Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 68 страниц)

Я мысленно позвал её – тихо, одним коротким, жадным желанием, надёжно прикрывая левую руку собственным телом, чтобы этого случайно не заметили сидящие рядом девочки. Темнота сразу натекла в раскрытую горсть, тёплая, маслянистая, пугающе послушная, живая. Я секунду подержал её на ладони, мысленно прикинул её плотность и вес, ощутил её скрытую, голодную мощь, и тут же отпустил, брезгливо сбрасывая оцепенение. Не годилась.

Хватало этой дряни ровно на десять шагов – десять, ни одним больше, я чётко отмерил это позавчера, когда впервые пробовал свой проклятый дар на вкус. За порогом расстилался открытый, голый песок, а на нём сидели четверо крепких мужчин при огне, длинных шестах и арбалетах; десяти шагов моей чёрной завесы тут не хватило бы и наполовину, чтобы раствориться в степи и уйти за гряду. К тому же, она мгновенно и наглухо слепила вперёд врага меня самого: я ослеп бы первым же делом и неминуемо полез бы грудью прямо на чужое выставленное копьё, ничего не видя вокруг. А главное – её бы всё равно увидели, когда завеса спадёт. Увидел бы Эрик. За редкий дар света здесь щедро жалуют баронским титулом и землями; за дар тьмы – безжалостно, с удовольствием жгут на кострах. Без суда, повсеместно, в абсолютно любом из княжеств. Покажи я эту клубящуюся темноту Эрику – никакого спасительного прохода я от него не получу, будет только быстрый и выгодный донос дознавателям. Такой расчётливый человек эту тайну в землю вместе со мной закапывать не станет: он бережно положит её в свой бездонный карман и обязательно достанет тогда, когда ему это станет максимально выгодно.

* * *

Нет. Темноту я приберегу. Слишком щедрый подарок для Эрика – просто шагнуть за порог, как послушная скотина на убой, прямо под свет его костра и прицелы арбалетов. Выходить будем так, как выходят люди. Не как крысы, которых вытравливают едким дымом из норы, а как люди.

А люди отсюда уже выходили. Один раз. Поверху.

Я откинул голову назад, упираясь затылком в шершавую, ледяную стену склепа, и закрыл глаза, давая себе секунду передышки перед тем, как бросить кости. Воздух здесь, внизу, отдавал густым, железистым привкусом старой крови. Моей крови. И ещё он нестерпимо вонял той дрянью, что я убил позавчера. Запах был такой, будто в тесном мешке сгнила крупная собака, и этот смрад намертво въелся в кожу, в волосы, в сами лёгкие, оседая на зубах.

Я открыл глаза и поднял тяжёлую голову. Там, над низким лазом, в самом дальнем углу свода, темнело пятно. В абсолютном мраке склепа, где не было ни единого источника света, это пятно казалось ещё чернее. Оно было черней самого мёртвого камня, черней ночи, что стояла снаружи. Провал. Дыра в потолке.

Та самая проклятая дыра, через которую третьего дня десятая тварь обошла наш защищённый дом. Эрик тогда загнал нас под эту крышу, обложил со всех сторон, перекрыл выходы, а его ручные суки из областей сидели вокруг и ждали команды. В лоб у десятой не вышло. На пороге лежал старый, вытертый ветрами и чужими ногами камень-черта. Сторож-лев, высеченный прямо в полу древними строителями, имен которых никто уже не помнил. Зверь не ступает за камень-черту. Это был железный закон, который держал этот мир на плаву и давал нам право дышать. Камень держал порог намертво, отсекая клыкастых тварей от нашего мяса.

Но крышу он не держал. Власть черты кончалась ровно там, где безжалостное время, сырость и степные ветры сожрали старую кладку, где обвалился свод – у самого края этого чёрного провала. Десятая оказалась голоднее или хитрее остальных. Она залезла к нам именно через эту дыру, свалившись на голову, как мешок с костями и бритвами. Я до сих пор слышал в коротком сне тот мерзкий, царапающий шорох, с которым её изогнутые когти скребли по осыпающимся плитам, когда она протискивалась внутрь.

Тогда она вошла к нам. Теперь мы вылезем через неё наружу. Раз эта пробитая в своде брешь пропустила мышечную тварь размером с теленка, она пропустит и нас. Трех полумертвых сирот, которым больше некуда идти. Отличный план. Надёжный, как гнилая веревка на виселице.

* * *

Я подобрался к девочкам вплотную. В этой абсолютной каменной темноте зрение не стоило ни ломаного гроша, всё решал только напряжённый слух и осязание. Я нащупал плечо Арианы. Под пальцами оказалась тонкая, дрожащая кость, туго обтянутая грязной тканью куртки. Она вздрогнула мелкой, жёсткой дрожью, словно натянутая до предела гитарная струна, но не отстранилась. Я притянул её к себе, почти касаясь губами холодного уха. Заговорил не голосом – выдохом, артикулируя слова одними губами, чтобы звук умер прямо здесь, не пролетев и дюйма.

– Ты первой не пойдёшь, – еле слышно, на одном выдохе сказал я Сандре. – Ты не видишь, куда ставить ноги на осыпи. Я полезу, подам тебе сверху нашу путевую вязь и буду говорить, куда именно тянуть руку. Ариана полезет строго за тобой. Тихо. Как мыши. Если камень под ногой поедет или хрустнет – мгновенно замри и жди, пока не осядет.

– А ты чем полезешь? – выдохнула Сандра, и в её беззвучном шёпоте был резкий, злой укор человека, который привык считать чужие травмы. У неё был слишком тонкий слух: она прекрасно слышала, как я сейчас тяжело дышу и как скрипят мои зубы от боли. – У тебя же рук считай что нет. Одна висит, другая содрана.

– Полторы ещё есть, – сказал я упрямо, наглухо отрезая дальнейшие споры. – Хватит.

* * *

Не хватило.

Я полез первым, и сразу, с первого же шага понял, в какую непролазную задницу мы ввязались. Весь обвал под верхним провалом оказался просто рыхлой, нестабильной осыпью из мелкого, острого битого камня и огромных, неустойчивых кусков плит, что когда-то были надёжным сводом. Мои стёртые сапоги проваливались в этот каменный мусор по самую щиколотку, опоры не было никакой, мёртвый камень предательски ехал вниз при любом, даже самом осторожном движении. И каждый сорвавшийся из-под подошвы мелкий обломок катился вниз, в глубину норы, стуча так оглушительно, словно в пустую бочку били молотом на весь сонный дом.

Я лез мучительно медленно, выверяя каждый дюйм, пробуя непослушной ногой каждую подозрительную опору, прежде чем перенести на неё хотя бы часть своего веса. Отчаянно цеплялся содранной правой рукой за острые выступы и подсаживал себя разодранным коленом, стирая его в кровь о шершавый гранит. Левая рука, туго стянутая импровизированной перевязью, безвольно болталась сбоку, тянула меня вниз и взрывалась острой, тошной болью при малейшем рывке туловища. Густая, вековая пыль от потревоженных камней плотно садилась прямо в пересохшее горло, забивала ноздри, и я изо всех сил давил спазмы кашля, стискивая челюсти до противного скрипа эмали: там, у порога, всего в десяти шагах от нас, сидели и дышали двое наёмников. Одно-единственное неверное слово, один громкий кашель стоил бы нам сейчас всего.

– Тихо там, в гробу? – внезапно лениво окликнул из темноты голос сторожа. Он даже не встал со своего насиженного места, просто бросил вопрос в пустоту от скуки, желая почесать язык.

Я намертво замер на осыпающемся склоне, распластавшись и слившись с холодным камнем, и не ответил. Сандра внизу вообще перестала дышать, превратившись в изваяние. Ариана у самого устья лаза вжалась в неровную стену так, что казалась барельефом древней святой. Сторож подождал ответа, хмыкнул чему-то своему, перекинулся парой неразборчивых слов с напарником и снова притих.

Я полез дальше.

С нечеловеческим трудом дотянулся до края провала, из последних сил перевалил правую руку через неровный обломок – под пальцами оказался холодный, отполированный ветром гладкий камень наружной крыши, открытая ночная степь и абсолютная пустота во все стороны, – и с глухим рычанием подтянулся.

И тут правая рука отказала.

Моё предплечье, которое позавчера было разорвано когтями десятой твари почти до самой кости и сейчас было кое-как наспех стянуто грязным лоскутом Арианиного подола на лубке из кривого обломка копья, просто физически не выдержало моего полного веса. Деревянный лубок мерзко, сухо хрустнул. Тряпка под ним мгновенно набрякла чем-то влажным и обжигающе горячим. Рука слабо и безвольно сложилась, ободранные пальцы разжались, не удержав сцепления с камнем, и я с тихим хрипом почти ушёл обратно вниз, в чёрный провал.

Я удержался каким-то скотским чудом на одних только пальцах левой, наполовину работающей руки, на самой кромке камня, с силой вбив изодранные ногти в глубокую трещину. В глазах моментально побелело – и это было вовсе не от вспышки света Арианы, а от дикой, первобытной боли: она раскалённой волной поднялась откуда-то из глубины живота и мгновенно залила голову до самых краёв, напрочь выжигая все связные мысли.

Я бессильно висел над пропастью и не смел даже сделать короткий вдох. Я держался одной слабеющей кистью, в которой не осталось и половины прежней силы, над глубоким каменным лазом в полтора моих роста, и думал тупо, по-животному просто: сорвусь вниз – обязательно сломаю себе что-нибудь последнее, жизненно важное, позвоночник или шею, и тогда нас точно, без всяких вариантов пересидят.

Снизу Сандра каким-то немыслимым шестым чувством поняла, что происходит. Она вслепую поймала конец нашей путевой вязи, натянула её как гитарную струну и приняла на свои хрупкие девичьи плечи столько моего веса, сколько вообще могла выдержать. Физической силы в этой худой девчонке было немного, но даже этого отчаянного рывка мне еле-еле хватило, чтобы дотянуть второй ноющий локоть до спасительного края. Я по-пластунски, обдирая кожу на груди, выполз на плоскую крышу животом, без сил лёг разгорячённой щекой на ледяной камень и дал своей порванной руке хорошенько проораться прямо в грязную тряпку перевязи – абсолютно без голоса, одними только злыми слезами, текущими по пыльному лицу.

Отдышавшись и проглотив кровь из прокушенной губы, я намертво закрепил вязь за прочный, выступающий кусок свода и спустил её длинный конец обратно в дыру.

* * *

Сандру я тянул наверх исключительно на одних словах.

– Правее. Бери чуть выше. Там плоская плита, вставай прямо на неё. Держись крепче, ради бога, не торопись.

Она беспрекословно слушалась. Слепой девчонке лезть вверх по шаткой, осыпающейся куче щебня, не видя ни следующего камня, ни грозящей пустоты под собой – я бы на её месте уже давно намертво вжался в склон и закаменел от ужаса. Сандра же ставила ногу именно туда, куда я ей говорил, ровно, размеренно, без лишней суеты и паники. Она цеплялась за натянутую вязь обеими руками – у неё-то, к счастью, обе руки были абсолютно целы. Она вообще боялась всей этой ситуации гораздо меньше, чем следовало бы нормальному человеку; и это меня в ней одновременно пугало до мурашек и надёжно держало на плаву.

Шаг, ещё один осторожный шаг. Я почти выволок её на самый край провала.

И тут предательский камень всё-таки поехал у неё прямо под ногой. Здоровая, тяжёлая плита соскользнула с сыпучей осыпи и со страшным, гулким грохотом ухнула вниз, в глубину норы, раскатившись эхом на весь притихший дом.

У порога внизу мгновенно вскинулись.

– Эй! – Голос пожилого наёмника разорвал ночную тишину, резкий, хриплый, мгновенно проснувшийся от дремоты. – Эрик! Капитан! Они, суки, наверх лезут!

* * *

Дальше всё происходило слишком быстро, судорожными рывками и почти без памяти.

Я отчаянно выдернул лёгкую Сандру в провал за шиворот куртки и за натянутую вязь, сильно ободрав ей локти об острый край плиты; она, кажется, этого даже не заметила. Внизу, в темноте склепа, наёмники уже решительно шли прямо через порог – древний камень надёжно держал клыкастых тварей, но живым людям с оружием он был не помеха, – и кто-то уже сунулся в наш тёмный дом, тяжело топая коваными сапогами к обвалу, ориентируясь на мой сдавленный голос.

Ариана осталась там, внизу, совершенно одна.

– Лезь! – хрипло выдохнул я в зияющую дыру. – Бросай свою нору к чёрту, лезь, живо!

Она без раздумий бросила спасительный брус, отчаянно прыгнула на шаткую осыпь, чудом поймала болтающуюся вязь. Я изо всех сил тянул её здоровым левым плечом, больно упёршись разбитым коленом в каменный выступ. Моя правая рука висела вдоль тела уже совсем мёртвая, и всё равно я тащил её наверх, потому что спускать вязь второй раз времени у нас уже просто не было. Снизу, из кромешной темноты склепа, к осыпающейся куче камней метнулась быстрая тень с длинным шестом. Тень хищно цапнула Ариану за подол куртки, за тонкую щиколотку. Ариана взвизгнула и дико лягнула ногой наугад в темноту, с силой попала во что-то мягкое и живое; тень глухо охнула и с руганью сорвалась вниз. Последним, нечеловеческим усилием я выволок Ариану на каменный гребень, и мы все трое, задыхаясь, повалились на спасительный холодный камень крыши.

Над нами простиралось огромное, открытое небо цвета стылой золы, в котором не было ни единого звёздного огня. После трёх суток, проведённых скрючившись в тесной каменной коробке склепа, этот невероятный простор просто оглушал, давил своей непривычной свободой. Воздух вокруг нас не двигался – в мёртвых Песках он вообще никогда не двигался сам по себе, – и пронзительный холод открытого верха стоял вокруг нас плотный, осязаемый, без малейшего ветра. Сандра лежала, прижавшись щекой к шершавому камню, и напряжённо слушала – теперь во все стороны разом, словно отвыкшая от такой шири. Ариана жадно, судорожно хватала пересохшим ртом ледяной воздух. А внизу, в глубокой дыре прямо под нами, уже активно заворочалась и тяжело забухала сапогами чужая, злая сила; кто-то грязно и витиевато выматерился в тесноте каменного обвала.

Я коротким, точным пинком сбросил ненужную уже путевую вязь обратно в дыру.

Внизу глухо забухали по осыпающемуся камню, снова грязно обругались в тесном, узком горле обвала, где взрослому мужику с шестом было попросту не развернуться, – как раз там, где я позавчера с таким трудом убил десятую тварь. Достать нас теперь можно было исключительно через эту самую дыру, и только по одному человеку за раз, вылезая головой вперёд прямо на мой занесённый резец. Эрик, будучи опытным бойцом, понял этот невыгодный расклад очень быстро. Эрик вообще умел всё понимать феноменально быстро.

Он не полез сам. И своих людей туда тоже не пустил – просто крикнул снизу что-то короткое, отрывистое, и возня у обвала мгновенно стихла. Ему было гораздо дешевле не лезть вслепую в темноту за тремя загнанными в угол подростками, у одного из которых в руке нож. Ему было гораздо проще переставить фигуры на доске.

* * *

Высокая гряда надёжно заслонила его яркий костёр, и на крыше сделалось абсолютно темно и совершенно, звеняще тихо. Пронизывающий до костей холод открытого верха сразу же безжалостно взялся за мою мокрую от липкого пота спину.

Мы медленно, осторожно сползли по крутому обратному скату крыши на мягкий песок, на тёмную, невидимую сторону от лагеря Эрика, и молча пошли. Я крепко держал Сандру за худенькое плечо, Сандра, как всегда, безошибочно держала верное направление в пространстве, Ариана обеими руками держалась за мой поясной ремень сзади. Шли привычной цепочкой, ровно так, как мы ходили по степи все эти бесконечные, кошмарные ночи. Моё разбитое колено то и дело предательски подламывалось, правой руки я уже практически не чувствовал – её словно больше не было, а в боку при каждом неверном шаге проворачивало что-то нестерпимо горячее.

Я почему-то думал, что это именно я её сейчас веду. На самом же деле я опирался на неё в темноте гораздо больше, чем хотел бы самому себе в этом признаться: она чутко, подошвами ботинок чувствовала, где зыбучий песок плотней и надёжней, и вела нас удивительно ровно, а я только тупо, на автомате переставлял тяжёлые ноги. Кровь из моей разорванной руки капала на сухой песок тепло и слишком часто; я пытался считать эти падающие капли вместо шагов, чтобы не сойти с ума, но постоянно сбивался со счёта. Где-то на середине долгого склона моё измученное колено всё-таки окончательно сложилось, и я тяжело, мешком осел в мягкий песок. Сандра остановилась в тот же самый миг – она явно ждала этого и была готова.

– Тихо, – сказала она уверенно. – Просто посиди и мысленно отсчитай до десяти. Они остались далеко за грядой, они нас уже не слышат. Я всё слушаю.

Я послушно отсчитал про себя до десяти, сжал зубы и с трудом поднялся. Слушать степь за всех нас теперь было кому.

Но мы шли. Всё это время за нашей спиной оставался тот самый проклятый склеп, в котором нас так расчётливо собирались пересидеть, и я был этому факту рад какой-то совершенно дурной, злой радостью: не вышло, Эрик. Свою семьсот восемьдесят пятую зарубку режь теперь сам.

Сандра дышала тяжело и рвано. Ариана, повиснув на моём ремне, переставляла ватные ноги исключительно через силу. Я шумно выдохнул скопившийся в лёгких воздух. Впервые за эти кошмарные трое суток за нашей спиной не было ни рычащих тварей, ни вооружённых людей, ни давящих каменных стен – только бескрайняя, открытая ночь и наша долгая дорога к спасительной зарничной четверти, к молниям. Воды на лишний крюк у нас не было, и эта прямая дорога оставалась для нас единственно возможной. Я даже успел на короткий миг наивно подумать, что мы окончательно выбрались.

И именно тогда далеко за грядой коротко, хищно свистнули.

Резко, в два пальца, с характерным, закручивающимся переливом в конце. Тот самый, до боли знакомый свист выжлятника.

* * *

Бледная зарница беззвучно встала где-то на самом горизонте – ровная, долгая, обозначая изнаночные часы, – и на одно её долгое, призрачное мгновение мёртвая степь вокруг нас сделалась отчётливо видной до самой далёкой дали.

И дорога прямо перед нами оказалась занята.

Поперёк неё, выстроившись широкой, правильной дугой, на абсолютно ровных промежутках друг от друга сидели в песке жёлтые глаза. Я не успел их толком сосчитать – да мне это было и ни к чему: я и так прекрасно знал их число. Девять. Те самые девять проклятых тварей, что все эти долгие трое суток караулили нас под защитным камнем склепа, и которых хитрый Эрик третьего дня своим свистом увёл к сходу гряды на пустое, открытое место. Он, как умный вожак, не погнался за нами в глухую темноту, где прячется опасный зверь и где можно глупо потерять своих ценных людей. Он поступил гораздо проще и эффективнее. Он просто свистнул и послушно переставил их сюда, на нашу единственную дорога, ровно так, как игрок переставляет верную шашку на доске, перекрывая путь к отступлению.

Зарница медленно погасла, погрузив мир обратно в черноту. Но глаза остались – эта изогнутая, жуткая цепочка тусклых жёлтых точек поперёк всего, что у нас ещё было впереди. Они не шевелились. Они просто молча сидели и покорно ждали, пока мы сами подойдём к ним поближе.

– Сандра, – сказал я очень тихо, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Что ты слышишь.

Она медленно повернула голову к темнеющей дороге, к этим девяти парам глаз, и очень долго молчала, напряжённо вслушиваясь в ночную степь.

– Ничего, – наконец сказала она, и в её голосе скользнул леденящий душу холод. – Там абсолютно пусто. Как всегда.

Глава 25. Поводырь

Кровь из правой руки уже не капала. Она текла. Не лениво, не скупыми, случайными каплями, как какие-нибудь жалкие полчаса назад, когда я ещё наивно надеялся, что обойдётся малой кровью и мы проскочим. Нет, теперь она шла густо, тяжело и безостановочно. Тёмная, горячая влага пропитывала грубое сукно куртки, противно скользила по разодранному запястью, собиралась в липкие, быстро стынущие лужицы на ладони и срывалась с дрожащих пальцев на сухой чёрный песок пустоши. Я каждой нервной клеткой чувствовал её пульсирующее, уходящее тепло, её тошнотворную тяжесть и понимал одну простую, кристально ясную вещь: копьё этой рукой я больше не подниму. Даже если от этого прямо сейчас будет зависеть моя шкура.

Великолепно. Просто великолепно. Истечь кровью посреди проклятой степи – так себе финал длинного дня.

Лубок, который мы с девочками кое-как, впопыхах и с глухой руганью сладили на крыше каменного убежища, не выдержал. Он жалобно хрустнул и сорвался на первом же крутом спуске с каменной гряды, когда я неудачно дёрнул плечом, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Грязная тряпка, оторванная от подола Арианы, размоталась, наспех стянутая рана от рваных когтей десятой твари раскрылась по новой, обнажив пульсирующее красное мясо, и теперь жила своей злой, дёргающей жизнью, совершенно отдельной от меня. Как будто к плечу прибили ржавыми гвоздями голодную крысу, и она с хрустом грызла кость при каждом моём неловком шаге. Я стиснул зубы так, что скрипнуло в ушах.

Левая рука, избитая, отсушенная чужими тяжёлыми ударами до самого плечевого сустава, бесполезно висела на перевязи, словно чужая. Колено, которое я так некстати и глупо подвернул, прыгая в кромешной степной темноте с одного острого, торчащего как зуб камня на другой, стреляло тупой, ноющей болью при малейшем переносе веса. Из всего богатого арсенала, которым в этом неласковом мире принято драться насмерть и отстаивать своё право на следующий судорожный вдох, у меня оставались только короткий железный резец, криво заткнутый за солдатский пояс, да дурное приютское упрямство. А упрямством, как доподлинно известно каждому, кто хоть раз в жизни выходил за безопасные городские ворота, девятерых не берут. Даже если очень вежливо попросить и низко снять шапку.

Девять монстров сидели поперёк нашей дороги. Девять литых, тяжёлых, созданных для убийства туш.

Я их не видел прямо сейчас. Очередная белая зарница над степью только что мигнула, беззвучно разорвав небо, и погасла, оставив нас в глухой, чернильной, хоть ножом режь, темноте, – но моя память услужливо, до режущей боли в глазах, держала их расстановку. Они легли ровной, безупречной дугой, выдерживая идеально одинаковые промежутки, растянувшись от одного отвесного каменного лба до другого. Перекрыли всю доступную ширину скалистого прохода, словно на параде. Тот самый лощёный Эрик, или кто там ими на самом деле командовал из-за кулис, дёргая за ниточки, расставил их предельно грамотно, без единой бреши. Словно по хорошему военному учебнику, если бы такие ещё остались в этом мире после того, как всё полетело к чертям. Чтобы обойти эту молчаливую живую цепь, нужно было лезть на голый, отполированный ветрами гладкий камень. Камень, по которому эти твари ползают свободно, быстро и с нескрываемым удовольствием, а мы, с нашими перебитыми ногами и отсохшими руками, просто скатимся по нему им прямо в раскрытые зловонные пасти, как перезрелые яблоки с ветки. Чтобы вернуться – нужно было идти назад, на Эриковы меченые шесты, в ту самую жуткую, стягивающуюся петлю, из которой мы только что чудом, на одних голых зубах и везении, вырвались. Возвращаться туда было всё равно что добровольно засунуть голову в петлю и попросить выбить табуретку.

И была ещё одна незначительная, мелкая деталь, которая делала картину окончательно законченной, придавая ей привкус хорошей шутки висельника. Вода. У нас оставалось ровно три крошечных, скупых глотка на раскалённом дне железной фляги. Три глотка тёплой, отдающей жестью влаги на троих полумёртвых людей. Даже если бы мы вдруг разом спятили и решились на немыслимый многомильный крюк в обход всей каменной гряды по сухой безводной пустоши, нам не хватило бы этой влаги и на треть пути. Я бы просто тихо лёг от жажды на этот чёрный хрустящий песок задолго до того, как мы обогнули бы скалы. Сухое, забитое пылью горло уже сейчас стягивало так, что больно было сглатывать собственную слюну. Губы потрескались и кровоточили при малейшем движении.

Назад нельзя. В обход нельзя. Наверх не залезть, силёнок не хватит даже подтянуться. Сквозь – девять зубастых, голодных глоток, которые только и ждут, когда мы сделаем первый неуверенный шаг в их заботливые объятия.

Замечательный расклад. Просто высший сорт. Можно смело продавать билеты на первые ряды. Просыпаться с полным ртом грязного песка и без единого, даже самого крошечного шанса дожить до утра – так себе начало карьеры сновидца.

Я постоял, тяжело прислонившись здоровым плечом к холодному, шершавому камню, лихорадочно, до скрипа в висках прикидывая, нельзя ли просто проскочить в потёмках, на дурака. Между зарницами пустошь делалась черна, хоть оба глаза выколи. В такой плотной, густой, осязаемой пальцами черноте мы, если ступать тихо, след в след, не дыша и не звеня пряжками, могли бы пройти у них под самым носом и остаться незамеченными. Слиться с пейзажем, стать бесплотными тенями среди теней. Но у местных проклятых зарниц был свой непреклонный, въедливый ход. Они полыхали ровно, ритмично, как медленный пульс огромного, больного зверя, через строго равные отрезки времени. И следующая ослепительная белая вспышка неминуемо встала бы над степью ровно в тот момент, когда мы пересекали бы центр этой живой клыкастой дуги.

Она встала бы – и безжалостно высветила нас посреди девяти. На голом, ровном месте, где негде спрятать даже спичку, не то что троих человек. Без камня за спиной, к которому можно прижаться в последнем рывке, без единого укрытия и без света в руках, которым можно было бы ударить по их глазам. Мы стояли бы там, как дешёвые мишени на ярмарке, беспомощно зажмурившись от слепящего света, только вместо призовых пряников нам бы просто откусили головы. За один долгий, смачный хруст. Хуже сценария не придумаешь, даже если посадить за большой стол сотню лучших умов с чернильницами и велеть им составить план идеального самоубийства.

– Сандра, – шепнул я, с трудом глотая сухую, колючую пыль, осевшую на губах. – Точно ничего? Никакой щели, никакого зазора между ними? Ну не могли же они лечь прямо монолитом.

– Точно, – сказала она ровно. Без истерики, без надрыва. Она не видела их, она их знала. Каждой открытой порой кожи, каждым волоском на руках. – Люди тяжело дышат, когда ждут, я их слышу издалека. В приюте я всегда слышала, кто за дверью стоит с ремнём. Эти не дышат. Их не услышу, пока они не двинутся с места. Камень под лапой скрипнет, песок зашуршит, если кто переступит. Сейчас – никто. Сидят. Глухо сидят.

Беззвучные. Слепые к нашему животному страху. Абсолютно терпеливые, как сама смерть, которая никуда не торопится. Они перекрыли нашу единственную дорогу к спасению и ждали своего часа. Твари всегда умели ждать, пока полностью сядет внутренний свет у загнанной добычи, пока она не выдохнется окончательно, – а теперь им и ждать-то было нечего: свет у нас сел сам. Резерв был пуст, как дырявый карман нищего. Мы были выпиты до дна. Они держали проход мёртвой хваткой и знали своим тёмным инстинктом, что рано или поздно мы пойдём вперёд, прямо на них. Идти нам больше было некуда, только в их распахнутые пасти.

* * *

Я думал быстро, лихорадочно, обгоняя стук собственного пульса, потому что времени на долгие, обстоятельные размышления у нас не оставалось. С каждой проходящей секундой моя правая рука щедро отдавала прожорливой степи кровь, капля за каплей, а отбитое колено наливалось свинцовой, неподъёмной тяжестью, обещая скоро вовсе перестать сгибаться. Если я простою здесь ещё минут десять – я уже никуда не пойду. Просто сползу по камню и останусь лежать, глядя в чёрное небо, пока они не придут за мной сами.

У любого степного зверя, который в ночной охоте бьёт по зрению, который всецело полагается на эти жуткие, мертвенные вспышки света в проклятой пустоши, есть только одна уязвимость: его надо обмануть именно зрением. Лишить его главного козыря, выбить стул из-под ног. Сделать так, чтобы на короткий, решающий миг, когда всё вокруг вспыхнет белым, он нас просто не увидел. Увидеть нас он мог только на вспышке зарницы – когда всё вокруг заливает резкий, контрастный свет, прорисовывая каждую мелкую трещину, и каждая песчинка отбрасывает резкую, чёрную тень. Значит, надо было сделать так, чтобы на этой вспышке нас там не было. Стереть нас с картины. Вырезать тупыми ножницами из самой реальности.

И, проклятье, мне было чем это сделать. От одной этой мысли внутри всё похолодело.

Непроглядность. Та самая чужая, стылая, тяжёлая непроглядность, что пришла ко мне вчерашней ночью, когда я в горячке валялся на полу каменного укрытия. Она умела гасить свет. Я проверял это, я играл с огнём: она гасила серый, тусклый отлив дверного проёма, она жрала слабый зарничный отблеск, не давая ему проникнуть внутрь – я пробовал тянуть её тайком, пока девочки спали тревожным сном. Я знал её горький, земляной вкус. Если я накрою нас этой темнотой, как плотным, непроницаемым шерстяным одеялом, как толстым куполом, зарница пройдёт поверху, скользнёт по её гладкой, жадной спине, а мы останемся внутри, в абсолютно чёрном пятне. Пятне, что фасеточный тварий глаз не возьмёт, потому что для них там будет просто кусок ночи, пустота, дыра в пространстве, которую их примитивный мозг попросту проигнорирует, решив, что там ничего нет.

Был только один критический, зубодробительный изъян в этом гениальном плане выживания. Накрывать пришлось бы всех нас. Не из дальнего тёмного угла, прячась, воруя крохи ночи и экспериментируя в одиночку, пока никто не видит, а здесь, в открытую, на глазах у спутниц, держа их за руки.

Непроглядность шла только по живому касанию. Я понял это ещё в ту самую первую ночь, когда она впервые потекла у меня по дрожащим пальцам, холодная, как мертвая вода из глубокого подземелья. Это значило, что через мои руки она неминуемо накроет и Сандру, и Ариану. Они её увидят. Они её почувствуют своей кожей, до костей. Они узнают.

Вот тут меня и приморозило к холодному камню. Жар от воспалённой раны мгновенно сменился ледяной испариной, пробившей спину.

Вчера, стоя над горкой остывающего чёрного песка – всего, что осталось от убитой мной твари, – я дал себе слово. Твёрдое, нерушимое. Я железно поклялся, что они никогда не узнают. Ни Сандра, с её безошибочным, звериным чутьём на любую нездешнюю, неправильную дрянь, ни тем более Ариана, правильная до мозга костей дочь старшего дома, воспитанная на торжественных гимнах свету. Я всю свою сиротскую жизнь болтался как мусор в грязной проруби, никому не нужный, кроме тяжёлых на руку надзирателей, готовых за любую провинность отвесить подзатыльник, и вот только-только обрёл своих. Первых по-настоящему живых людей, которым моя прожжённая, битая шкура была не безразлична, которые не бросили меня подыхать в придорожную грязь, когда имели на то полное право. И я собирался до гробовой доски прятать от них то, за что меня непременно, без жалости сожгут на площади.

Ночь – это стихия кошмаров. Всякий знает это с колыбели, это вбивают в детскую голову вместе с алфавитом и первыми молитвами. Тот, кто правит ночь, кто зовёт её из щелей и заставляет служить себе, тот – кошмарник. А разговор с кошмарниками у праведных, чистых людей короткий: их жгут на городских площадях без суда, без нудного следствия и лишних разговоров. И каждый случайный прохожий почитает за благо, за святой долг подкинуть в жаркий костёр вязанку сухого хвороста потолще. Потому что все истово верят, от оборванных нищих в сточных канавах до разодетых князей в высоких дворцах, что именно кошмарники по ночам отворяют врата, через которые в наш мир лезет смерть.