Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 68 страниц)

Передняя масса оставила мои ноги мгновенно, словно по команде. Кольцо разжалось, и чёрная плоть стремительно потекла туда – на новый, чужой шум. Жадно, ровно, как по натянутой по линейке нити.

А я в этот выигранный судьбой вдох, в эту жалкую подаренную секунду, резко перекатился к самому краю глубокой борозды, которую тварь пропахала в склоне. Там, из развороченного чёрного крошева торчало что-то подозрительно светлое. Обломки. Гладкие белые кости, острые черепки обожжённой глины, куски ржавого металла – мусор с её прежних кормёжек. Сорок первый был в этой яме далеко не первым гостем, и от этой страшной, наглядной мысли по хребту прошёл жестокий ледяной сквозняк. Я выдрал из спрессованного песка самый длинный черепок, размером с широкую ладонь. С косым, свежим, сколотым краем, острым и опасным, как кусок витринного стекла.

Камень тонул в ней без вреда. Это я уже знал наверняка, оплатил это ценное знание собственной содранной кожей и чужой оборванной жизнью. Тупым и тяжёлым оружием её не возьмёшь – она вся податлива, как густая вода.

А острый край? Что, если её резать? Как мешок?

Передняя волна тем временем уже почуяла наглый обман. Замерла над тем самым местом, где одиноко лежал цокнувший камешек, слепо поводила плоской, блестящей мордой-языком и начала разворачиваться назад. Ко мне. Времени не оставалось совсем. Я не стал бить в гладкую, непробиваемую, вязкую спину. Я метнулся вперёд, прямо к перешейку – туда, где передняя масса вытягивалась из основного тела тонким, узким горлом, где чёрная кожа натянулась до блеска, – и с размаху всадил глиняный черепок по самые пальцы. И тут же, с утробным рыком, рванул на себя со всей дури, как вспарывают тугой холщовый мешок с зерном.

Тварь содрогнулась.

Впервые с начала этого кошмара – не от звука. От боли. От черепка. Гладкий маслянистый горб судорожно, уродливо сжался, перешеек громко лопнул с мерзким, влажным чавкающим звуком, и из глубокого разреза под давлением ударила чёрная густая струя. Холодная, обжигающе холодная, как весенняя талая вода подо льдом. Тёмное месиво брызнуло мне прямо на запястье, обожгло кожу до самой кости лютым, нездешним холодом. Масса отхлынула от меня вся разом, извиваясь, сворачиваясь к низине, оползая в песок огромными жирными комьями.

Я глубоко, жадно выдохнул, почему-то решив, что на этом всё. Что я победил, отбился или хотя бы напугал эту дрянь до смерти. Я ошибся в третий раз за одно утро. Стабильность – безусловный признак мастерства.

Тварь не уползла в свою нору зализывать рану. Она взъярилась. Горб вздыбился выше прежнего, чёрная плоть угрожающе вспухла, перетекла через дно низины одним длинным, яростным броском. Она двигалась уже не лениво, не на ощупь. Быстро. Страшно быстро, как сорвавшаяся с кручи лавина, гоня перед собой высокий, шуршащий вал чёрного крошева. Она шла прямо на меня, точно на то самое место, где я только что громко сопел, кряхтел и нагло распарывал ей бок. Острый черепок всё ещё оставался у меня в кулаке, скользкий от её ледяной чёрной крови, но толку от него сейчас было не больше, чем от бумажной соломинки против несущегося на полном ходу локомотива.

Бежать вверх по крутому сыпучему склону от того, кто плывёт в песке как акула в океане, – это самый верный, надёжный и проверенный способ умереть уставшим и запыхавшимся. Это я понял окончательно уже на втором паническом шаге, когда нога снова предательски ушла в рыхлое крошево по колено. А чёрный вал нагнал меня почти вплотную, дохнул в спину чистой могильной стужей, от которой зашевелились волосы на затылке.

Поэтому я не побежал вверх по прямой. Я резко бросился вбок, на отвесный скалистый гребень, возвышавшийся над барханами. Туда, где песку почти не было. На голый, шершавый, выветренный тысячелетиями камень, в который ей попросту нечем было вгрызаться. Я вкатился на этот спасительный уступ на четвереньках, ободрал колени, сорвал ладонь до мяса, обломал остатки ногтей, подтянулся на одних руках, перевалился через край и замер на узком каменном карнизе.

Намертво. Не дыша. Вжавшись в холодный камень всем телом, распластавшись по нему, как испуганная серая ящерица.

Чёрный вал с разгона ударил в каменное подножие гребня с глухим, тяжёлым гулом, рассыпался волной – и встал. Взять скалу он не мог. Не было в камне ни малейшего звука, ни дрожи, ни рыхлой податливой опоры, которую можно проглотить. Только мёртвая многовековая твердь да распластанный тощий пацан, который изо всех сил притворялся ветошью и перестал быть.

И тогда тварь принялась искать.

Чёрная масса, не желая сдаваться, растеклась вокруг моего гребня широким непроницаемым кольцом, отрезая все пути к отступлению, и медленно поползла вверх по отвесному голому камню. Тонкими, слепыми языками, мерзкими щупальцами. На ощупь, как вода, которая упрямо ищет спасительную щель в старой каменной плотине.

Один такой язык, плоский и влажный, безошибочно вытянулся к самой моей правой кисти. И замер в одном жалком дюйме от побелевших, закаменевших от напряжения пальцев. Я физически чувствовал его присутствие – не тепло живого, дышащего тела, а запредельный, вымораживающий душу холод. Могильную стынь, от которой кожу немедленно стягивало крупными мурашками. Язык чуть подрагивал. Пробовал воздух на вкус. Оценивал обстановку. Ждал. Просто ждал, когда я не выдержу этого напряжения, дёрнусь, всхлипну, судорожно глотну воздух или выдам себя хоть малейшим, самым невинным шорохом. И тогда вся эта гигантская чёрная гора внизу мгновенно обрушится на одну единственную точку и слизнёт меня со скалы, как крошку со стола.

Моё собственное тело умоляло отползти подальше. Каждая жилка, каждый нерв во мне визжали пожарной сиреной: убери руку, придурок, она же сейчас её коснётся, она отхватит тебе пальцы по самый локоть!

Я не убрал. Я стиснул зубы так, что, казалось, хрустнула эмаль, и заболели суставы челюсти. Я мысленно вколотил себя в этот камень, как железный ржавый гвоздь по самую шляпку, и приказал руке стать неотъемлемой частью скалистого гребня. Окаменеть. Превратиться в минерал. Сдохнуть на время.

Холодный мокрый язык скользнул вперёд и лизнул мой мизинец. Раз. Другой.

Ледяной ожог. Я не дрогнул.

Язык не нашёл в пальце ни дрожи, ни бьющегося пульса, ни звука, ничего живого и питательного. И медленно, с явной, ощутимой неохотой сполз обратно во тьму.

Но тут под левым локтем тихо, предательски сорвалась со скалы одна-единственная мелкая песчинка. И покатилась вниз по крутому скату. Шур-шур-шур.

Я проводил её остановившимся сердцем, ушедшим куда-то в район обмёрзших пяток. Масса внизу мгновенно, молниеносно качнулась на этот микроскопический шорох, потянулась было следом, угрожающе вспухая чёрным горбом… но песчинка уже легла в глубокую трещину, и шорох умер, не успев толком родиться. Тварь замерла, недовольно поводила языками по камню и снова распласталась внизу, выжидая.

Я держал в груди вдох, пока перед глазами не заплясали жирные чёрные мухи, а в ушах не зазвенело тонким комариным писком. Я выпускал спёртый воздух сквозь стиснутые зубы тончайшей нитью, по микроскопической капле, следя за тем, чтобы не было ни единого свиста.

Долго. Очень, очень долго. Так мучительно долго, что у меня намертво затекли вытянутые руки, а пробирающий холод камня проник глубоко под рёбра, замораживая внутренности.

Потом раненый горб всё-таки опал. Сдался. Потёк прочь, растворяясь в серой беспросветной темноте, унося под собой кусок собственного отрезанного черепком бока и всё, что осталось от того пацана. Песок за ним на склоне лёг ровными, идеально приглаженными языками. Красивая, правильная дюна. Без следов борьбы. Совсем без следов – будто в этом сером мире ничего и не было. Ни крика, ни пацана, ни моего отчаянного броска. Пустошь.

Я разрешил себе сделать первый полноценный вдох только тогда, когда окончательно перестал кожей чувствовать на затылке её слепое, давящее ледяное внимание.

А потом меня начало колотить. Не от холода – от всего пережитого разом. От запоздалого, тошнотворного отката, когда тело наконец поверило, что смерть прошла мимо. Руки, которые только что монолитно сливались с камнем в мёртвой хватке, теперь заходили ходуном так, что я не сразу смог разжать сведённые пальцы и выпустить окровавленный обломок глины. Колени дробно, как кастаньеты, стучали о камень. Я сидел на гребне, обхватив себя за худые плечи, раскачивался из стороны в сторону, как сумасшедший, и ждал, пока тело отпустит натянутые до предела вожжи. Пока оно поверит, что мы, кажется, ещё живы. Тело категорически не спешило верить в такую фантастическую удачу.

Сначала меня вывернуло наизнанку. Тихо, отвернувшись в сторону, зажимая рот грязной ладонью, давясь собственной желчью, чтобы не издать ни звука даже над блевотиной. Желудок со вчерашнего дня был пуст, поэтому наружу выходили только болезненные спазмы и едкая горечь.

Потом, когда судорожная дрожь немного унялась и я смог стоять на ногах, я осторожно сполз с камней обратно в низину.

Сорок первого там, разумеется, не было. Был только шнурок. Серый, дешёвый, казённый, изгвазданный в грязи, точно такой же, как висел у меня на шее. Порванный пополам. На нём тускло, равнодушно поблёскивал жестяной номерок. Та самая гнутая жестянка, которую пацан отчаянно прижимал к груди до самого последнего вздоха, пока я не велел ему бросить её и дать мне руку.

Сорок один.

Я понятия не имел, как его звали в дневной, нормальной жизни. Может, Том. Может, Ганс или Алекс. Час назад он был жив, дышал, боялся темноты и до боли в челюстях держал зубами свою копеечную железку, чтобы не потерять во сне и не получить с утра дежурный нагоняй от надзирателя. Теперь от него осталась только гнутая, исцарапанная жестянка с двумя неровно выбитыми цифрами. Ни растоптанных ботинок, ни алюминиевой миски, ни испуганного лица – ничего не осталось. В области он больше не вернётся. Только липкое, влажное ощущение его выскальзывающего из моих пальцев ледяного запястья, которое, я уже точно знал, останется со мной надолго. На всю мою жизнь. Насколько бы длинной она здесь ни оказалась.

Приют долгими годами, с помощью затрещин и карцеров, методично вколачивал в нас науку попроще: мёртвые ничего не платят. И никогда не возвращают долгов. Чужую вещь на своей шее ты будешь отрабатывать своей собственной кровью. Не бери чужого, не лезь на рожон, не тащи мертвеца на своём горбу – далеко не уйдёшь. Я знал это твёрдо, как таблицу умножения.

И всё равно, ругаясь сквозь зубы на собственную глупость, я связал оборванные концы шнурка кривым, непослушным узлом. И надел чужой холодный номерок себе на шею, рядом со своим.

– Имени твоего не знаю, брат, – сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, без единого звука. – Извини. Будешь пока номером. Кто-то же должен донести эту чёртову железку до выхода из областей. Бросить её на стол сытым счетоводам из гильдии и сказать, что ты тут был.

Чужая жесть глухо стукнула о мою собственную. Она была холодной. И тянула шею к земле куда сильнее моей собственной.

Я сидел на корточках посреди мёртвого чёрного песка, баюкая распоротую, пульсирующую горячей болью ладонь, и молча подбивал короткий, кровью оплаченный счёт моего первого настоящего рейда.

Голос кормит. Тишина прячет. Камень ей нипочём, об него она только ломает свои несуществующие зубы. А вот острый край её берёт – в шов, в натяг, в стык, туда, где она тоньше всего вытягивается из толщи песка.

И главное. То, чего старый болтун Михель в своих залихватских базарных байках нам никогда не рассказывал. Оно охотится не на человека. Не на запах потной плоти. На крик. На звук. На то место, где внезапно порвалась ровная, гладкая ткань идеальной тишины. Туда оно и течёт, слепо и безошибочно, как вода устремляется в пробитый проран плотины. Будешь тихим, сойдёшь за кусок камня – тебя для него просто нет в природе. Зашумишь, запаникуешь, побежишь – сам себе выроешь борозду и любезно накроешь для твари стол.

Сорок первый пацан заплатил за этот ценный урок абсолютно всем, что у него было. Жизнью. У меня просто не было морального права забыть или проигнорировать так дорого оплаченный им счёт.

Назад, по своим старым протоптанным следам, я не пошёл. Там я уже всё видел, и возвращаться к месту чужой кормёжки дураков больше нет. Я выбрал ту сторону горизонта, где серое марево над чёрными песками висело чуть реже, где угадывалось хоть какое-то призрачное подобие просвета. Поднялся на твёрдый скалистый гребень и двинулся прочь от этой проклятой низины. Медленно. Расчётливо. По самым плотным, слежавшимся верхам, где песок спрессован ветром в твёрдую корку и почти не проседает под шагами.

Я шёл, держа во рту собственный голос и собственное дыхание, как держат в раскалённой пустыне последний, самый ценный глоток воды.

На четвёртом гребне мой врождённый приютский инстинкт – тот самый инстинкт дворовой шавки, что велит постоянно проверять спину в тёмном переулке, – больно, до рези кольнул меня в затылок. Я послушно остановился. И медленно, очень плавно, не делая ни одного резкого или лишнего движения, оглянулся назад.

Там, далеко внизу, в той самой глубокой ложбине, которую я только что с трудом прошёл, по моей собственной длинной цепочке следов уже полз глухой, едва слышный шорох. Шур-шур-шур.

Не быстро. Не срываясь в немедленную атаку. Ровно, методично, с леденящей душу педантичностью – от ямки к ямке. Проверяя каждый мой вдавленный в песок отпечаток разбитого ботинка. Она шла за мной по пятам. Раненая, злая, голодная. И теперь она совершенно точно знала, что её сегодняшняя недобитая добыча довольно больно кусается.

Я так же плавно, без единого звука опустился за гребень. Вжался лицом в холодное каменистое крошево и снова перестал дышать.

Шорох неотвратимо дополз до подножия моего бархана.

И остановился.

Оно слушало.

Глава 4. Черепки

Оно слушало долго.

Жрать чёрный песок я никогда не любил. А этот песок был именно стеклом – мелким, гранёным, беспощадно острым и ледяным. Лежать лицом в этой дряни, когда каждая острая песчинка норовит глубоко, до крови впиться в чувствительную кожу скулы, а лёгкие уже не просто горят, а плавятся от сдерживаемого спёртого воздуха – так себе начало нового дня. Отличный старт многообещающей карьеры в областях, ничего не скажешь. Просто праздник какой-то, надо было брать путёвку на подольше. Я вжимался всем телом в пологий склон бархана так старательно, с таким исступлением, словно искренне рассчитывал пустить здесь глубокие корни и навсегда притвориться чахлым пустынным кустиком. Если бы человеческое тело по мановению руки умело складываться пополам, я бы с огромной радостью изображал сейчас забытый кем-то драный башмак. Воздух я выпускал сквозь плотно стиснутые зубы. По крошечной, жалким каплям. Никакого свиста в носу, никакого предательского сипения в горле. Только едва слышное шипение, которое тут же жадно поглощало серое безразличное пространство. Где-то внизу, далеко за невидимым гребнем, наконец-то прошелестело. Звук был тяжёлый, слитный. Оно продавливало породу огромным, неповоротливым массивом, двигаясь строго в одну сторону. Звук был до одурения странный и неправильный, от него волоски на предплечьях вставали дыбом. Будто по сухому, скрипучему песку четверо здоровенных портовых грузчиков молча волокли необъятную мокрую парусину, доверху набитую тупыми булыжниками. Потом прошуршало ещё раз, чуть дальше. Земля едва заметно вибрировала под животом. Потом тишина снова стала пустой. Абсолютной, звенящей пустотой, в которой больше никто не стоял, не принюхивался невидимой слепой пастью к моим жалким следам и не ждал, когда я не выдержу и охну. Воздух вокруг перестал быть таким тугим, давящим на барабанные перепонки свинцом. Я пролежал неподвижно ещё целую вечность. Ровно до тех пор, пока в левое бедро не вцепилась раскалёнными клещами жуткая судорога. Подыхать от банального мышечного спазма в мои ближайшие планы совершенно не входило, и я рискнул пошевелиться.

Ложбина подо мной оказалась пуста. Серый, мёртвый свет, сочащийся неизвестно откуда из небесной хмари, исправно освещал только одну важную деталь. Поверх моей собственной неуклюжей цепочки следов, отпечаток за отпечатком, тянулась неестественно ровная, вылизанная до глянцевого блеска полоса шириной в хорошую мужскую ладонь. На самой середине низины она плавно, без единого рывка, сворачивала вбок и уходила за дальние песчаные гребни. Как раз туда, откуда я только что притащился. Я сполз по осыпающемуся склону боком, изо всех сил стараясь не шуршать крупой, присел на корточки рядом с этим художеством и далеко не сразу решился его коснуться. Песок в самой полосе лежал гораздо плотнее, чем вокруг, и слабо отсвечивал в серости, будто его обильно смочили густой слюной и тут же насухо высушили на ветру. Я осторожно тронул гладкую поверхность краем грязного ногтя. Сухо. Твёрдо. Просто идеально гладко, словно по бархану долго, с методичным нажимом водили тяжёлым горячим утюгом. Следов когтистых лап не было. Следов волочащегося мягкого брюха – тоже. Неведомая тварь стирала собой всё, по чему проходила, включая мои собственные, глубоко вдавленные в дно отпечатки ботинок. Заботливая какая скотина, убирает за собой мусор. И за мной заодно.

Вопросов в гудящей, пересохшей голове набралось на целую казённую проверку с пристрастием. Как именно эта дрянь безошибочно выбирала свежие следы из тысяч других в этой пустоши? Почему не поднялась по склону за мной на гребень? Я ведь вонял едким потом, застарелым животным страхом и дешёвым мылом из приюта так, что у самого глаза слезились. Услышала где-то в стороне что-то более сытное и громкое? Или просто тупо дошла до конца моей цепочки, ткнулась слепым рылом в пустоту и потеряла интерес? Я не знал. Незнание в областях стоило неимоверно дорого, платить за него каждый раз приходилось собственной кожей, кровью и мясом, а второй раз раскошеливаться за один и тот же жестоко усвоенный урок мне категорически не хотелось. Урок мне выдали не здесь. Урок мне выдали минувшей ночью, у развороченной каменистой борозды, где навсегда остался сорок первый. Выдали щедро, с походом – моей собственной распоротой ладонью и его оборванным, захлебнувшимся во тьме криком. Здесь, у стёртых дочиста следов, этот урок только подтвердился и обрёл наконец чеканную, окончательную форму. Оно пришло без крика и без предупреждения. Никто в серой темноте не орал дурниной от боли, никто не звал охрану на помощь. Я просто монотонно брёл вперёд, чёрный песок под моими ногами ритмично шуршал, и одного этого монотонного шуршания вполне хватило, чтобы пригласить невидимых гостей на плотный ужин. На звук шёл и тот, кто уволок в темноту сорок первого, и тот, кто слушал меня всю ночь за гребнем. Один и тот же закон, для всех местных тварей общий и непререкаемый. То, что ночью я понял голым, дрожащим нутром, при свете этого блёклого гноящегося утра стало правилом. Первым. Намертво высеченным на внутренней стороне черепа большими рублеными буквами. Правило первое: тьма ходит на звук.

На любой звук. Случайный тяжёлый шаг. Сбитое от дикой усталости дыхание. Предательский шорох одежды. Стук собственного идиотского сердца, если этому органу вдруг вздумается изображать полковой барабан перед штыковой атакой. Насчёт последнего я искренне надеялся ошибаться, потому что моё собственное сердце колотилось сейчас так, что его гул стоял в ушах, и я был уверен: этот грохот отлично слышит даже Веллер под своим безопасным куполом у врат, мирно прихлебывая горячий чай. Хорошее правило. Надёжное. Простое до зубовного скрежета. Жаль только, что ходить вообще без звука я никогда в жизни не умел. Никто не учил приютского сироту парить над землёй аки невесомый ангел. А идти всё равно было надо. Останешься на месте, уляжешься поудобнее – и очень быстро станешь частью чьего-то сложного пищеварения.

Я попытался встать. Руки затекли от неудобной позы до полного бесчувствия, превратившись в чужие ледяные культи. Колени тоже передавали пламенные приветы и наотрез отказывались сгибаться. Когда я всё же с огромным трудом разогнулся, правая нога далеко не сразу вспомнила, что она вообще-то нога, а не трухлявое бревно, и попыталась сложиться пополам в обратную сторону. Я едва удержал шаткое равновесие, злобно выматерился сквозь сжатые зубы, задрал свою необъятную казённую рубаху и с остервенением принялся рвать грязный подол на широкие полосы. Ткань поддавалась отвратительно, словно её ткали из старых корабельных канатов на века. Пришлось активно и зло помогать негнущимся пальцам зубами. Треснуло. Отлично. Хоть что-то в этом забытом богом месте работает как надо. Я уселся прямо на остывающий склон бархана и плотно обмотал ступни получившимися длинными лоскутами. Босиком по этому холодному, жадно вытягивающему остатки тепла из тела песку я уже находился вдоволь. Пальцы на ногах окончательно превратились в наглых квартирантов, которые ни черта не чувствуют и платить за жильё явно не собираются. Затянул узлы на лодыжках потуже, чтобы не слетели на первом же шаге. С тряпками сразу стало тише. Шаг теперь выходил глухой, смазанный, мягко проглатываемый чёрной породой. И теплее. Почти невероятная, королевская роскошь для одинокого бродяги в Песках.

Пить хотелось всерьёз, до мерзкого звона в ушах. Опухший, превратившийся в кусок старой подмётки язык намертво цеплялся за пересохшее нёбо. Губы покрылись жёсткой коркой и болезненно потрескались, лопаясь при малейшем движении. В висках методично, не сбиваясь с ритма, постукивал маленький кузнечный молоточек. Я машинально провёл языком по передним зубам и собрал изрядную порцию скрипучей чёрной пыли. Отличный завтрак, Марк. Богато живём. В приюте за такое восхитительное разнообразие утреннего меню воспитатели бы удавились от зависти. Там-то нас кормили только пустой жидкой баландой, а тут – изысканный хруст на зубах, жри – не хочу. Я бы с радостью продал сейчас все свои туманные перспективы, все воспоминания о сырых стенах приюта и мерзкой каше по утрам за один жалкий, мутный глоток. Говорят, человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Во мне сейчас оставалось процентов десять, и те представляли собой чистую, концентрированную злобу. Сколько я уже здесь торчу без передышки? По общим физическим ощущениям выходили уверенные вторые сутки изматывающего марша. Но ощущениям в этом проклятом месте, где никогда не наступает нормальное утро и не садится солнце, верить крайне опасно для жизни. – Вода – главные деньги, – наставительно говорила Сандра, когда мы ещё были по ту сторону врат, в безопасной и понятной реальности. Умная была женщина, жаль только, стартового капитала мне не выписала. У меня не было ни единого глотка. Ни одной завалящей медной монеты в этой водяной казне. Полный, безоговорочный банкрот с перспективой скорого пересыхания и превращения в живописную кучку мусора. Идти я твёрдо решил к городу. Выбор без выбора – лучшее, что могут предложить области.

Я приметил его ещё с самого высокого гребня несколько долгих, вымотавших всю душу часов назад. Очень далеко, на самом размытом пределе вязкого серого света, мёртвый горизонт тяжело поднимался тёмной, плотной, усеянной зубцами массой. Стены это или уцелевшие дома – отсюда было не разобрать, но зубцы выглядели слишком уж правильными и геометрически ровными для природных скал. Там, где когда-то давно люди своими руками складывали камни, вполне могла найтись забытая вода. Старые глубокие колодцы, прохладные подвалы, треснувшие кувшины в пыли. Конечно, с тем же успехом там могло жить и годами ждать своего часа всё, что угодно. Какая-нибудь очередная изголодавшаяся дрянь, которая обожает селиться в тени развалин. Но жажда уже выдала мне прямой приказ с сургучной печатью, и обжалованию в суде низшей инстанции он не подлежал. Михель, по словам всё той же Сандры, говорил про мёртвые города областей предельно конкретно: в сердце города соваться категорически нельзя. Сожрут со всеми потрохами и даже пуговиц не выплюнут. Краем – можно, если уж очень прижало и другого выхода не осталось. Мне было очень надо. Так прижало, что я бы сейчас и в самый центр полез, пообещай мне кто-нибудь там полную кружку ржавой, тухлой, лягушачьей воды.

* * *

Шёл я долго. Однообразно, тупо и мучительно долго. Бесконечный пологий гребень, широкая ложбина, снова крутой подъём – струящийся под ногами, засасывающий по щиколотку чёрный песок тянулся всё дальше и дальше, выматывая жилы, а желанные зубцы на горизонте росли до издевательства медленно. Будто город в последний момент брезгливо передумал меня пускать и теперь неторопливо, с достоинством отодвигался назад. Дважды я в панике падал на живот и замирал, до синяков вжимаясь в холодную крупу. Первый раз где-то совсем рядом, чуть сбоку, прошёл сухой, шелестящий шорох, от которого по хребту разом сыпануло ледяной крупой, а желудок попытался свернуться в тугой узел. Я распластался за низким песчаным валиком и ждал, почти не дыша, зажмурив глаза, пока в груди не начало мучительно жечь от нехватки воздуха. Никто не пришёл. Никто не стёр мои следы. Наверное, проползло мимо, спеша по своим крайне важным тёмным делам. Второй раз пугающий шорох просто издевательски придумала моя собственная уставшая голова. Голова вообще на марше быстро вошла во вкус и развлекалась как могла: то убедительно шепнёт в самое ухо чужим голосом, что прямо за спиной кто-то мерно и тяжело шагает, то подбросит смазанное быстрое движение на самом краю зрения. Помощница из неё выходила так себе. Продать бы кому-нибудь эту параноидальную воспалённую требуху вместе со всеми страхами, да кто ж купит такой откровенно бракованный товар.

Тряпичные обмотки из полы спасали плохо. Левая то и дело сползала гармошкой, грубый узел распускался, и мне приходилось снова и снова садиться на корточки. Я затягивал его непослушными, деревянными пальцами, злобно помогая себе зубами, попутно собирая ртом новую пыль. Зато пальцы на ногах понемногу отошли от глубокого онемения и теперь радостно отвечали на каждый мой шаг целой россыпью острых горячих иголок. Пускай колют. Отмёрзшее, мёртвое мясо так не болит, значит, пока ещё моё, родное, можно не отрезать. Зато нескончаемые гряды барханов дали мне почти бесплатный компас. Я заметил это не сразу, только когда в глазах перестало дико двоиться. Они шли длинными, геометрически правильными волнами строго в одну сторону, словно застывшая рябь на гигантской грязевой луже. Держишься вдоль ложбины – курс сохраняется идеально ровно. Пересекаешь под углом – помни, куда шёл, и не сбивайся. Кто именно уложил эти чёрные волны и куда они на самом деле вели, вопрос был отдельный, сугубо философский. Для возвышенной философии я был слишком обезвожен и зол. Другого компаса мне всё равно никто не выдал при отправке.

Ещё за эту изматывающую дорогу я научился слушать свой собственный страх. Различать его тонкие, изысканные вкусы. Свой, внутренний страх сидел где-то глубоко в затылке, ныл ровно, тягуче, как больной воспалённый зуб. Он был привычным, почти домашним. Внешняя опасность била совсем иначе, короче: под ложечкой, одним резким, ледяным рывком, от которого мгновенно перехватывало дыхание и парализовало мышцы. За весь долгий путь так сильно дёрнуло лишь один раз. Я мгновенно рухнул на колени, лёг ничком, до боли прикусил грязный рукав, чтобы не клацнуть челюстями от начавшейся крупной дрожи, и переждал. Может, пустое. Может, просто с кем-то очень большим и невероятно тихим удачно разминулся в серой мгле. Второй вариант мне даже нравился. Расходиться краями всегда лучше, чем встречаться в лоб на узкой дорожке.

Город вырос передо мной внезапно. Серый свет опять нагло и цинично наврал про расстояние: я с огромным трудом, цепляясь непослушными пальцами за песок, поднялся на очередной пологий гребень, вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони – и прямо передо мной, метрах в пятидесяти, встал как вкопанный первый ряд глинобитных домов. Крепостной защитной стены вокруг не было. Дома сами стояли сплошной глухой преградой, плотно, без единого зазора прижавшись бок к боку, без единого окна на эту, внешнюю сторону. Тёмная, испещрённая глубокими морщинами трещин от древности глина, сухие, давно выкрошившиеся стыки, плоские унылые крыши. За первым рядом тяжело поднимался ещё один, потом ещё и ещё, уходя ступенями вверх. Город грузно сидел на пологом холме и угрюмо молчал. Воздух здесь не двигался совсем, висел мёртвым, спёртым грузом, отдающим вековой пылью. Сам этот воздух казался ядовитым, настоянным на тысячелетней тоске и безнадёжности. Я физически чувствовал, как он противится моему вторжению, как тяжело расступается перед моим лицом. В любом живом месте даже глубокой ночью что-нибудь обязательно тихо скрипит, рассохшаяся половица вздыхает, вода капает с крыши, мышь шуршит в подполе. Здесь первозданная тишина лежала по тёмным углам тяжёлой свинцовой пылью. Она физически давила на барабанные перепонки, заставляя глохнуть.

Я медленно обошёл крайний дом по широкой дуге, ставя ноги в обмотках с предельной осторожностью. Дверной проём зиял первозданной, густой чернотой, словно кто-то вырубил в самом пространстве идеальный квадрат пустоты. Заглядывать внутрь я, разумеется, не стал. В нашем милом приюте из темноты тоже частенько смотрели чьи-то голодные глаза, и обычно такие напряжённые гляделки заканчивались потерей корки хлеба, а то и выбитым зубом. Здешние молчаливые обитатели темноты, сильно подозреваю, брали плату куда дороже хлеба – кровью и мясом. У третьего по счёту дома плоская крыша давно провалилась внутрь, обнажив кривые, почерневшие балки. Серый жидкий свет падал через эту огромную дыру прямо на глинобитный пол, и на полу в этом пятне света что-то отчётливо белело. Я остановился, вытянул шею, всматриваясь в сумрак, но порог переступать не поспешил. Внутренний инстинкт самосохранения работал исправно. Кости. Старые, высушенные до пронзительной белизны, очень крупные – с хорошую бычью ногу размером. И обглоданные до матового блеска, так невероятно чисто, словно их заботливо полировали грубой тряпочкой долгими скучными вечерами. Их сложили в углу аккуратной пирамидкой. Кость к кости. Пыль лежала сверху ровно и густо, значит, обедали здесь очень давно. Кем они были при жизни – местными жителями, глупыми путниками или такими же наивными сновидцами, как я – угадать было невозможно. Смерть в областях быстро равняла всех в правах и обязанностях, превращая любую биографию в стандартный набор кальция. Но тот, кто с аппетитом ел, старательно и педантично прибирал за собой остатки пиршества. Я попятился от пролома на цыпочках, дыша через раз, и дальше держался строгой, математической середины улицы. Аккуратные едоки пугали меня гораздо сильнее обычных, безмозглых голодных тварей. У тупой голодной скотины всё просто и понятно: увидел – разворачивайся и беги, пока ноги держат. У аккуратных существ есть строгие правила, расписание, своя изощрённая эстетика и, возможно, специальная десертная ложечка для непрошеных худых гостей вроде меня.