Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 68 страниц)

Так же, как отвалилась привычка искать спасительную тень. Так же, как Ариана, жевавшая зерно, забыла свою злость и гордость.

Я резко обернулся и посмотрел на спящих.

Их тут было полно. Их было видно отовсюду, стоило только стряхнуть с глаз золотую пелену и приглядеться. Серые, одинаковые тела, разбросанные в зелёной густой траве, как мусор, брошенный толпой после весёлой ярмарки. Они лежали вповалку, по одному, парами.

Я сделал несколько шагов, подошёл ближе к одному из них.

Розовощёкий. Отмытый до скрипа. Сытый. Грудная клетка мерно и спокойно вздымалась. На лице – блаженная, абсолютно пустая, идиотская улыбка младенца, сосущего мамкину грудь.

Сто двенадцатый. Я помнил его бирку.

Чуть дальше лежал Тридцать первый. Тот самый здоровенный, жилистый парень, который в первый же день на пересылке, когда нас только выгрузили, кидался на надзирателей с голыми руками, брызгая слюной и кровью из разбитых губ. Он рвал на них сукно, рычал, как зверь, пока его не забили дубинками до полусмерти. Сейчас этот дикий зверь лежал на боку, подложив ладошки под щёку, и счастливо пускал слюну в траву.

А вон там – девочка с косичками. Сорок восемь. Тихая, незаметная. Тоже лежит. И тоже улыбается.

Они ведь тоже что-то помнили, когда только свалились сюда. Они ползли по чёрному песку, рвали ногти о камни, цеплялись за жизнь зубами. Они помнили свои имена. Свои номерки, выбитые на жетонах. Они помнили чей-то чужой голос, заставлявший их вставать. Они помнили свои кухни перед зимними праздниками, свои страхи, свои обиды.

А потом им стало тепло. Потом они, как и я сейчас, забыли четвёртое правило. Потом забыли третье. Потом забыли, как их зовут и зачем они здесь.

И просто легли отдохнуть. На минуточку.

Им не было больно. Им было невыносимо, божественно хорошо.

Вот так это и делается. Местная смерть не пачкает лапы в крови. Она убивает забвением.

Здесь, в Песках, я уже выучил наизусть, сколько на самом деле весит имя. На старых фресках в разрушенном доме-храме, где мы прятались, у каменного сторожа кто-то сбил лицо. В пыль, в крошку. И тогда Ариана сказала страшную вещь: стешешь лицо – сотрёшь имя. А без имени даже тысячелетний камень не удержит порог. Здешние мёртвые твари, бродившие во тьме, годами носили на себе чужие, ворованные, старые слова, лепили их на себя, как броню, потому что своих у них не было, они их давно потеряли.

Здесь, в этом раю, всё работало точно так же, только навыворот. Итог был один: кто забыл себя – тот лёг и больше не встал.

Я развернулся.

– Слушайте меня, – сказал я громко.

Слишком громко для этой ватной, удушливой тишины. Мой собственный голос прозвучал чужим, плоским, как удар доски по воде.

– Обе. Подъём. Быстро. Сейчас будем работать.

Ариана даже не пошевелилась. Только слабо застонала, не открывая глаз, и повела плечом:

– Марк… ну какая ещё работа… тут же… тут так хорошо. Сядь. Я тебе зерна дам. Оно сладкое…

Я в три шага преодолел расстояние между нами.

– Встала.

Я схватил её за плечо, впившись пальцами в ключицу, и рванул на себя. Тряхнул так сильно, что у неё лязгнули зубы, а зерно вылетело из разжатой ладони в траву.

– Я не шучу, Сольвей! – рявкнул я ей в самое лицо. – Если ты сейчас ляжешь – ты станешь как они. Мясом. Посмотри туда! Посмотри, я сказал!

Я грубо развернул её за плечи, заставляя смотреть на спящего Тридцать первого. На эту розовую, счастливую, пустую куклу, в которую превратился бешеный парень.

Она зажмурилась, попыталась отвернуться, но я держал крепко, вдавливая пальцы до синяков.

– Смотри! – прорычал я. – Видишь его? Ты тоже так хочешь? Лежать в травке и пускать счастливые слюни, пока это место выкачивает из тебя всё, чем ты являешься? Пока оно жрёт всё, что делает тебя Арианой Сольвей, а не куском мяса с порядковым номером на бирке?

Она судорожно сглотнула. Сонная пелена в её расширенных глазах наконец дрогнула, пошла трещинами. Проступил испуг. Живой, настоящий испуг. Она замотала головой. Медленно, словно преодолевая густую воду, но замотала.

– Что… что делать? – выговорила она одними губами.

– Помнить, – отрезал я, выпуская её плечи. – Драка тут будет только одна. Мы будем биться за то, чтобы не дать себе забыть. Если забудем – сдохнем. Всё остальное потом. Вставай.

* * *

Я придумал нам якоря.

Других, более подходящих слов у меня для этого не было. Якоря, цепи, тяжеленные крючья – всё, что угодно, лишь бы нас не снесло этим ласковым, сонным золотым течением в небытие.

Первый якорь – перекличка.

Как у кривого эха в степи, только вывернутая наизнанку. Там, наверху, в темноте, мы прятали слова за зубами, дышали через раз, чтобы твари, охочие до чужого голоса, нас не услышали и не утащили. Здесь всё было наоборот – мы должны были орать, выкрикивать слова в лицо пустоте, чтобы это место не утащило нас в свою тишину.

– По кругу, – командовал я, расхаживая перед ними, как взбешённый надзиратель перед строем штрафников. – Правила выживания. Каждый своё. По очереди. Вслух, громко, чётко. Чтобы уши звенели. Я начинаю. Первое: тьма ходит на звук! Сандра!

– Второе, – тут же ровно, без эмоций подхватила Сандра, не меняя позы с копьём. – Сначала цена, потом драка.

– Третье, – Ариана запнулась. Она потёрла лоб ладонью, словно пытаясь стереть с него паутину. Губы дрогнули. – Третье… третье – слепни знают мокрое.

– Четвёртое! – крикнул я.

И снова с размаху провалился в ту же самую пустую, выскобленную дочиста лунку в памяти. Ничего. Ноль. Белый шум. От ужаса меня обдало ледяным потом, рот приоткрылся, как у выброшенной на берег рыбы, но Сандра, не дрогнув ни единым мускулом на лице, не меняя ровного тона, ударила словами за меня:

– Живой голос дышит.

Живой голос дышит.

Сука. Ну конечно. Вот оно. Я вцепился в эти три простых слова мёртвой хваткой, как утопающий вцепился бы в скользкий борт спасательной шлюпки. Это же то самое правило, которое спасло нас от голоса-ловушки в чёрной степи. Хочешь идти на чужой зов во тьме – не будь идиотом, сперва услышь, как зовущий добирает воздух в лёгкие. Мертвяки дышать не умеют. Я же сам его знал! Я сам по нему жил! Я просто на какую-то минуту перестал быть собой.

– Пятое, – продолжил я, уже со злостью. Злостью на себя, на это золото, на всё вокруг. Цепко, кусая слова. – Мёртвое таскает лишь чужое старьё – спрашивай новое! Шестое: тьма даёт в долг, счёт ведёт она! Ещё раз! Сначала! Быстрее, темп!

Мы гоняли эти правила по кругу, как заведённые. Повторяли, выкрикивали, чеканили, пока они не начали отскакивать от зубов у всех троих без малейшей запинки, как молитва перед расстрелом. Ариана злилась. Она дёргалась от моих окриков, кусала губы. Один раз она чуть не расплакалась от бессилия – всухую, правда, жалко скривив рот, потому что влаги на слёзы в нас не осталось ни капли.

Но она злилась. И это было просто отлично. Злая Ариана Сольвей не ляжет в уютную траву пускать слюни. Злость – это жизнь.

Второй якорь я достал из-за пазухи, расстегнув куртку.

Ремень. Старый, широкий кожаный ремень, снятый с кого-то из мёртвых. На его шершавой внутренней стороне я вчера – или когда там, дьявол побери это бегущее время – нацарапал обгорелым куском угля номера. Все номера с жетонов, которые успел найти в грязи и крови.

Я развернул кожу, провёл грязным пальцем по кривым, полустёртым чёрным царапинам и стал читать вслух. Медленно, монотонно, как старик читает длинный поминальный список в пустом храме.

– Сто двенадцать. Тридцать один. Сорок восемь. Семьдесят. Девятнадцать.

Цифры падали в золотую, ватную тишину тяжело, как свинцовые гири. По одной.

– Двадцать четыре номера, – сказал я, поднимая глаза на девчонок. – Двадцать четыре наших. Таких же, как мы. Которые сейчас лежат в этом сладком, золотом хлеву раскинув руки и счастливо улыбаются. Запоминайте их. Вбивайте в головы. Кто-то должен донести до выхода, что они вообще тут были. Что их звали не «спящий груз» и не «мясо», а вот так – по их номерам. Как нас всех звали там, дома.

– Зачем… зачем им эти номера, Марк, – прошептала Ариана, обхватив себя руками за плечи. – Если их всё равно уже не вернуть? Они же уже не проснутся.

– Затем, что пока их хоть кто-то помнит – они всё ещё люди, – отрезал я жёстко. – Забудем мы – они станут просто полем. Перегноем. Удобрением под эту красивую золотую пшеницу. Я их помнить буду. И вы будете. Иначе мы следующие.

Ариана вздрогнула, когда я дошёл до середины списка.

– Сорок восемь…

– Что?

– Сорок восемь, – повторила она тихо, глядя в пустоту перед собой. – Я её знаю. Знала. В мыльне, на пересылке, в самый первый день. Когда нас всех согнали под ледяную воду. У меня старшие девки сразу отняли моё мыло. А она… она просто подошла и сунула мне в руку своё. Молча. Даже не посмотрела на меня. А я… я так испугалась, что даже спасибо ей не сказала.

– Теперь скажешь, – отозвался я, сворачивая ремень. – Запомни её. Сорок восемь. Твоё воспоминание – это и будет твоё ей спасибо. Держи её в голове.

Она кивнула. И одними побледневшими губами, беззвучно, повторила число. И от этого числа её будто вправили на место – лицо со щелчком сделалось живым, осмысленным, а не сонно-покорным. Впервые за всё это золотое, липкое наваждение.

Я не учился в академиях и не знал умных, гладких слов про душу, дух или что там ещё бывает. Ариана, может, и знала – у её семьи, у Сольвеев, в огромных библиотеках наверняка писали про такое в толстых книгах с золотым обрезом. Но мне, приютской крысе, хватало простой, голой сути: у этих ребят в траве аккуратно вынули имена, стёрли память, и на этом они кончились. Как люди кончились.

Значит, имя – это и есть тот самый тонкий, грязный шнурок, на котором только и держится человек. Перетёрся шнурок – и все твои мысли, принципы, злость и страх посыпались на пол в разные стороны, как стеклянные бусины.

Сила имени. Здешний сумасшедший мир был весь про неё, от начала и до конца. Я только сейчас начал складывать разрозненные куски в одну картинку.

Солнце на той стороне, в реальности – оно первым делом выжигало человеку имя, превращая его в послушного болванчика. Каменные сторожа на порогах врат – им сбивали лица, чтобы лишить памяти. Местные мёртвые твари воровали слова у живых, чтобы обрести хоть какую-то форму. А здесь, на дне лощины, имя не выбивали силой. Его выпаривали лаской. Медленно, незаметно, как солнце выпаривает грязную воду из лужи на полуденной жаре.

Ладно. Моё имя у меня пока было при себе.

Восемьдесят шесть.

Обычный номер. Приютский выкормыш, без благородной фамилии, без герба, наследовать мне нечего, кроме грязи под ногтями и долгов. Но имя у меня есть, оно моё собственное, и я не собирался отдавать его за тарелку призрачного медового хлеба и тёплую лежанку. Хрен им.

Третий якорь дался мне тяжелее всего. За него пришлось платить.

Время.

Там, наверху, в нормальной чёрной пустоте этого мира, высоко в небе через ровные, долгие промежутки времени вспыхивали зелёные зарницы. Это были наши часы все эти бесконечные ночи. По ним мы, как по маятнику, мерили свои смены караула, считали переходы, планировали марш-броски.

Здесь, на самом дне лощины, неба не было видно вообще. Только сомкнутое золото гигантских колосьев над головой, ровное, плотное, без единой перемены. Этот проклятый свет не темнел ни на тон, не светлел, не мерцал. Он был абсолютно незыблемым.

Сколько мы уже тут сидим? Час? Два? Половину суток? День?

Я не знал. Мерить было абсолютно нечем. Тело врало, не чувствуя ни голода, ни боли. Время в этом месте текло не по прямой. Оно струилось, как невидимая вода глубоко под песком – ты знаешь, что она там есть, но ухватить её, зачерпнуть не можешь.

Я вытащил нож. Нашёл ближайший упавший, надломленный колос и резко срезал его нижнюю часть. Быстрыми движениями оголил твёрдый, похожий на бамбук стебель длиной в руку, очистил его от листьев.

– Это будут наши часы, – сказал я вслух, показывая гладкую палку девчонкам. – Слушайте порядок. Каждый раз, как кто-то из нас отстоял на ногах свою смену, пока двое других сидят – я режу зарубку. Собьёмся со счёта дней, потеряем чувство времени – пропадём с концами. Поэтому будем резать.

Я приставил острое лезвие резца к стеблю. Надавил.

И, проводя с хрустом первую глубокую черту по гладкому зелёному дереву, я вдруг кристально ясно узнал, что именно я делаю.

Я уже видел такую палку.

Только то была не палка в руке мальчишки. То была целая стена. Каменная стена в подвале того самого разрушенного дома-храма, где мы прятались от матки. Целая стена, испещрённая мелкими насечками. Они шли ровными, аккуратными строками по тридцать штук. Верхние строки были старыми, заглаженными от постоянного касания пальцев. Нижние – свежими, резкими.

Семьсот восемьдесят четыре зарубки. Я помнил это число.

Их нарезал бывший жилец того дома. Человек, который застрял в ловушке и считал свои бесконечные, безвыходные ночи. Он резал их, пока не сошёл с ума, пока не высох прямо у этой стены, сидя спиной к ней, лицом к заваленному выходу. Так и не выйдя. Семьсот восемьдесят четыре раза этот безымянный бедолага сказал сам себе в темноте: «Я ещё здесь. Я ещё помню. Я ещё человек».

И всё равно лёг и сдох.

Я сейчас делал ровно то же самое. Один в один. Резал отчаянные зарубки в золотой ловушке, из которой пока не видел ни единого выхода. Метил свой собственный путь к тихому гниению.

Моя рука дрогнула. Резец соскользнул по гладкой коре, и черта вышла уродливой, кривой и рваной.

– Что? – тут же спросила Сандра. Она всё слышала. И секундную заминку, и предательский скрежет лезвия, и то, как резко, со свистом изменилось моё дыхание. От слепой не укроешь ни страха, ни слабости.

– Ничего, – соврал я, сглотнув сухой ком в горле. Голос прозвучал сипло. – Часы завёл. Идём дальше. Следующая перекличка.

* * *

Боль кончалась слишком быстро.

Я пытался держаться на ней, как договорился сам с собой в самом начале. Больно – значит, ясно. Больно – значит, жив. Но лощина, эта ласковая дрянь, и тут жульничала по-чёрному.

Я специально, с остервенением расковыривал грязным ногтем подсохший порез на запястье, разрывал тонкую плёнку. Выгонял из-под неё злую, жгучую, отрезвляющую ясность. Цеплялся за эту пульсирующую боль зубами. А потом, через какое-то время – не знаю сколько, зарубок я в горячке не резал – я вдруг с ужасом обнаруживал, что порез снова аккуратно затянулся. И в башке опять колышется пушистая, непроницаемая вата. И я сижу, опустив руки, бессмысленно пялюсь в сияющее золото, и в упор не помню, о чём напряжённо думал всего минуту назад.

Каждый раз я выныривал из этого оцепенения чуть позже. И каждый грёбаный раз вата в мозгах становилась чуть гуще.

Тогда я понял, что нужно идти ва-банк. Я полез за последним, что у меня оставалось в арсенале.

За Тьмой.

Я отполз чуть в сторону от сидящих девчонок, укрылся за мощными, переплетёнными корнями гигантского растения, сел на корточки и закрыл глаза.

Я позвал её. Как звал всегда – без лишних слов, без заклинаний, одним нутром. Тем самым выстуженным местом в груди, которым я как зверь чуял пустоту между материальными вещами. Тьма у меня в долгу не была. Наоборот, это я задолжал ей по самое горло, шагов на полсотни вперёд, за те разы, когда она прятала нас от слепней. Но сейчас я не собирался ни от кого прятаться. Я не просил её вести меня.

Я хотел только одного: вытянуть из неё столько черноты, чтобы погасить хотя бы на пятачок этот сводящий с ума сладкий золотой свет. Я хотел в нормальной, родной темноте посмотреть на это проклятое место трезвым взглядом.

Тьма пришла.

Но как же неохотно она шла. Тяжело, с натугой, будто продиралась ко мне сквозь плотный, застывающий кисель. Я стиснул зубы, потянул её холодную, шершавую массу на ладонь, собрал в дрожащую горсть, спрессовал. И толкнул от себя, на сияющее золото колосьев прямо перед лицом – накрыть, загасить, уничтожить.

И свет лощины с чавканьем стал её есть.

Я такого ужаса ещё не встречал нигде. Наверху, в вечной ночи Песков, тьма была хозяйкой, она была дома. Она там была всем – самим пространством, холстом, на котором были разбросаны редкие, жалкие точки света. А здесь всё было жестоко вывернуто наизнанку. Свет лился сплошным потоком отовсюду. Плотный, вязкий, живой, как хлещущая из раны горячая кровь. И моя выпущенная тьма таяла в нём, расходилась на глазах, как маленькая капля дешёвых чернил в ведре кипятка.

Я давил сильнее. Выжимал из себя сухожилия.

Счётчик моего долга затикал в башке кузнечным молотом. Лишние шаги, новые неоплаченные шаги. Тьма вела свой безжалостный счёт. По вискам покатился обжигающий пот. В глазах, даже закрытых, поплыли рваные цветные пятна – это тьма брала плату вперёд, брала моим зрением в залог.

Но на один короткий, судорожный выдох у меня всё-таки получилось.

Прямо передо мной в золотом мареве встал клочок абсолютной, настоящей, чернющей темноты. Размером с ладонь, не больше. Клякса на солнце.

И в нём, в этом крошечном окне темноты, морок мгновенно отступил.

Моя голова сделалась кристально ясной и невероятно злой, как от ведра ледяной колодезной воды, вылитого за шиворот. И в эту ослепительно ясную секунду я нащупал, увидел то, что лощина так старательно прятала за своим уютом и теплом.

Под этим мягким уютом не было ничего. Было пусто.

Совсем. Абсолютно. Как под коркой красивого, но насквозь прогнившего и высохшего хлеба – ткнёшь пальцем, а там труха и гниль. Всё это бескрайнее, сытое золотое поле, эти колосья, эта трава – всё это стояло на гигантской, бездонной мёртвой пустоте.

И эта пустота была нестерпимо голодной. И она тянула. Она тянула не открыто, не на меня, чтобы я мог сопротивляться. Она тянула под меня. Медленно, неумолимо засасывала вниз, как тянет в воронку тёмная вода того, кто перестал отчаянно грести и смирился.

Свет снова навалился со всех сторон своей тяжёлой массой и с влажным хлопком смял, уничтожил мой пятачок темноты.

Тьма сорвалась. Ушла вся разом, оставив меня пустым сосудом. И от этого чудовищного отката меня пополам свернуло на земле. Вся приглушённая, замороженная дурманом боль моего изломанного тела вернулась в один миг. И ударила вдвое сильнее. Треснувшие рёбра полыхнули огнём, разрезанная рука взорвалась дикой резью, изодранная кисть зашлась криком. Всё разом.

Я рухнул в траву и зашипел сквозь плотно сжатые зубы, прокусывая губу до солоноватой крови. И сквозь эту дикую, ослепляющую боль я был ей почти рад. Я был жив.

Зрение мутной плёнкой затянуло ровно до половины. Размыв. Пелена. Тьма взяла свой залог честно.

Но я понял главное. Оплатил это знание. Тьма – это ключ к этому замку. Только в абсолютной темноте это место перестаёт держать за горло, только в ней видно его гнилое враньё. Но мою, личную тьму здешний сытый свет пожирает быстрее, чем я успеваю её выплёскивать. Одному мне, сидящему на полсотни шагов неоплатного долга, против целого бесконечного золотого поля выстоять нереально. Пока – не вытянуть. Надорвусь и сдохну в процессе.

* * *

Я с трудом выкарабкался обратно из-за корней, цепляясь непослушными, скользкими пальцами за толстые стебли. Дышал тяжело, с хрипом. Ясности, купленной за боль, хватило совсем ненадолго. Вата снова начала заползать в уши.

Ариана спала.

Она сползла по гладкому зелёному стеблю набок. Подогнула под себя ноги. Подложила раскрытую ладонь под щёку – точь-в-точь так же, как та мёртвая девочка с косичками, номер сорок восемь, в десяти шагах от нас. И на её сухих губах уже неумолимо трогалась та самая, смертельно опасная, блаженная и пустая улыбка.

Я не помню, как оказался рядом. Рывок стёрся из памяти. Я просто зачерпнул из спокойного озера полную пригоршню ледяной воды и с размаху, жестоко плеснул ей прямо в расслабленное лицо.

Ариана задохнулась. Резко, судорожно дёрнулась всем телом, ударившись затылком о стебель. Распахнула глаза.

Они были мутные. Пустые. Совершенно чужие глаза пойманного зверя.

– Имя! – рявкнул я, нависая над ней и брызгая слюной. – Назови имя! Своё! Быстро, мать твою!

– А… Ариана. – Она часто, растерянно моргала. Капли ледяной воды стекали по её подбородку за шиворот. – Ариана Сольвей. Я… я уснула? Марк, я же только на минуточку прикрыла…

– Нет тут никаких минуток, Сольвей! – прорычал я, хватая её за грудки и вздёргивая. – Тут минутка – это вот они! – Я яростно мотнул головой в сторону раскиданных в траве серых тел. – Села прямо! Спина ровно, прижать к стеблю! Будешь клевать носом – я в тебя всё озеро вылью, поняла?

Сандра всё ещё стояла неподалёку. Но и она, каменная, непробиваемая Сандра, держалась уже на честном слове. Я заметил, как она лишний раз судорожно перехватила древко копья побелевшими пальцами. Заметил, как её стройное тело едва-едва, на долю дюйма, качнулось вперёд. И тут же выровнялось.

– Слух тяжелеет, – сказала слепая глухо. Словно подслушав мой тревожный взгляд своими мёртвыми глазами. – Будто уши мокрой ватой набили до самого мозга. Я этого места не слышу, Марк. Тут вообще нечего слышать. Звук умирает, не родившись. А когда мне нечего слушать, я… я таю. Теряю форму. Размываюсь. Мне нужен звук. Любой звук извне. Говори со мной. Не молчи долго, прошу тебя.

– Буду говорить, – пообещал я хрипло, подходя к ней ближе. – Буду орать, если надо. Только не садись, Сандра. Сядешь – не встанешь.

И я говорил.

Я открыл рот и молол всякую бессвязную, дурацкую чушь, которая только всплывала на поверхность мутного сознания. Рассказывал про наш смрадный приют. Про то, как мы с Хромым Сидом планировали ночные вылазки и воровали куски колотого сахара с кухни, прячась от надзирателей в мусорных баках. Про огромного, шрамированного, злющего сторожевого кота, которого никто во всём приюте не мог ни поймать, ни прикормить. Любую жалкую ерунду, любые обрывки слов, лишь бы у Сандры был внешний звук, за который она могла цепляться, как слепой за перила над пропастью.

Она слушала. Она мелко, напряжённо кивала каждому моему слову. И пока она кивала – она стояла на ногах.

Мой сорванный, сиплый голос был тонкой, грязной ниткой. И этой ниткой я изо всех своих жалких сил сшивал нас троих, пришивал друг к другу, чтобы мы не расползлись по этой тёплой золотой пустоте поодиночке. Чтобы не потерялись.

Я и сам не садился больше ни на секунду. Я ходил челноком между ними двумя, как злобный надзиратель-маятник. Я тряс Ариану, я кричал, я снова и снова спрашивал имена. Я гонял по кругу проклятые правила, заставляя их отвечать. Я раз за разом, с остервенением резал новые зарубки на гладком зелёном стебле. Я грязными пальцами намеренно лез в собственную свежую рану на руке, раздирая её, пытаясь удержать в кипящей башке хоть одну слабую искру живого, злого, отрезвляющего холода.

Я воевал.

Я честно, до кровавого пота воевал за наши жизни. Изо всех сил, какие у меня ещё оставались в запасе.

И всё равно я проигрывал. Проигрывал вчистую.

Потому что мой враг не имел мускулов, чтобы устать. Врагом было само это бескрайнее пространство, безмерно тёплое и бесконечно терпеливое. Ему абсолютно некуда было спешить. Оно могло ждать вечно. А я – я был из мяса, и я уставал.

Круг за кругом наша перекличка давалась всё труднее, слова выпадали из памяти, путались. Из липкой ваты забвения я выныривал всё позже и позже. Местный уют и комфорт давил сверху ровно, плотно, без малейшей злобы или агрессии. Как тяжёлый, мокрый весенний снег давит на трухлявую крышу сарая.

И эта крыша когда-нибудь неизбежно сложится внутрь с тихим хрустом. А снег этого даже не заметит, просто продолжит падать.

В какой-то очередной заход, между словами про приютского кота и проверкой правил, я снова провалился.

Я не лёг в траву. Я не закрыл глаз.

Я просто сидел на корточках перед озером. В левой руке я сжимал стебель-часы. В правой крепко держал резец. И смотрел прямо перед собой, в светящуюся, бесконечную золотую глубину поля над водой.

И меня там не было. Просто оболочка. Пустой костюм из кожи и костей.

Сколько это длилось – я не знал и не мог знать. Может быть, на один долгий выдох. А может быть, я просидел так неподвижно очень, очень долго.

Очнулся я, как от удара по зубам, от того, что Сандра резко, на надрыве окликнула меня по имени. Дважды. Подряд.

Звук её голоса заставил меня вздрогнуть. Голос у неё был по-настоящему встревоженный, с прорвавшимся наружу страхом – невероятно редкая роскошь для ледяной слепой девочки.

– Марк! Марк, ответь! Ты замолчал. Ты надолго замолчал. Где ты?

Я заморгал, сбрасывая золотую пелену с глаз. Мышцы затекли, как после многочасовой отсидки в карцере.

– Я тут, – сказал я.

Язык во рту ворочался плохо, будто распух и задевал зубы. Голос был скрипучим и слабым.

– Восемьдесят шесть. Я тут. Сандра. Я никуда не делся.

Я медленно опустил тяжёлый взгляд на зелёный стебель в своей левой руке. Мне надо было срочно свериться. Понять, сколько смен мы уже отстояли. Сколько зарубок я успел нарезать. Мне нужно было зацепиться за этот кусок дерева, чтобы осознать, насколько глубоко мы увязли в этом проклятом сладком мёде.

Я стал считать черты.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Я замер. Дыхание остановилось в горле. Я поднёс стебель ближе к лицу, щурясь единственным нормально видящим глазом, и стал считать ещё раз. Очень медленно. Плотно прижимая к каждой вырезанной зарубке грязную подушечку пальца, потому что я отказывался верить собственным глазам.

Пять зарубок.

Я резал четыре.

Я помнил каждую из этих четырёх. Я помнил самую первую, кривую и уродливую, когда у меня предательски дрогнула рука от мысли о стене в доме-храме. Я помнил три следующие после неё – ровные, глубокие, выверенные. Четыре раза я осознанно, с усилием провёл острым резцом по этой коре. Ровно четыре раза. Я готов был поклясться в этом на крови, на чём угодно.

А черт под моим пальцем было пять.

Свежая, пятая зарубка. Глубокая. На её краях ещё топорщилась белая, влажная стружка от свежего надреза.

Я держал эту палку перед глазами, чувствуя, как по спине снова ползёт могильный холод.

Я не помнил, как её резал.