпались жёлтые искры, лютая отдача ударила в локоть так, что чуть не выбила сустав из сумки. Дыхание рвалось в пересохшем горле с громким сиплым свистом. Каждый раз, как я отчаянно звал тьму на помощь, накидывая тяжесть на врагов, мою грудь стискивало так жестоко, будто на неё садились верхом, а перед глазами роем сгущались чёрные мушки. Я знал свой предел выносливости. Я к нему стремительно, неумолимо подходил. Ещё два таких энергозатратных, лихих приёма – и я свалюсь тут сам, без всякого чужого ядовитого жала, просто задохнусь до смерти посреди окровавленного песка.

А по ту сторону сжимающегося кольца тварей, тяжело переступая огромными лапами, разворачивался царь. Не торопясь. С ленивой, издевательской грацией сытого хищника. Ему незачем было суетиться и торопиться – он прекрасно видел своими мерзкими бусинами-глазами, что мелкая добыча выдыхается, истекая потом, кровью и силами. Он стоял у выхода из расщелины и ждал, мерно поводя шипастым хвостом, пока его расходный молодняк меня измотает до полусмерти, как ждал тысячу долгих лет всех умников, кто сюда имел глупость сунуться. Терпеливый, огромный, абсолютно уверенный в своём непоколебимом праве. Настоящий хозяин своей ямы.

И вот эта его сытая животная уверенность взбесила меня сильнее любой клешни перед носом. Не сдохну я для твоего удовольствия, жирная тварь.

* * *

Девчонки в это время уже шли низом, быстро крадучись вдоль дальней, погружённой в тень стенки впадины. Я слышал сквозь звон в собственных ушах, как Сандра прерывисто командует, выверяя каждый шаг, как Ариана тихо спотыкается на скользкой осыпи, тяжело и часто дыша на бегу. Они почти проскочили опасную открытую зону. Им оставалось каких-то жалких шагов двадцать до узкого прохода в скалах, за которым уже ощутимо, спасительно тянуло влажным сквозняком и свободной водой.

И тут из песка прямо перед ними поднялся ещё один.

Не обычный слепой тупой сторож. Я даже отсюда, сквозь густую пыль боя, чётко увидел – этот был крупнее остальных, панцирь светлее, отдавал жёлтым, а на толстом хвосте хищно блестело раздвоенное, изогнутое костяное жало. Засадный. Царь и его, оказывается, бережливо приберёг – как битый козырь в рукаве, на тот самый крайний случай, если ушлая добыча всё-таки прорвётся и побежит к спасительной воде. Он всё рассчитал, древняя тварь. Он с самого начала гнал нас вовсе не от воды. Он целенаправленно, как заправский пастух, гнал нас к ней – туда, где нас уже ждала свежая, полная сил засада.

– Ариана, стой! Назад! – заорал я не своим голосом, сорвав горло, рванувшись к ним, но было непоправимо поздно.

Засадный переросток ударил молниеносно, без всякого замаха. Сандра успела каким-то немыслимым чудом дёрнуть Ариану за плечо на себя, сбить её с прямой линии атаки, – смертоносное жало со свистом разрезало воздух, пройдя мимо тонкого горла. Но не мимо вовсе. Зазубренное костяное острие жестоко, с влажным треском распороло Ариане левый бок, прямо под рёбрами, глубоко, наискось, – я увидел, как её хрупкое тело швырнуло в сторону от силы удара, как она бесформенным кулем осела на серый песок, судорожно зажимая обеими руками распоротую, мигом промокшую насквозь тряпку платья, и между её белыми пальцами сразу обильно пошло густое, тёмное и липкое.

Сандра дико, пронзительно закричала. Я уже бежал к ним – напрямую через осыпающийся песок, через клацающих жвалами тварей, напрочь бросив тех, что висели у меня на плечах, полностью, до капли снимая с себя вес, чтобы бежать ещё быстрее, выжигая до самого дна последние жалкие остатки дыхания. Засадный уже медленно, со скрипом разворачивался для второго, верного добивающего удара, грозно нависал над скрюченной на земле Арианой, и я понимал, что катастрофически не успеваю. Шагов десять. Слишком далеко. Не успеваю. Опять, как тогда, в самый первый паршивый день моей новой жизни, с тем тощим пацаном, сорок первым, – бегу изо всех сил на крик и не успеваю.

И тогда Ариана, стоя на коленях в луже собственной крови, подняла руку.

Не маленькую, тусклую, мерцающую свечку. Не узкий, направленный луч, каким она пользовалась обычно в тоннелях. Она с отчаянным усилием вскинула обе окровавленные, дрожащие ладони высоко вверх, и из них ударил свет. Белый, слепящий, абсолютно бешеный свет во всю первобытную мощь, какой я видел у неё лишь однажды, когда мы стояли в глухом кольце рыжих тварей. Гигантский сияющий купол встал разом, с громким шипением плеснул через неровный край впадины, в одно мгновение плавя чёрный песок в гладкие стеклянные потёки, и засадного переростка просто отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, ослепило, скрутило жуткой судорогой. Огромное, кишащее гнездо взвыло – беззвучно, всей своей многотысячной массой, отшатнулось от этого нестерпимого, режущего глаза света, как от открытого ревущего пламени. Царь в устье расщелины тяжело подался назад, инстинктивно заслоняя массивной клешнёй слепые бусины глаз.

Этот сумасшедший свет дал нам те самые драгоценные десять шагов жизни.

Я доскочил до них, с ходу, сбивая колени, рухнул рядом с Арианой, сгрёб её в охапку, легко, без всяких усилий – я ведь всё ещё снял с себя вес тьмой, и она показалась мне невесомой пушинкой, – и поволок волоком прямо к проходу. Сандра намертво, до побелевших костяшек вцепилась в мой ремень сзади, не отставая ни на шаг. Свет за нашими спинами держался ещё несколько бесконечных, тягучих ударов сердца – Ариана жгла его из последних, вычерпанных до дна сил, бессильно лёжа у меня на руках, заливая мне рукав куртки горячей кровью, – а потом он погас. Сразу. Разом. Как задутая на сильном сквозняке свеча. И первобытная тьма с облегчением рухнула обратно.

Мы кубарем ввалились в узкий проход, больно сбивая плечи о неровные камни. Стенки ущелья сомкнулись за нашей спиной, плотно отрезав от нас широкую впадину, многоголосый рёв разбуженного гнезда и ярость ослепшего, обманутого царя. Я не останавливался, не позволял себе упасть, пока не протащил нас всех ещё сотню долгих шагов по тёмному, извилистому каменному горлу – туда, где впереди уже отчётливо, явно тянуло сыростью и слабо мерцал холодный синий свет молний, и где царское гнездо нас уже точно не достанет.

Только там, на гладком каменном уступе, я разжал одеревеневшие руки и позволил себе наконец упасть рядом с ними.

* * *

Воды из бурдюка я дал по два скупых глотка. Ариане – три, влил в пересохший рот почти насильно, за пролитую кровь, и она слабо отплёвывалась и мотала головой. Из тринадцати глотков, что были у нас на входе в эту дыру, осталось шесть, на самом донышке. Считать дальше мне совершенно не хотелось.

Рана у неё была скверная, рваная, края расходились при каждом вздохе. Не насмерть – повезло, чёртово жало прошло вскользь, по нижним рёбрам, не вспороло мягкий живот, не задело нутро, – но она была длинная, глубокая, и кровило страшно сильно, заливая камень под ней тёмной лужей. Я наскоро промыл её водой, той самой водой, которой сейчас было жальче, чем золота. Прижёг бы края калёным железом, да нечем было греть, и нечего. Сандра торопливо, молча рвала на длинные полосы остатки своей некогда серой рубахи, я туго, крест-накрест перетягивал повязку, как умел, прямо поверх Арианиного окровавленного бока, и она глухо шипела сквозь сжатые зубы и держалась за мою руку так сильно, что на запястье наливались синяки.

Мне самому, если честно, было немногим лучше её. Тьма за этот короткий злой бой взяла с меня всё, что я задолжал ей за прыжки и удары, и ещё щедро отмерила сверху. Я выжег своё дыхание досуха – звал тяжесть на врагов и лёгкость на себя столько раз подряд, что теперь измученная грудь ходила короткими рывками, со свистом и влажным хрипом, и каждый новый вдох отдавал в рёбрах такой острой болью, будто я полночи таскал пудовые мешки на мельнице, а не дрался за свою никчёмную шкуру. Долг тьмы вырос до самых небес. Я физически чувствовал его – глухую, ледяную, ноющую тяжесть прямо под рёбрами, там, где она обычно копится, как свинцовый ком. Гасить этот долг было решительно нечем: царские твари – это просто вонючее мясо, жёсткий хитин, кость и заработок в жалкие кроны на базаре, но никак не чёрный песок. Их паршивая смерть не кормит тьму, не восстанавливает силы. Я остался кругом должен, и жёсткий счёт по этому долгу вела она, а не я.