Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 68 страниц)

Я не мог ей ответить. Моя гортань превратилась в сухой пористый камень. Я дважды резко дернул ремень в руке. Жесткая кожа громко, сухо щелкнула.

Идем. Правила просты и заучены: один рывок – стоять намертво. Два рывка – вперед. Три рывка – упал, тащи.

Ариана сразу поняла. Девочка быстро училась выживать. Она молча закусила губу так сильно, что на подбородке выступила крупная капля алой крови, и торопливо привязала ремень к своему тонкому запястью. Оставшийся длинный хвост передала сидящей позади Сандре. Слепая уверенно перехватила кожу привычным, заученным движением и намотала на крепкий кулак.

Мы снова стали одной прочной, неделимой цепью. Тремя кусками живого мяса, добровольно шагающими в работающую на полную мощь дробилку. Я – голова, немой и глухой проводник, вынужденный щупать невидимую тропу собственной изодранной шкурой. Ариана – середина, наше самое слабое физически звено, несущее свет. Сандра – замыкающая, наша спина и наши чуткие уши, от которых сейчас не было никакого толку.

– Я не смогу держать круг защиты, – прокричала Ариана мне в самое ухо, когда мы на четвереньках подползли к узкому выходу из лаза, с брезгливостью переступая через лужу густой львиной крови.

Рев бури бил по ушам с такой ужасающей силой, что барабанные перепонки трещали, грозя лопнуть. Воздух гудел, стонал и дрожал от невыносимой тяжести.

– Ветер разорвет его в клочья! – кричала она, срывая тонкий голос, судорожно прижимая перепачканные ладони к груди. – Я смогу держать только свечку! Впритык к себе, под курткой! Иначе пламя сдует в миг!

Я коротко кивнул, соглашаясь. Свечка – это хорошо. Маленький, дрожащий огонек за пазухой изодранной куртки. Он не осветит нам путь во мраке. Он вообще ничего не осветит. Он нужен только для одного единственного дела – чтобы мы видели краем глаза, если обернемся, что еще существуем в этом мире. Что еще не стали летящим черным прахом.

Я тяжело встал на ноги. Каменный свод больно царапнул макушку. Втянул носом воздух, от которого тут же резануло в груди тысячей иголок. Вскинул левую руку, инстинктивно прикрывая лицо локтем, прижал подбородок к ключице, пряча глаза. До хруста стиснул зубы.

И шагнул за порог, в кромешный ад.

Удар был поистине чудовищным. Он обрушился на меня, как рухнувшая базальтовая скала, едва не швырнув обратно на острые камни норы. Черный песок хлестнул по лицу зарядом крупной каменной дроби. Кожу мгновенно обожгло, тысячи мелких лезвий впились в щеки, лоб и незащищенную шею. Воздух напрочь выбило из легких. Я попытался рефлекторно вдохнуть – и гортань обварило сухой, режущей пылью. Перед глазами поплыли багровые, пульсирующие пятна. Я намертво, до судорог зажмурился. Открыть глаза сейчас означало ослепнуть навсегда, остаться без глазных яблок.

Ремень на левом запястье резко натянулся звенящей струной – Ариана вышла следом за мной в поток. Ветер с размаху ударил в нее, отчаянно пытаясь сбить с дрожащих ног.

Слушай тьму. Не сопротивляйся.

Я отпустил свое сознание в этот ревущий, скрежещущий, раздирающий уши ад. Мой разум тянулся наружу, сквозь разрывающую мышцы боль, сквозь нарастающее удушье, щупая пространство.

И тьма покорно ответила.

Я почувствовал провал в чудовищном давлении. Едва заметный, мимолетный, как вздох. Чуть правее, на полшага. Там плотность воющего песка была на крошечную долю слабее. Там разрушительный поток раздваивался, плавно огибая невидимую, зыбкую преграду.

Шаг.

Подошва тяжелого армейского ботинка скользнула по отполированному до блеска камню. Я чудом удержал равновесие. Буря яростно ударила в левое плечо, пытаясь развернуть меня, вмять в сырую землю. Я упрямо сместился вправо. В узкую, невидимую щель. В карман спокойствия.

Еще один шаг.

Песок сек нещадно, сдирая верхний слой кожи до сукровицы. Но здесь, в этой спасительной пустоте, можно было хотя бы дышать, не рискуя порвать легкие. Тропа. Пульсирующая вена, сотканная из коротких разрывов в плотности тьмы. Я шел по ней, балансируя как пьяный над бездонной пропастью, улавливая толчки давления растерзанным в кровь лицом.

Рывок ремня сзади. Ариана делает неуверенный, скользящий шаг. За ней послушно тянется Сандра. Вес двух тел на моем запястье работал как тяжелый, надежный якорь, не давая обезумевшему ветру подхватить меня и унести прочь.

Мы шли. Молча, стиснув зубы. Я не знаю, сколько это длилось. Время в буре не существовало в принципе. Оно рассыпалось в серую пыль вместе с осыпающимся краем сна. Была только непрекращающаяся боль в раненой правой руке, превратившейся в пылающий кусок ржавого железа. Был жгучий песок в груди, дерущий бронхи. И тупое, бесконечное переставление стертых ног. Правая. Левая. Нащупать твердое дно. Шагнуть в бездну. Дважды дернуть ремень. Шаг. И еще один шаг.

Я вел нас вслепую, петляя из стороны в сторону, как загнанная собаками дичь. Уклонялся от невидимых, сокрушительных ударов воздушных глыб, падал на колени, сдирая их в кровь о камни, полз на животе, глотая пыль, снова тяжело, со стоном вставал. Находил крошечные карманы тишины, чтобы сделать два сиплых, болезненных вдоха, прежде чем черные стены снова хищно сомкнутся. Тьма послушно расступалась перед нами, узнавая во мне кровного должника. Пропускала сквозь свои безжалостные жернова, не стирая в порошок.

Моя правая нога неожиданно провалилась во что-то мягкое, податливое. Я инстинктивно, резко дернулся назад, левое колено протестующе хрустнуло. Поток тут же воспользовался оплошностью и с воем ударил сбоку под ребра. Я рухнул на бок, до ярких искр из глаз ударившись плечом о невидимый камень. Песок немедленно забил приоткрытый рот, противно захрустел на зубах. Ремень резко натянулся, больно рванув руку. Тридцать фунтов мертвого веса. Ариана споткнулась о мои вытянутые ноги и упала следом. Мы сбились в жалкую кучу скулящего мяса, которую буря принялась с радостью пережевывать.

Вставай, мысленно заорал я себе, чувствуя, как животный страх стягивает кишки ледяным, тугим узлом. Вставай, приютский ублюдок. Ты не сдохнешь здесь, не доставишь им такого удовольствия.

Я вонзил грязные ногти в гладкий камень, нащупал крошечную трещину, вцепился в нее так, что в кровь содрал подушечки пальцев. Мощным рывком, на одной только злой, первобытной упрямости, подтянул непослушное тело вперед, с трудом вставая на четвереньки.

Сандра оглохла почти сразу после выхода. Я понимал это по тому, как хаотично, без всякого ритма дергался ремень на моем запястье. В какой-то момент рывок был такой ужасающей силы, что меня едва не оторвало от спасительной земли. Сандра панически дернула дубленую кожу назад и резко в сторону. Я с огромным трудом обернулся через забитые грязью щели воспаленных глаз. Слепая стояла на острых камнях на коленях, обхватив голову руками, отчаянно раскачиваясь из стороны в сторону. Она полностью потеряла чутье. Для нее исчезли не только звуки окружающего мира, но и понятия верх, низ, право, лево. Мир превратился в сплошной, ломающий хрупкие кости гул. Она попыталась быстро поползти на четвереньках, но в панике выбрала дурное направление, неумолимо вываливаясь из тропы прямо под сокрушительный удар основного потока.

Я забыл про боль в руке. Забыл про разодранное горло. Сорвался с места, бросился к ней, рискуя быть снесенным. Схватил за жесткий воротник куртки, рванул на себя со всей накопившейся дури, грубо швыряя ее обратно на невидимую тропу. Она вцепилась в мою ногу мертвой хваткой, трясясь всем телом. Я пнул ее здоровой левой ногой. Грубо, сильно, прямо в плечо.

Очнись! Иди! – кричал мой жестокий, немой удар.

Она поняла. Сглотнула ком в горле. Кое-как, пошатываясь, поднялась, цепляясь за ремень мертвой хваткой утопающего.

Ариана пока держалась. Держалась только на проклятом упрямстве своей старой, вырождающейся крови, накрепко отказываясь сдаваться грязи и смерти. В редкие моменты секундного затишья я приоткрывал глаз и видел ее сгорбленный, дрожащий силуэт. Свет ее жалкой свечки с трудом пробивался сквозь плотную черную завесу слабым, умирающим янтарным пятном. Она шла согнувшись пополам, прижимая окровавленные руки к груди, оберегая огонек ценой сорванных в кровь ногтей. И этот тусклый, неверный свет был единственным ржавым гвоздем, на котором держался мой рассудок.

Один раз мы наткнулись на шакала-эхо.

Вернее, на то жалкое, кровавое месиво, что от него осталось в песках. Я чуть не споткнулся о его неестественно вытянутую тушу. Опасная тварь тьмы не успела уйти от наступающего края. Ее намертво прижало к плоскому камню чудовищной тяжестью ветра. Буря не убила сильного хищника сразу. Она неторопливо, растягивая удовольствие, сдирала с него слои плоти.

Шакал лежал на боку. Черная пыль безжалостно счесывала с него прочную шкуру. Сначала на моих глазах облезла жесткая желтая шерсть, обнажив бледную, больную кожу. Затем кожа начала пузыриться и лопаться, выпуская густую, почти черную кровь, которая тут же высыхала в сухую корку. Мощные мышцы распадались на тугие волокна, которые буря слизывала жадными, резкими порывами. Желтые глаза твари были совершенно пустыми. В них стояло только тупое, покорное ожидание неотвратимого финала. Пески породили эту дрянь, и теперь, умирая с края, равнодушно жрали свое дитя. Мне не было ее жаль ни на долю секунды. В этом кромешном аду страшные хищники, опытные ходоки и благородные девицы были абсолютно равны. Мы все были просто кусками теплого мяса на один зубок.

Мои последние силы стремительно кончались. Внутренний колодец высох до самого каменистого дна. Тьма начала нагло, с издевкой требовать проценты за каждый подаренный шаг. Грудную клетку намертво стянуло железным обручем. Каждый тяжелый шаг отдавался звоном в пульсирующем затылке. Ремень на левом запястье прорезал кожу до самой белой кости, я отчетливо чувствовал горячую, липкую влагу под стянутым узлом.

Тропа стремительно, неумолимо сужалась. Тьма уплотнялась, давила со всех сторон, карманы тишины схлопывались с противным, влажным звуком. Ветер нагонял нас, яростно подталкивая в спину, больно ударяя под колени. Край сна вот-вот сомкнется над нашими головами, перетрет нас в пыль.

Внезапно стена воющего ветра перед нами стала каменной, непроницаемой преградой. Я наткнулся на нее правым плечом, как на отлитую из прочного чугуна стену. Воздуха впереди больше не было. Только бьющая наотмашь, спрессованная до предела масса черного песка.

Я сделал последний, отчаянный рывок.

Я до сих пор не знаю, откуда взялись силы. Из чистой, концентрированной злости. Из первобытного, звериного желания не сдохнуть просто так, не оставив даже кучки костей. Я широко открыл рот, из разорванного горла не вырвалось ни единого звука, потащил скользкий ремень на себя, вкладывая в бросок последние остатки жил. Рванулся вперед всем телом, разрывая плотность грудью. Дернул девчонок за собой так резко и дико, что сквозь рев бури отчетливо услышал, как сухо хрустнул плечевой сустав у Арианы.

И вдруг невыносимая тяжесть исчезла.

Это произошло так быстро, так неестественно резко, что я потерял опору и тяжелым мешком рухнул вперед. Мы вывалились из бури, словно с хорошего разбега пробили толстую стеклянную стену. Поток, пытавшийся живьем содрать с нас шкуру, отрезало как острым ножом.

Я тяжело рухнул на разбитые колени. Камень под ногами оказался на удивление твердым, гладким, похожим на безупречно полированный черный обсидиан. Я проехался по нему, до самого мяса сдирая кожу с колен сквозь рваные штаны. Потянул за собой остальных на ремне. Мы упали бесформенной грудой изломанного, воняющего потом тряпья. Судорожно, с жадностью вытащенных из петли глотали воздух. Он был неприятно сухим, пахнущим тяжелой грозой и горелой смолой. Но он был чистым. В нем не было черного, режущего песка.

Я перевернулся на спину, заходясь страшным, надсадным кашлем. На гладкий камень летела густая черная слюна вперемешку с алой кровью. Сандра издавала жуткие, сипящие звуки, отчаянно пытаясь прочистить забитую глотку. Ариана просто лежала ничком, безвольно раскинув руки, хрипло, со свистом дыша.

Я с трудом оперся на левую руку, стиснув зубы от боли, и оглянулся.

Всего в пяти шагах позади нас бушевала абсолютно черная, непроницаемая стена. Буря ревела, грызла землю, поднимаясь глухим, бурлящим столбом до самых небес. Билась о невидимую черту, словно яростное море бьет в несокрушимый волнорез. Я видел, как там, внутри, кружатся оторванные глыбы камня. Но она не могла переступить за грань. Ни одна пылинка не залетала на нашу чистую сторону. Мы успели. Тьма нас выплюнула, подавившись нашими костями.

Я запрокинул гудящую голову. Небо над нами было абсолютно чужим. Оно больше не давило привычным грязным пеплом старых областей. Оно было иссиня-черным, пугающе глубоким, бездонным. И в этой вымораживающей выси беззвучно бились колоссальные, ветвящиеся во все стороны разряды ярких фиолетовых молний.

Они слепо пульсировали в звенящей, мертвой тишине. Резкие, холодные вспышки на мгновения освещали мертвую, гладкую равнину, раскинувшуюся на мили вокруг. Дно высохшего миллиарды лет назад океана из черного стекла, в котором отражался фиолетовый огонь.

На этой равнине там и тут возвышались странные остовы. Стеклянные, изломанные под дикими, неестественными углами. Огромные, застывшие кристаллы из мутного материала, не похожие ни на что живое. Они ветвились, создавая больные, чуждые узоры, от которых сразу ломило глаза. Место, где привычные правила реальности вывернуты наизнанку и растоптаны.

Это был долгожданный выход. Глубокая область Песков. Свет, от которого недвусмысленно тянуло вечностью и мертвым холодом бездны. Но это был свет. Слепота ушла.

– Мы… живы? – хрипло, едва слышно выкашляла Ариана.

Она медленно, пошатываясь, приподнималась на дрожащих локтях. Очередная ослепительная вспышка молний ярко осветила ее лицо. Жуткая, нечеловеческая маска из въевшейся черной грязи, пота и засохшей коркой крови. Волосы намертво слиплись в жесткую корку. Глаза лихорадочно, больно блестели. Светлячок в ее руках давно погас, но теперь он был и не нужен. Фиолетовые всполохи щедро заливали ее бледным, мертвенным сиянием.

Я открыл рот. Колючий, невыносимый ком в горле – ледяной ошейник тьмы – неожиданно дрогнул. Я почувствовал этот щелчок абсолютно физически, как оборвавшуюся натянутую струну. Ком мгновенно рассыпался в труху, растаял на языке горькой, жгучей солью, оставив после себя лишь саднящую рану. И исчез без следа. Уступил место горячему, чистому воздуху, с жадностью хлынувшему в расправленные легкие.

Долг уплачен сполна. Тьма получила свою цену болью и послушно отступила в свои границы. Вернула мне мое.

Я осторожно попробовал сглотнуть. Больно, словно прожевал колючего ежа. Но терпимо. Жить можно.

– Живы, – произнес я.

Мой голос прозвучал омерзительно. Будто кто-то с остервенением скрежетал ржавой ножовкой по листу кровельного железа. Надтреснутый, сухой, совершенно чужой звук. Я рассмеялся. Каркающий, злой смех, от которого разбежались бы даже портовые крысы. Я кашлял, плевался черной кровью, хрипел. Но смеялся. Мы выжили. Тьма подавилась. Слова снова обрели свой вес и смысл.

Я тяжело сел, жмурясь от простреливающей, острой боли в спине. Принялся отвязывать от левого запястья кожаный ремень. Кожа под узлом была напрочь стерта в кровавое месиво, обнажая белые жилы. Я даже не поморщился – пальцы делали грязную работу сами собой. Криво, зло усмехнулся, запрокинув голову и глядя на беззвучные небеса, исполосованные фиолетовым огнем.

– Живы, Ваше Сиятельство. – Я с отвращением сплюнул на гладкий обсидиан. – И, кажется, мы все-таки пришли. Добро пожаловать на конечную остановку. Выходим из вагонов, не забываем свои оторванные конечности. Следующая станция – ад.

Глава 30. Медовая лощина

Глотать толченое стекло на завтрак, обед и ужин – так себе диета. Но выбирать не приходилось. Кожа на лице стянулась в сухую, болезненно зудящую корку, готовую лопнуть и пустить кровь от любой попытки просто скривить губы. Каждый судорожный вдох отдавался в ребрах тупой, глубокой, рваной болью, будто там, внутри грудной клетки, кто-то невидимый с упоением проворачивал толстый ржавый гвоздь. Отличный выдался денек. Просто праздник какой-то.

Мы сидели на гладком, как стоячая ледяная вода, абсолютно черном обсидиане. Великая буря черного песка, эта слепая, ревущая и безжалостная тварь, пожевала нас своими шершавыми челюстями, выплюнула и с торжествующим воем умчалась куда-то дальше во тьму. Перемалывать в мелкую пыль чужие кости. Я сипел, пытаясь протолкнуть воздух в сжавшиеся легкие. В груди что-то противно хрипело и мерзко булькало при каждом выдохе, отдаваясь вкусом железа на языке. Тьма взяла свою плату сполна. Она сожрала мою боль, протащила нас сквозь безжалостную мясорубку мертвых Песков и, по какой-то нелепой случайности, оставила жить. Какая неслыханная щедрость. Аж выть хочется от нахлынувшей благодарности.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитую шею, скосил глаза вправо. Ариана. Девочка-солнце окончательно потухла. Ее внутренний свет, который еще недавно казался неисчерпаемым, выгорел досуха, до самого донышка, не оставив после себя ни единой жалкой, согревающей искры. Она сидела на холодном стекле, плотно обхватив руками худые, острые колени, прижав подбородок к груди. Мелко, часто дрожала, как выброшенный на жестокий мороз слепой щенок. Ее роскошные светлые волосы, за которые в любом столичном квартале просили бы золотом по весу, теперь безнадежно слиплись от грязи, густого пота и запекшейся черной крови, превратившись в жесткий, воняющий гарью войлок.

Сандра сидела слева от меня. Прямо, спина натянута боевой струной тяжелого арбалета. Слепая, ровная, пугающе невозмутимая. Ни одного лишнего движения. Только побелевшие до синевы костяшки длинных пальцев, намертво вцепившихся в древко верного копья, с головой выдавали то, чего на самом деле стоило ей это ледяное внешнее спокойствие. Идеальная гончая, загнанная на краю пропасти до полного истощения.

Мы выжили. Три изломанных, перепачканных грязью калеки на бесконечном куске мертвого черного стекла под чужим, равнодушным небом.

– Поднимаемся, – хрипнул я, пытаясь задать тон.

Голос предательски треснул. Из пересохшей глотки вышел жалкий мышиный писк, а вовсе не жесткий приказ того, кто берет на себя ответственность. Я глухо откашлялся, разодрав воспаленное горло еще сильнее. Сплюнул густую, вязкую, пополам с песком слюну на идеальную, отражающую фиолетовые зарницы поверхность обсидиана. На языке отчетливо перекатывался кислый вкус старой меди.

– Идем, девочки. Сидеть нельзя. Остынем на этом стекле – не встанем уже никогда. Замерзнем заживо.

Ариана медленно, с колоссальным видимым усилием оторвала подбородок от коленей и подняла голову. В ее некогда ярких глазах теперь плескалась абсолютная, безнадежная серая пустота. Выученная годами вежливость старого аристократического дома дала глубокую, уродливую, рваную трещину. Взгляд ничего не выражал. Фасад благополучия рухнул с оглушительным треском, обнажив перепуганного насмерть, одинокого ребенка, которого бросили в темной комнате.

– Куда, Марк? – шепнула она пересохшими, потрескавшимися губами, на которых запеклась темная корка. – Куда нам теперь идти?

Хороший вопрос. В самое Пекло? Мы уже там, давно и прочно обосновались. Просто спускаемся все ниже по черным ступеням, к самым раскаленным, кипящим смолой котлам.

Я уперся стертыми в кровь ладонями в гладкий обсидиан. Черное стекло мгновенно обожгло саднящую кожу могильным холодом, жадно вытягивая из тела последние крохи дефицитного тепла. Толкнулся. Ноги предательски дрогнули в коленях, правую икру тут же свело злой, выкручивающей мышцы судорогой, словно кто-то стянул ее стальной проволокой. Я глухо зашипел сквозь плотно сжатые грязные зубы, силой воли загоняя боль куда-то подальше, на самые задворки сознания. Выпрямился в полный рост, балансируя на скользком камне. Тело – один сплошной, пульсирующий, ноющий синяк. Суставы скрипят и щелкают хуже несмазанного ворота на старом колодце. В голове монотонно и тяжело гудит медный колокол, отбивая такт каждому удару сердца.

– Вперед, – я указал подбородком в туманную фиолетовую дымку, стелющуюся впереди. – Буря слизала слой породы. Обнажила старые кости этого больного мира. Ищем край. Ищем любой спуск. Здесь оставаться смерти подобно. На этом зеркальном блюде нас видно за целую милю. Любая выжившая тварь придет сюда и сожрет нас без соли, даже не поперхнувшись.

Сандра встала одним неуловимо плавным, текучим движением опытного бойца. Никакого старческого кряхтения. Никаких жалобных стонов. Она просто коротко кивнула, принимая задачу. Копье легло в узкую ладонь привычным, отработанным до автоматизма смертоносным хватом.

Я протянул дрожащую пятерню Ариане. Она смотрела на мои грязные, сбитые в кровь пальцы долгих три тяжелых удара сердца, словно не понимая, что это такое, пытаясь сфокусировать мутное зрение. Потом крайне неуверенно, робко вложила свою ледяную, пробитую крупной дрожью кисть в мою ладонь. Я коротким рывком поставил ее на ступни. Она опасно качнулась, едва не рухнув обратно, я чудом успел поймать ее за худенькое плечо. Легкая. Слишком легкая. Одни выпирающие кости, натянутая кожа да ослиное упрямство, которое еще как-то держит ее на ногах.

Мы пошли.

Наши шаги гулко, отчетливо отдавались от черного зеркала. Цок. Цок. Цок. Ритм обреченных на плаху. Стертые подошвы ботинок скользили по безупречно гладкой, как лед, поверхности. Каждый неосторожный шаг отдавался в затылке тупым ударом молотка. Рваное небо над нами продолжало кровоточить жуткими фиолетовыми разрядами длинных молний. Они не несли с собой никакого звука, привычного грома не было, только ядовитые, вспарывающие темноту вспышки, до боли режущие уставший, воспаленный глаз. Вокруг простиралось идеально ровное плато. Ни единого выступающего камня, ни единой трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Будто исполинский раскаленный утюг богов расплавил землю в сплошную, устрашающую своей правильностью стеклянную линзу.

Идти по такому зеркалу – изощренная, сводящая с ума пытка. Ты постоянно, каждую секунду видишь под ногами свое собственное отражение. Грязное, изодранное в жалкие клочья, перекошенное от боли и усталости лицо. Номер восемьдесят шесть. Никому не нужный приютский щенок, ставший куском дешевого расходного мяса в чужой, непонятной игре выживания. Я с усилием оторвал взгляд от обсидиана и перевел его на далекий горизонт. Смотреть под собственные ступни было физически тошно, от этого мутило.

Спустя сотню-другую тяжелых, неуверенных шагов Ариана споткнулась на абсолютно ровном месте. Ее ноги просто подкосились. Она рухнула на колени. Глухой, страшный, влажный стук кости о твердое стекло заставил меня болезненно поморщиться и стиснуть зубы.

– Вставай, – сухо, безжалостно бросил я, останавливаясь над ней. – Не время отдыхать. Нельзя.

– Я… я больше не могу, – она коротко, надрывно всхлипнула. Без единой слезы. Для слез нужна влага, вода, а в наших высохших телах не осталось ни единой лишней капли. Мы высохли до состояния старого пергамента. – Ноги просто не держат. Пусти меня.

Я шагнул вплотную. Грубо ухватил ее за жесткий шиворот изодранной куртки. Сильно дернул вверх. Зло. Резко. Выбивая остатки жалости.

– Ноги держат. Ты идешь. Мы все, мать твою, идем дальше. Пока бьется сердце в груди – мы переставляем конечности. Поняла меня?

Она не стала сопротивляться. Повисла на моем напряженном предплечье абсолютно безвольной, тряпичной куклой, часто и поверхностно дыша.

– Слева провал, – ровным, лишенным всяких интонаций, глухим голосом сообщила Сандра. – Шагов сорок от нас. Край плато. За ним пустота. И густое тепло идет снизу.

Я резко повернул голову. Слепая девчонка чувствовала этот изувеченный, перекрученный мир в разы лучше нас, зрячих дураков. Ее звериное чутье никогда не подводило.

– Веди, – отрывисто скомандовал я, крепче перехватывая Ариану за талию.

Мы медленно свернули влево. Черное идеальное стекло под подошвами наконец-то начало идти мелкими, спасительными волнами, появились долгожданные зазубрины и шершавые трещины. Ботинки перестали скользить, обретя твердую опору. Идти стало чуточку легче. Впереди, в фиолетовой дымке, действительно зияла абсолютная, плотная чернота. Ровный, как по линейке отрезанный край обрыва. Конец чертовой стеклянной дороги.

Я подошел к самой каменной кромке. Осторожно заглянул вниз, во мрак.

Темнота, и никакого дна не видно. Зато в разбитое лицо тут же ударил плотный, на удивление густой поток воздуха, поднимающийся из бездны. Он был абсолютно чужим. Неправильным для этого мертвого места. Он не пах удушливой гарью, сухим озоном или мертвой пылью Песков. Он пах… приторной сладостью. Распустившимися тяжелыми цветами. Прелой, богатой, жирной землей после обильного дождя. Это был густой, невероятно тяжелый аромат медовой патоки. От него моментально закружилась голова, перед глазами поплыли цветные круги. Пустой, давно ссохшийся желудок скрутило диким, болезненным голодным спазмом, во рту непроизвольно скопилась вязкая слюна.

– Там тепло, – Сандра повела тонким носом, шумно, по-звериному втягивая поднимающийся воздух. – Очень тепло. И крайне влажно. Слишком резкий, неестественный переход.

Спуск оказался пугающе крутым. Градусов шестьдесят, если не больше. Черный обсидиан здесь быстро крошился, переходил в щербатый, колючий серый базальт, а еще ниже во мраке смутно угадывались бурые, рыхлые пятна грунта.

– Съезжаем, – быстро принял я единственно возможное решение. – Тормозите пятками, локтями, всем чем угодно. Ариана, пойдешь первой, я страхую тебя сверху, поймаю, если сорвешься. Сандра, замыкаешь цепочку. Держим дистанцию, чтобы не сбить друг друга.

Ариана молча, безропотно перевалилась через острый край обрыва. Никаких лишних возражений, никаких испуганных стонов. Инстинкт самосохранения выгорел в ней дотла, осталась лишь тупая покорность обстоятельствам. Я осторожно спустился следом, с силой вонзая стертые каблуки в крошащийся под весом камень. Мелкие острые камушки сыпались из-под скользящих подошв, улетая в густой мрак, так и не издавая звука падения. Очень глубоко. Бездна.

Весь спуск превратился в одну бесконечную, выматывающую все жилы борьбу с тяжестью собственного непослушного тела. Пальцы быстро стерлись в кровь о шершавый, колючий базальт, под сломанные грязные ногти глубоко забилась мелкая каменная крошка, заставляя шипеть от боли. Мы скользили на крутых участках, отчаянно тормозили животами и коленями, снова срывались на пару локтей вниз, сдирая кожу в кровь. Воздух с каждым десятком метров становился всё гуще, влажнее и тяжелее, им становилось трудно дышать. Холодные фиолетовые молнии остались где-то бесконечно далеко наверху, их нервный, больной свет едва добивал в эту сырую прорву. Зато далеко снизу начало пробиваться странное, слабое, но ровное свечение. Мягкое. Густое золотистое. Словно разлитый в темноте мед.

Мой скользящий ботинок внезапно ударился о что-то мягкое. Не жесткий камень. Земля.

Я тяжело спрыгнул с последнего небольшого каменного уступа. Ноги по самую щиколотку ушли во что-то рыхлое, теплое и невероятно влажное. Я потерял остатки равновесия и неловко, как мешок с костями, завалился на спину. Надо мной с глухим стуком тяжело приземлилась Сандра, чудом удержавшись на ногах и вонзив древко копья в почву. Ариана уже сидела рядом, зарывшись дрожащими тонкими пальцами в жирную, парящую почву.

Мы достигли самого дна.

Я с кряхтением поднялся на четвереньки. Медленно, преодолевая боль в пояснице, выпрямился. Огляделся по сторонам.

Бред. Чистой воды сумасшествие. Галлюцинация воспаленного, умирающего от обезвоживания мозга.

Мы стояли на самом краю поразительного, бескрайнего поля. Прямо из жирной, черной, сочащейся теплой влагой земли росли неимоверно толстые стебли. Упругие, мощные, с крепкую человеческую голень толщиной. Они гордо устремлялись вверх на добрых три, а то и все четыре человеческих роста. На их недосягаемых вершинах тяжело, мерно покачивались под невидимым ветром исполинские колосья. Пшеница. Гигантская, мать ее, пшеница. Золотистая, налитая тяжелым соком, безупречно спелая. Она слабо, пульсирующе светилась изнутри ровным, успокаивающим теплым светом, прогоняя глухие тени на дне этого бездонного каньона.

Перепад температуры бил по открытому лицу. Здесь безраздельно царило влажное, душное, настоящее тропическое лето. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было пить, он буквально пропитался обволакивающей влагой. Сводящий с ума запах дикого сотового меда, сладкой цветочной пыльцы и теплого, только что вынутого из печи хлеба просто валил с ног. Он проникал в расширенные ноздри, заполнял сжавшиеся легкие, безжалостно вытесняя липкий, холодный страх мертвых Песков.

– Что это за место? – потрясенно прошептала Ариана. Ее слабый голос дрожал, но уже совсем не от первобытного ужаса. От какого-то щенячьего благоговения.

– Рай, – нервно хмыкнул я. Вышло хрипло, как карканье ворона. – Ложный рай. Медовая лощина. Чья-то очень изощренная, больная сказка.

Сандра напряженно молчала. Она быстро водила точеной головой из стороны в сторону, ее незрячие глаза хаотично бегали под тонкими веками. Она жадно слушала чужое пространство.

– Вода, – произнесла она наконец.

Одно короткое, простое слово. Но оно ударило по моим натянутым, как струны, нервам хлеще любого предсмертного вопля. Вода. Чистая жизнь. Наше единственное спасение.

– Где она? – я всем телом дернулся вперед, едва не упав.

– Там. – Девушка уверенно указала острым металлическим наконечником копья прямо в золотистые, густые заросли гигантского злака. – Звук быстрого течения. Совсем близко от нас.

Мое внутреннее чутье, выкованное улицами, чутье, которое вопило благим матом с самого начала этой чертовой бури, не давая расслабиться ни на долю секунды, вдруг начало стремительно, пугающе быстро затихать. Красные мигающие лампочки опасности в голове гасли одна за другой. Тело отчаянно кричало: здесь безопасно, здесь невероятно тепло, здесь полно еды и, самое главное, здесь есть спасительная вода. Мой израненный разум еще пытался вяло сопротивляться этому навязанному умиротворению, но жажда – это жестокий диктатор, похуже любого надсмотрщика с кнутом.

– Идем за ней, – я решительно, не оглядываясь, шагнул в сияющее поле.

Огромные, теплые стебли расступались перед нами с сухим, очень приятным для уха шелестом. Они были неожиданно горячими на ощупь, точно живая, пульсирующая плоть. Тяжелые колосья плавно покачивались высоко над головой, щедро осыпая наши плечи и волосы золотистой, мелко искрящейся пыльцой. Она мягко оседала на грязной открытой коже, принося странное, дурманящее мозг облегчение. Острая боль в ушибленных о камни ребрах стала глухой, далекой, почти незаметной. Рваные, кровоточащие ссадины на руках перестали пульсировать в такт биению сердца.