Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 68 страниц)

От этих спокойных слов повеяло настоящим, могильным холодом. Он знал. Он досконально знал про светоносцев, про их плоть, про их нужду и слабости гораздо больше, чем ей хотелось бы. Это была отцовская школа, та самая дедовская псарня, где поколениями ломали волю зверей, только теперь он профессионально применял эту науку к людям. Рассчитано, выверено, гарантировано.

– В долю, – Эрик педантично поправил её брошенное слово про гончих, возвращаясь к своему словарю. Голос его был лишён эмоций. – Всё по уставу. Тебе ещё понравится жить сытой.

И с этими словами он плавно, не суетясь, отступил от порога на один большой шаг назад, уходя в густую тень и освобождая место для тех, кто делает грязную работу своими руками.

– Пит.

Огромный Пит с мельницы с шумом выдохнул через разбитый нос. Он переложил свой длинный, окованный ржавым железом шест из правой руки в левую, сжимая древко так, что на огромных кулаках побелели костяшки. Глядел он в сторону. Не на меня. И не на Эрика. Он упёрся взглядом в стёртый каменный порог. На ту самую невидимую черту, за которую не могли переступить твари, но через которую легко перешагивают люди, чтобы проломить голову другим людям.

Лицо у гиганта было виноватое, измученное и решённое разом. В нём отчаянно боролись стыд и животный страх остаться без воды и доли в случае неповиновения. Он не хотел меня бить. Но слово «нет» в ватаге Эрика не принимали к оплате, штраф за неподчинение здесь выдавали быстро и насмерть, и Пит знал эту арифметику куда лучше моего.

Я стоял у узкого входа, сжимая копьё в одной здоровой правой руке, и лихорадочно прикидывал варианты. В голове метались обрывки планов, один безнадёжнее другого. Поднять свет? Исключено. Ариана выжжена в ноль, резерв пуст. Ей сейчас даже на искру энергии не наскрести, не то что на вспышку. Ударить тьмой? Нельзя. Ткань тени, которую я мог сплести, была жалкой, её хватит максимум на десять шагов, и она мгновенно ослепит меня самого вперёд врага. Камень-оберег, что держал гончих? Для людей это просто светящийся булыжник. Они переступят через него, не заметив. Пути к отступлению? За спиной только лаз, узкая нора в один конец. От четверых здоровых мужиков с шестами не убежать с порванными руками и двумя девками на шее. Загонят в тупик и перебьют, как крыс.

Выходило так, что отбиваться нам нечем. Кроме голого упрямства. А упрямством окованный железом шест не остановишь.

Пит перенёс вес тела на переднюю ногу, готовясь к рывку.

– Пит, – сказал я. Мой голос прозвучал тихо, почти по-домашнему, прорезая наэлектризованное напряжение. – Не делай этого.

Он замер. Тяжёлый шест в его руках дрогнул.

– Я ж тебя помню, Пит, – сказал я, цепляясь за последнюю нить. За прошлое. – Ты в вагоне со мной салом делился. Тогда, на узловой.

Это была чистая правда. В том ледяном, насквозь промёрзшем вагоне этот гигант отломил от своего скудного пайка кусок солёного жира и сунул мне в руку. Жест невыгодный, глупый, но живой.

Широкое обтянутое кожей лицо Пита дёрнулось. Взгляд его скользнул по моему израненному плечу и снова тяжело упёрся в пол. На секунду мне показалось, что вызубренный устав дал трещину.

– Тогда делился, – сказал Пит. Голос у него был глухой, надтреснутый. – Тогда у меня было.

Он резко выдохнул и шагнул на камень, к порогу, высоко занося тяжёлый шест для удара.

Глава 24. Проба

Просыпаться с полным ртом песка – так себе начало карьеры сновидца. А вот подыхать за чужой, не тобой заработанный ужин в вонючем каменном мешке – это уже закономерный и вполне ожидаемый её венец.

Шест пошёл вниз.

Не просто пошёл – обрушился, рухнул, как подрубленная под самый корень тяжёлая мачта степного баркаса, с тугим, сырым свистом вспарывая спёртый воздух нашего укрытия. Этот воздух насквозь пропах вековой каменной пылью, застарелым человеческим потом, сладковатым запахом гниющей крови и нашим собственным, невысказанным вслух страхом. Окованный потемневшим, щербатым железом конец длинной палки летел мне ровно в грудь. Туда, где под задубевшей от соли и степной грязи курткой суматошно и пока ещё отчаянно билось моё уставшее сердце. Пит вложил в этот убийственный замах абсолютно всё, что сумел скопить за свою недолгую деревенскую жизнь: неповоротливые тягловые плечи, широкую натруженную спину, весь свой центнер плотного мужицкого веса и ту глухую, нерассуждающую, тяжёлую злость человека от сохи. Старшие из каравана доходчиво объяснили Питу простую истину: вот этот упрямый, переломанный городской хлыщ в дверях стоит между ним и его законным куском жареного мяса. И Пит просто решил убрать помеху.

Я отчётливо понял, что левой не отобью.

Понял это не одуревшей от трёх суток недосыпа головой. Само моё изодранное, доведённое до скотского состояния тело мгновенно просчитало все скудные шансы и выдало безнадёжный, сухой ответ за неуловимую долю секунды до того, как неповоротливый разум успел по-настоящему испугаться смерти. Левая рука висела на пропитанной кровью грязной перевязи, намертво примотанная к ноющим рёбрам. Тяжёлая, немая, налитая чугунным холодом и совершенно чужая. Точно кусок жилистого, сизого мяса, забытый нерадивым мясником на железном крюке в леднике. Мёртвый груз. Попробуй я сейчас дёрнуть ею вверх, навстречу летящему дубовому дереву, и мой раздробленный вчерашней стычкой плечевой сустав просто взорвался бы ослепительной, парализующей болью, а сама ладонь не поднялась бы даже на жалкий дюйм.

Я катастрофически, смертельно не успевал. Времени в этом проклятом мире оставалось ровно на один судорожный вдох сквозь стиснутые зубы и на одно, самое последнее в жизни движение.

Отличная выдалась смена в областях. Жалованье вторую неделю не платят, казённый паёк срезали до жалкой горсти сухой крупы, зато убивают совершенно бесплатно и с завидным усердием. Карьера сновидца во всём её неприглядном, кровавом великолепии.

Я качнулся. Рванул весь свой вес вправо, уходя с линии удара, отчаянно перенося тяжесть тела на больное колено, потому что здоровое по дурости было выставлено чересчур далеко вперёд в нелепой стойке. Больное колено предсказуемо и сочно хрустнуло под нагрузкой. Горячая, злая игла прострелила ногу от самого бедра до стоптанной пятки. Сустав предательски дрогнул, собираясь сложиться и бросить меня на каменный пол, но каким-то животным, скотским чудом всё же выдержал. В этот же неуловимый стык времени правая рука, действуя в обход застывшей башки, судорожно выкинула вперёд моё собственное копьё. Наискось. От бедра к левому плечу, двумя руками не перехватить, в жалкой попытке перекрыть траекторию летящей чужой смерти.

Железо встретило железо.

Лязг ударил по перепонкам так, словно пьяный деревенский кузнец с полного размаху всадил тяжёлым кувалдой по пустой, треснувшей наковальне прямо у меня внутри черепа. Искры в сумраке склепа не брызнули, но по выскобленному древку моего короткого копья сверху вниз ударила такая бешеная, вибрирующая судорога, что челюсти непроизвольно лязгнули, сомкнувшись, и я до крови прикусил язык. Во рту сразу густо и солоно запахло горячей медью. Тяжёлое, плотное дерево шеста, многократно усиленное безжалостной инерцией и всем навалившимся весом Пита, с презрительной лёгкостью смяло мою отчаянную, выставленную одной рукой защиту. Удар даже не подумал остановиться или замедлиться. Он лишь с тошным скрежетом скользнул по моему древку, нехотя меняя направление на пару жалких, ничего не решающих дюймов.

Древко с мясом вырвало из моей правой ладони. Крутнувшееся с чудовищной силой чужое дерево содрало загрубевшую кожу с моих пальцев и подушечки ладони единым, горящим лоскутом. Я даже не успел толком почувствовать, как липкая влага залила деревянную рукоять, потому что в следующую дробную долю секунды окованный конец чужого шеста, чудом миновав мою незащищённую грудь, с влажным, мерзким хрустом въехал мне в левое плечо.

Словно к ключице с размаху приложили раскалённую добела печную кочергу.

Плечо ожгло до самого локтя. Огонь безжалостно прошил забитые, уставшие мышцы, вгрызся в суставы, ударил в кость с такой силой, что лязгнули зубы. Меня резко крутнуло на месте от сминающей тяжести удара, оторвало от земли и швырнуло назад, вглубь нашей каменной норы. В глазах на миг потемнело от острой, режущей рези, серая мутная пелена сразу вытеснила и нависшего Пита, и неровный дверной проём, и спасительные шершавые камни древних стен. Я обречённо ждал, что сейчас мои лопатки с хрустом встретятся с каменной кладкой склепа. Что я безвольно сползу по ней бесформенным, скулящим кулём на пыльный гранитный пол, и Пит просто, без лишней суеты и эмоций, добьёт меня сверху. Заколотит, как глушат тяжёлой дубиной оглушённую рыбу в весеннем мелководье.

Но стена почему-то не пришла. Каким-то нелепым, издевательским чудом, судорожным упрямством вконец истёртых подошв, намертво вцепившихся в пыльный камень, я устоял. Отшатнулся на два шага назад, зашатался пьяной матросской походкой, отчаянно ловя ускользающее в темноту равновесие, но всё-таки остался на своих двоих.

Горло нещадно саднило от перехваченного дыхания и въевшейся пыли. Правая рука, онемевшая от страшного удара до самого плечевого сустава, судорожно сжималась и разжималась в пустоте, роняя частые тёмные капли на серую пыль пола.

Пит деловито, с крестьянской основательностью перехватил свой длинный шест обеими широкими ладонями.

Он не стал праздновать удачный выпад. Не стал орать хриплые победные кличи, сыпать проклятиями или брать снисходительную паузу на передышку, как это любят делать бойцы на городских аренах. В нём не было ни капли этого показного мусора. Он просто сделал тяжёлый, короткий шаг вперёд, всем своим немалым весом вдавливая меня ещё глубже в гранитный мешок. Лицо у него было виноватое и упёртое разом. Удивительное, страшное в своей дремучей простоте лицо. Так обычно выглядят по осени деревенские мужики, которые топят в ведре лишних слепых щенят: жалко, конечно, твари всё-таки живые, пищат, царапаются слепыми коготками, но надо, хозяин велел, зима близко, кормить лишние рты нечем, да и кто-то же должен навести во дворе порядок. Лицо человека, который уже перешагнул через свои жидкие сомнения, принял окончательное решение и теперь только доделывает свою грязную, кровавую работу.

Он занёс шест снова. Широко, с протяжным оттягом над головой, чтобы в этот раз бить уже наверняка. Наглухо. Ломая ключицу в крошево, разрывая сонную артерию или просто с влажным хрустом проламывая мой тонкий череп, как яичную скорлупу. Я отчётливо видел в сумраке проёма, как вздулись от натуги толстые жилы у него на потной, покрытой слоем степной грязи шее, как побелели крупные костяшки пальцев на отполированном чужими мозолями старом дереве.

Отбивать мне было совершенно нечем. Копьё валялось где-то в ногах у каменного порога. Правая рука едва слушалась, пульсируя тупой, рвущей болью от содранной кожи, левая просто перестала существовать для этого мира. Я чуть втянул голову в саднящие плечи, приготовившись принять этот последний, сокрушительный удар на лоб. Оставалось только по-дурацки надеяться, что кость моего черепа окажется хоть на дюйм крепче его дубового шеста, хотя верилось в это с превеликим трудом.

И зал стал белым.

Не серым, каким он бывал на раннем, промозглом степном рассвете. Не бледным, зарничным отблеском, что иногда робко просачивался в наш узкий проём снаружи, когда далеко над грядой играло больное изнаночное небо. И уж точно не жёлтым, дрожащим сиянием старого масляного фонаря, от которого по углам пляшут длинные тени.

Он стал белым насквозь. Абсолютным, выжигающим сетчатку мёртвым цветом, пробивающим до самого основания камня, до нутра костей в сжатых пальцах.

Свет ударил откуда-то из-за моей спины, как плотная физическая волна, как беззвучный взрыв на пороховом складе. Он плеснул густой, ослепительной краской в противоположную стену, безжалостно выхватив из привычного мрака каждую крошечную трещину, каждую пылинку, висящую в воздухе, ударил в низкий закопчённый потолок – и прямо в широкое, потное лицо склонившемуся для решающего удара Питу. Тот не успел даже зажмуриться.

Пит страшно, надсадно закричал. Этот рвущий уши звук больше всего походил на визг недорезанной свиньи, которой по пьяни неумело полоснули по горлу тупым ножом. Он сразу выронил свой смертоносный шест – тяжёлое дерево со стуком ударилось о камень пола и откатилось куда-то в сторону. Крепыш обеими широкими ладонями с силой захлопнул глаза, словно пытаясь вдавить выжженные глазные яблоки глубоко внутрь черепа. Он в дикой панике отшатнулся всем своим грузным телом, слепо перебирая непослушными ногами, ожидаемо оступился на неровном пороге, где кончался надёжный пол укрытия, и тяжело, с размаху сел задницей в холодный, сыпучий песок снаружи.

У меня самого в глазах сразу вспухло и поплыло. Сетчатку словно щедро плеснули щелочной кислотой. Я часто-часто моргал на расползающиеся перед взором огромные белые пятна, жадно глотая невольные злые слёзы, и не видел абсолютно ничего, кроме этих слепящих, пляшущих кругов. Весь проклятый мир разом превратился в пересвеченную, режущую пустоту. Но вбитые годами казёнки рефлексы сработали быстрее ослепшего, паникующего разума: я не стал тереть глаза. Я упал на здоровое колено, лихорадочно шаря правой, содранной рукой по каменному полу, наткнулся на гладкое древко своего копья, подхватил его и выставил перед собой наугад. В белую слепоту. На тот верный, ожидаемый случай, если следом за воющим Питом в наш проём прямо сейчас полезет второй ублюдок с дубиной, чтобы закончить начатое.

Второй не пошёл.

* * *

Зрение возвращалось мучительно долго, неровными, рваными кусками, медленно выплывающими из слепящего белого марева. Сначала из слепоты робко проступил тусклый красный уголёк в глиняном горшке за порогом – жалкая, пульсирующая точка тепла в холодном враждебном мраке. Затем вокруг этого горшка начали постепенно вырисовываться смазанные, переминающиеся тёмные фигуры людей Эрика, замерших в настороженной нерешительности. И только потом я смог сглотнуть колючий ком в пересохшем горле, обернуться и разглядеть то, что находилось у меня за спиной.

Потом – Ариана.

Она стояла у дальней стены нашего каменного мешка. Точно там, где всего какую-то минуту назад клубилась плотная, непроглядная черная пустота, надёжно скрывавшая её от чужих глаз. Сейчас она стояла, тяжело привалившись спиной к шершавой, ледяной кладке, и медленно, неумолимо оседала по этой стене вниз, словно из неё одним безжалостным рывком вынули стальной стержень, на котором всё держалось. Её лицо, обычно по-аристократически надменное, с точёными, острыми чертами старой крови Сольвеев, сейчас стало пугающе серым. Цвета застарелой, вымокшей под дождём золы. И сплошь мокрым от холодного, липкого пота, который крупными каплями катился по вискам, оставляя грязные дорожки. Тёмные пряди волос жалко прилипли к впалым щекам. Обе свои узкие ладони она держала прямо перед собой, на уровне груди, раскрыв их кверху, и смотрела на них так, будто видела впервые в жизни. Будто ещё не могла до конца, в полной мере поверить, что эти тонкие белые пальцы, никогда не знавшие тяжёлой работы, только что оказались на такое чудовищное усилие способны.

Пальцы у неё тряслись. Не мелкой, привычной дрожью обычной человеческой усталости после долгого перехода, а крупно, страшно, неконтролируемо, как у разбитой параличом, доживающей свой век старухи.

Я опирался на короткое копьё, тяжело заталкивая в лёгкие спёртый воздух, и молча смотрел на неё, чувствуя, как по взмокшей спине ползёт липкий холод, не имеющий абсолютно ничего общего с температурой в нашем укрытии.

Ещё вчера днём я сам, лично, с холодным прагматичным расчётом поставил на ней жирный, окончательный крест. Я был абсолютно уверен: света больше не будет. Ни луча. Ни проблеска. У Арианы пусто до самого гулкого донышка, всё вычерпано, выскребено до сухой, безжизненной породы. Я твёрдо знал, что после той долгой, кровавой ночи на гряде ей больше не выжать из себя ни единого, самого жалкого фитилька. Я привык считать её внутренние ресурсы, её «патроны», её драгоценные искры гораздо лучше и точнее, чем это делала она сама – так было банально безопаснее для выживания нас всех в этих мёртвых областях. И мой внутренний, безошибочный счётчик показывал тогда строгий, безнадёжный ноль. Её резервуар, её невидимый дар был высушен с того проклятого «утра», как она сожгла всё своё последнее, сбережённое пламя, выплеснув его на стену с облупившейся фреской, просто чтобы ослепить первую волну нападавших тварей.

С тех пор она была обычным, хрупким человеком, прячущимся в спасительной темноте. Обузой с громким дворянским именем.

А она наскребла.

Где-то там, в самых глубоких, недосягаемых даже для неё самой тайниках своей истерзанной души, в тёмных уголках, о которых, возможно, не подозревала сама, она нашла её. Одну. Последнюю. Ту самую искру, которая лежит на самом дне и которую достают только тогда, когда впереди уже ничего нет.

– Я думала, пусто, – сказала она тихо.

Голос её сухо шелестел, как старые бумажные кроны трутся о камни в кармане бедняка. Она говорила это ни ко мне, ни к прячущейся во мраке лаза Сандре, ни к кому-либо вообще. Просто монотонно озвучивала непреложный факт глухому пространству, пытаясь убедить саму себя в реальности произошедшего.

– Само вышло. На одну искру.

По ровной интонации, по этой звенящей, мёртвой пустоте в её внезапно севшем голосе я сразу и безошибочно понял: это действительно была последняя. Самая-самая последняя. Всё то незримое, не поддающееся никакому счёту напряжение, весь тот первобытный ужас, что накопился и выварился в ней за эти трое суток непрерывной, изматывающей кишки осады, она только что без остатка опрокинула в одну-единственную, короткую белую вспышку. Прямо в широкое, глупое лицо деревенского мальчишки с заброшенной мельницы, просто для того, чтобы этот тупой здоровяк не проломил мне грудную клетку своим окованным шестом.

Больше в ней не осталось ни искры. Ни капли. Светоносец, полностью и безвозвратно лишённый своего хвалёного света. Смертельно уставшая девочка с пустыми, крупно дрожащими ладонями. И она сейчас понимала это острее и яснее всех нас. Хуже всего в этом было то, что Пит, несмотря на её нечеловеческую жертву, остался жив. Да, ослеплённый, воющий дурным голосом, скулящий там, в чёрном песке, нелепо и жалко трущий сожжённые глаза грязными, мозолистыми кулаками, – но живой. Полноценно дышащий, крепкий кусок мяса. Ариана, со всей её пресловутой аристократической породой Сольвеев, даже сейчас, выжигая собственное нутро дотла ради моего спасения, не смогла никого убить. Свет ради ослепления, ради отпугивания, но не ради огня, сжигающего плоть.

За порогом, в неверном, красноватом свете тлеющих углей, задвигались. Засуетились тёмные тени. Пожилой, кряжистый мужик с дублёным, обветренным в тысячах переходов лицом, в котором легко читался кровавый опыт десятка таких вот грязных стоянок в областях, быстро и бесшумно шагнул из темноты. Он не стал орать проклятия или бессмысленно махать дубиной в нашу сторону. Молча, привычно, сноровисто он подхватил всё ещё подвывающего Пита под мышки, мощным рывком оттащил тяжёлое тело от невидимой черты входа, на безопасный песок, поближе к своим. Пит мотал огромной головой и протяжно, на одной ноте подвывал, как побитая собака. Я знал это состояние по себе, по той самой спасительной вспышке на бегу к гряде: белая слепота держит долго и цепко, глаза горят, словно в них щедро насыпали битого стекла. К утру его, конечно, отпустит, останутся только резь и непрерывные слёзы. Но одно было ясно абсолютно точно: бить он сегодня уже никого не будет. Боец из него кончился.

Эрик не двинулся с места.

Он всё так же невозмутимо стоял за тлеющими углями жаровни, чуть пригнув голову, и смотрел в дверной проём. Но смотрел он не на меня с моим жалким, выставленным вперёд окровавленным копьём. Он смотрел сквозь меня – на то место у дальней стены, где сейчас тяжело оседала на пол выгоревшая дотла Ариана. Смотрел долго, внимательно, без видимой злобы. Как опытный меняла на городском рынке смотрит на чужой кошель, прикидывая на глаз, сколько в нём ещё осталось монет и стоит ли затевать торг. Он видел эту ослепительную вспышку. Он прекрасно видел, какой страшной ценой она далась девчонке. И он считал в уме. Быстро и безошибочно.

– Вот, значит, чем вы их жгли, – сказал он наконец, нарушив тишину ночи. Голос у него был ровный, почти довольный, как у человека, который только что получил точный ответ на старую, давно мучившую его загадку. – Свет. А я-то думал, у Сольвеев он куда щедрее. Целый благородный дом светоносцев, триста лет чистой породы и сытой жизни во дворцах. А выходит – одна-единственная искра, и на дне пусто. – Он плавно выпрямился, заложив крепкие руки за спину. – Спасибо. Удружила. Теперь я точно знаю, чего у вас больше нет.

* * *

Ариана ничего ему не ответила. У неё просто не осталось сил даже на то, чтобы разлепить пересохшие губы и вытолкнуть из себя хоть звук.

Я ответил за неё – своим коротким копьём, которое с трудом перехватил онемевшей здоровой правой рукой и снова демонстративно выставил острием к порогу. Жест был абсолютно пустой, жалкий, и Эрик прекрасно это видел, а я видел, что он это видит. Никого я этой железкой напугать не мог. Но опускать бесполезное копьё я не стал.

– Брось, – сказал он мне как-то обыденно, даже с лёгкой усталостью взрослого человека, разговаривающего с несмышлёным юнцом. – Ты упрямый, я понял. Уважаю. Только вот одним упрямством в этой мёртвой степи сыт не будешь. – Он по-хозяйски, не торопясь оглядел нашу тесную каменную коробку: меня, шатающегося на ногах с двумя рваными руками; Ариану, бессильно лежащую на грязном полу; глухую черноту узкого лаза, откуда не доносилось ни единого звука – Сандра умела, когда нужно, превращаться в камень и сливаться со стенами. – Слушай новый расклад, Марк-приметливый. Штурмовать вас я больше не буду. Незачем рисковать людьми ради пустяка. У вас тут отличный гранитный гроб, всего один выход, и тот мы сейчас надёжно заткнём собой. У вас во фляге ровно три глотка затхлой воды – я считал: копать тебе тут негде, кругом голый камень, а ложбины со слепнями остались за два перехода отсюда, – и жалкая горсть сушёных слепней на троих. А у меня там, в яме на дне хода, чистая вода, и здесь, у огня – мешки с жареным зерном.

Он говорил это всё абсолютно по-деловому, без малейшей угрозы в голосе, без надрыва, и от этой спокойной, сытой уверенности делалось в тысячу раз хуже, чем от любых криков и проклятий.

– Я никуда не тороплюсь, Марк. До молний мне со своим караваном идти ещё очень долго, лишний привал погоды совершенно не сделает. Я посижу. Вы посидите. Сколько вы протянете на трёх глотках без пополнения? Сутки? Полтора дня? К послезавтрашнему изнаночному «утру» вы выползете оттуда сами, на четвереньках. И за один глоток тёплой воды отдадите мне всё: и свой хвалёный свет, и всё то, что ты там у себя ещё припрятал в рукаве и не показал. А слепую свою оставите здесь – я на этом слова назад не беру.

Он спокойно, не делая резких движений, подобрал железную заслонку, наполовину прикрыл тлеющие угли жаровни, и красный спасительный свет в комнате заметно померк, уступая место густым теням. Но голос его остался звучать в навалившейся темноте, ровный и непоколебимый:

– До вашей пайки, Марк. Я подожду.

* * *

Тяжёлые, подбитые железом шаги наёмников медленно отошли от каменного входа – но не все. Двое остались. Я отчётливо слышал в повисшей тишине, как они лениво переминаются с ноги на ногу прямо у невидимой черты входа, как тихо поскрипывают их кожаные портупеи и ремни длинных шестов. Остальные отступили к своему приглушённому огню, шагов на тридцать назад, туда, где можно было спокойно говорить вполголоса и не приходилось вслушиваться в каждый шорох из нашего склепа.

В густой, давящей на уши темноте Ариана нащупала моё свободное предплечье и крепко сжала его – коротко, судорожно, просто чтобы я знал, что она всё ещё здесь, что она не сдалась окончательно, не превратилась в безвольную куклу. Пальцы у неё были ледяные, как у вытащенного из зимней реки покойника.

– Он дожидается именно меня, а не воду, – сказала она беззвучным шёпотом, едва шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. – Ему смертельно нужен свет у молний. Без светоносца там делать нечего. Воду он, конечно, возьмёт заодно, но ждёт он именно меня. Я чересчур хорошо знаю эту породу людей. Дед мой был точно таким же расчётливым ублюдком. Они умеют сидеть и ждать дольше, чем ты вообще живёшь на белом свете.

– Пускай ждёт, – упрямо ответил я.

– На трёх жалких глотках долго не прождёшь, – подала свой голос из спасительной черноты лаза Сандра. Без капли страха или паники, ровно, словно зачитывала утренний прогноз погоды на городской площади: – Полтора дня, он всё верно подсчитал. Два, если вообще не шевелиться и дышать через раз. А там исход всё равно один.

Они обе были абсолютно правы. И обе они в один голос говорили мне то единственное, что я и так кристально ясно знал сам с того момента, как Эрик открыл рот: отсюда надо уходить. И уходить нужно быстро, этой же ночью, пока мы ещё можем переставлять ноги и пока жажда не выпила из мышц последние остатки сил.

Я медленно, стараясь не застонать в голос, опустился на корточки у шершавой стены, потому что стоять с копьём больше не было никакого смысла, и впервые с тех пор, как шест Пита пошёл мне в грудь, дал себе возможность просто отдышаться. Каждое сломанное ребро отзывалось на глубокий вдох острой, режущей болью. Правое плечо, по которому вскользь прошёлся тяжёлый шест, наливалось свинцовой тяжестью, пульсировало в такт биению сердца и грозило вовсе отказать.

Где-то там, прямо у каменного входа, всё ещё лежали рассыпанные веером те самые шестьдесят жареных зёрен, что Эрик демонстративно высыпал нам давеча для приманки. Двое его сторожей устроились как раз на них – я знал, что Сандра их отчётливо слышит, – прямо на нашей несъеденной, такой невероятно желанной пайке. Желудок свело очередной мучительной судорогой так сильно, что я снова сглотнул всухую, до рези в горле. Голодным я ложился спать далеко не в первый раз в своей жизни, в приюте такие дни назывались просто «вторником» и никого не удивляли. А вот чтобы настоящая, пахнущая жизнью и костром еда лежала всего в десяти шагах, прямо под чужим грязным сапогом, и её нельзя было взять – такое дерьмо со мной было внове, и оно бесило страшнее любой раны.

Эрик не врал ни единым словом. И вот это было хуже всего остального. Он не пытался нас дешёво запугать и не набивал себе цену – он просто хладнокровно прочитал нас всех, как Коул в городе читает старинные надписи по стенам мёртвых храмов, и сухо назвал вслух окончательный итог. Ровно три глотка затхлой воды. Две рваные, бесполезные в бою руки. Свет, вычерпанный в абсолютный ноль, и теперь он точно знал об этом. Слепая девчонка, которую он принципиально не возьмёт в караван как лишний рот. И гранитный мешок, из которого всего один выход, плотно перекрытый сытыми, крепкими мужиками.

Один выход.

Я медленно поднял отяжелевшую голову к густой темноте под каменным сводом и внезапно вспомнил прежнего жильца.

Тот неизвестный безумец, кто когда-то упорно резал эти глубокие зарубки на холодной стене, тоже сидел в этом самом доме. В самом надёжном и защищённом месте на всей длинной гряде, куда отродясь не суются дикие степные твари, за древним порогом, который намертво держит чудовищ. Тот парень сидел тут и тупо резал ножом по тридцать ровных чёрточек в каждую строку, год за долгим годом, сидя лицом к единственному выходу, и ждал. Чего именно он тут ждал – случайной дождевой воды, чудесного спасения извне, или просто собственного неминуемого конца – я не знал. Он дорезал до семьсот восемьдесят четвёртой зарубки и не дождался больше вообще ничего. Гранитный дом его не спас. Дом его просто пересидел, как каменная жаба пересиживает муху. Неприступной крепостью этот тесный склеп только притворялся, и тот жилец понял это чересчур поздно. Тогда, когда физических сил выходить у него уже не осталось, и оставалось только лечь и сдохнуть на пыльном полу.

Я осторожно провёл здоровой правой ладонью по неровной стене в темноте, безошибочно нащупал эти насечки – мелкие, частые, отполированные чужими сухими пальцами вверху и более глубокие, отчаянные, свежие книзу – и поспешно отнял руку, словно обжёгся. Под этими короткими чёрточками лежали заживо погребёнными чьи-то долгие годы безумия и голода.

Эрик только что без единого железного гвоздя заколотил нас в точно такой же каменный склеп. Древний камень исправно держал снаружи тварей, защищая нашу плоть. А Эрик просто сел на единственный порог и стал ждать, пока нас окончательно доконает наша собственная пустая фляга, – даже хищному зверю трудиться не надо. Просидим мы тут до послезавтра – и я тоже начну тупо резать на этой стене свою семьсот восемьдесят пятую зарубку куском кремня.

Сидеть здесь было смерти подобно.

Я с трудом, опираясь ноющей спиной о стену, встал на затекающие ноги и молча пошёл в самый дальний угол склепа, к узкому лазу.

* * *

Сандра уже терпеливо ждала меня там, напряжённо вжавшись в холодный камень у самого устья тёмной норы. Я безошибочно нашёл в кромешной темноте её худенькое плечо, она тут же нашла мою мозолистую ладонь, и мы беззвучно заговорили по-нашему – быстрыми щелчками по запястью, условным тайным стуком, тем самым шифром, что мы вдвоём выучили ещё в городе, когда приходилось прятаться от надзирателей. Чужие, опасные уши сейчас были чересчур близко, чтобы шептаться даже самым тихим голосом.

Стук: люди у входа. Сколько их.

Она ответила тонкими, лёгкими пальцами по моей кисти, отбивая ритм медленно и чётко, чтобы я не сбился со счёта: двое. Сидят у порога. Спят по очереди – один дышит ровно, глубоко, другой явно бодрствует и считает время до смены.

Стук: лаз. Близко кто-нибудь есть.

Пальцы по кисти уверенно выстучали ответ: нет. Все остальные сидят у порога и у своего костра вдалеке. Сюда, в глубь пещеры, они не смотрят – отсюда выхода никто из них не ждёт и не ищет.

Верно. Из глухого каменного мешка, у которого есть только один вход, всегда выходят через этот самый единственный вход. Так железно и логично думал взрослый, битый жизнью Эрик. И именно на этой прямолинейной логике я и решил сыграть.

Я напряжённо думал.

У меня в запасе была одна-единственная вещь, которую ни умный, расчётливый Эрик, ни его туповатые наёмники с шестами точно не ждали и предвидеть не могли. Со вчерашней жуткой ночи у меня в левой ладони жила сама тьма – она охотно приходила на мой зов, ластилась к пальцам, густо копилась в горсть, плотно держалась там, пока я удерживал её одним только усилием своей воли. Я мог бы попытаться накрыть себя этой густой чернотой с головой и тихо пройти мимо спящих двоих у входа, словно мимо пустого места, растворившись в тенях.