Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 68 страниц)

Гладкая, румяная кожа на детском лице прямо на моих глазах сморщилась. Побурела. И поползла лоскутами, рассыпаясь в пыль, как старая, истлевшая в огне бумага. Мышиные косички вспыхнули сухой трухой и осыпались. То, что секунду назад было дышащей, живой спящей девочкой, с тихим сухим шелестом потекло у меня сквозь растопыренные пальцы. Тёплой, сухой серой трухой. Прахом. Древней пылью.

Прах густым водопадом посыпался на ледяной чёрный песок, а казённая серая курта с приютским клеймом, потеряв форму, опала пустой, грязной тряпкой прямо мне на локти.

Я рухнул на колени на холодный песок изнанки. Стоял, разинув рот, и держал в онемевших руках жалкую горсть праха вперемешку с пустой одёжкой.

Лощина никогда не отдавала своё.

Эту девочку давно выпили досуха. Ещё там, внутри. Выпили год за годом, каплю за каплей, подчистую – так же, как выпивали всех остальных, кто не смог уйти. От неё оставалась только иллюзия, оболочка. Тёплая, обманчивая, дышащая кукла, мираж, который держало на плаву, накачивало цветом и сном само золотое поле. А как только я вынес её за порог лощины, мираж рухнул. Здесь, под звёздами, держать эту ложь стало нечем. Внутри неё уже давным-давно, многие месяцы никого не было.

Я пёр на себе пустую курту с горстью трухи, надрывал спину и не знал этого. Я, идиот, думал, что спасаю живую душу.

Живых из лощины не выносят на руках. Живые уходят сами. Это правило я узнал точно так же, как узнавал в этом мире всё остальное, – слишком поздно и слишком дорогой ценой.

Сандра с Арианой стояли надо мной в полной тишине. Ариана в ужасе прикрывала рот перепачканной ладонью, глядя на то, что осталось от девчонки. Свет в другой её руке мелко, лихорадочно дрожал, выхватывая из темноты серую пыль на моих руках.

Я хотел выругаться. Хотел заорать, выматериться в чёрное небо, сплюнуть – и не смог. Не было слов. Мой пресловутый юмор, моя извечная броня и защита от всего этого дерьма, куда-то испарился, не оставив даже тени. В горле встал сухой, царапающий ком точно такой же мёртвой трухи.

Я медленно разжал кулак над пустой, опавшей куртой. Остатки праха ссыпались в грубые складки серой ткани. И в этих складках, на тонкой, наполовину истлевшей нитке, что ещё год назад висела на тёплой детской шее, тускло, равнодушно блеснул знакомый жестяной кругляш.

Казённый номерок. Сто двенадцать.

Вещь. Простую железку. Холодную, выбитую казённым штампом жестянку – вот это граница пропустила без проблем. Железку не выпьешь, в неё нечего вкладывать, ей плевать на иллюзии. Ей всё равно, по эту сторону порога она находится или по ту. Девочку сытая лощина оставила себе, переварив без остатка. А грязную бирку с её номером – выплюнула. Отдала мне. Будто в открытую насмешку.

Будто говоря мне в лицо: на, жри. Держи свою железку, раз ты так любишь считать и помнить. Имена ты отсюда унести можешь, сирота. А людей – нет.

Я молча снял номерок с истлевшей нитки. Полез за воротник и размотал свой собственный шнурок. Там уже висели четыре такие же жестянки, холодя грудь. Сорок первый, погибший на крике в мой самый первый день в Песках. Шестьдесят восьмой, которого мы не уберегли у колодца. Двадцать девятый из домов мёртвых. И мой собственный, выбитый кривым клеймом, – восемьдесят шестой.

Я продел пятый.

Номер сто двенадцать соскользнул по шнурку, лёг рядом с остальными и тихо, бездушно звякнул о старую жесть. Пять номерков. Пять никому не нужных имён, которые я тащу на собственной шее через эти проклятые пески, потому что больше их тащить некому.

– Идти можешь? – спросила Сандра. Голос её звучал тихо, сухо и ровно. Никакой жалости.

– Могу, – сказал я, пряча шнурок за ворот, и, кряхтя, поднялся с колен.

Суставы предательски хрустнули. Спина заныла тягучей болью. Чёрный песок изнанки под ногами был жёсткий, ледяной, совершенно неласковый, и под босую, сбившуюся ступню тут же впился острый край кремниевого камня.

Это была честная, злая, пронзительная боль.

Я обрадовался ей, как родной матери, которой у меня не было. За весь этот долгий, украденный у нас лощиной год это была первая боль, которая мне не врала в лицо.

И от этой искры тут же, словно по неслышной команде, проснулось всё остальное тело. Раны, ссадины и увечья, что весь этот год сладко дремали под медовым золотым дурманом, разом вскинули головы. Дико, до слёз заломило старый укус на правом предплечье, заныла вывернутая когда-то левая кисть, тупо и тяжело отозвались треснутые рёбра, стрельнуло колено. Моё собственное, ленивое, откормленное иллюзиями тело, напрочь отвыкшее за год лежки от малейшего физического усилия, теперь висело на мне мешком чужого, бесполезного мяса. В глотке драло от невыносимой сухости. Пить было совершенно нечего: всю тару мы посеяли ещё до спуска, в бурю, а из золотого озера лощины не зачерпнёшь того, что нельзя унести.

Я сделал один неуверенный шаг. Другой. Ноги шли тяжело, как чужие неподъёмные колоды, – мягкие, ватные, лишённые той пружинящей, злой силы, что ещё год назад без устали таскала меня через эти пески сутками напролёт. Я качнулся, чудом поймал равновесие, оперевшись о холодный, влажный валун, и выругался.

Выругался длинно, грязно, со вкусом и от души. Всеми теми словами, какие копил в глотке весь этот приторный, тошнотворно-сладкий год.

И мне сразу полегчало. Грязная ругань – это тоже очень честная штука. Там, в лощине, мне ругаться не хотелось ни разу. Там хотелось только лежать и гнить.

Ариана выбралась из расщелины следом за мной, зябко обхватила себя тонкими руками и мелко затряслась.

– Холодно, – сказала она с каким-то детским, растерянным удивлением, словно заново вспоминая само значение этого слова. Зубы её стучали. – Тут так… тут так холодно, Марк. Я совсем отвыкла.

– Привыкай обратно, неженка, – огрызнулся я, потирая ноющее плечо. – Холод честный. Он твою жизнь по кускам у тебя из-под носа целый год не таскает.

Сандра вылезла последней. Выпрямилась, повела своим слепым лицом по открытому простору, ловя чуткими ушами ледяной ветер, бесконечную даль, давящую пустоту ночи.

И вдруг застыла, как вкопанная.

– Я не знаю, сколько мы прошли, – сказала она глухим, сорванным голосом, в котором сквозило чистое, ничем не прикрытое отчаяние. – Марк… я всю жизнь считаю шаги. От самого рождения, каждый шаг отмеряю, я так живу, я так вижу этот мир. А в этом годе – огромная чёрная дыра. Мой счёт теперь врёт. Врёт ровно на год, понимаешь? И мне его уже никогда не починить. Я больше никогда в жизни не буду знать точного расстояния. Я сломана.

Я посмотрел на её растерянное, жалкое лицо.

– Зато ты точно знаешь, как тебя зовут, – сказал я жёстко, отрубая панику. – И что твой мёртвый брат дышал, когда говорил с тобой, а та дрянь в поле – нет. Вот это ты теперь знаешь намертво. Выжжено на подкорке. Для начала – этого за глаза хватит.

Она постояла. Тяжело сглотнула. Коротко, дёргано кивнула – и медленно тронула кончиками перепачканных пальцев свой правый висок. Будто ставила там невидимую зарубку: новый отсчёт. С этого самого холодного, отвратительного шага на изнанке.

Мы стояли на краю бескрайней мёртвой равнины. Под чужими, колючими звёздами. Спустя целый год, который нам никто и никогда не вернёт. Без капли воды. Голодные. Разъевшиеся, обрюзгшие до смешного бессилия.

Зато – снаружи.

Зато – со своими настоящими именами.

Зато – всё ещё живые.

Я задрал голову, вглядываясь в темноту. Далеко за зубчатой чёрной грядой, на самом краю горизонта, ровно, как по часам, била в небо глухая, беззвучная зарница. Тонкая жилка белого света, пульсирующая из земли. Дорога к молниям, к выходу. К тому самому столбу, куда мы шли всё это проклятое время.

– Прямо на свет, – хрипнул я, указывая подбородком. – Сандра, считай шаги с нуля. Пошли. Пока нас опять куда-нибудь не позвали.

И я сделал свой первый, тяжёлый шаг к зарнице.

Песок впереди вдруг еле слышно шевельнулся.

Не от ветра. Ветра внизу не было, он гулял только по верхам скал.

Поперёк нашей дороги, ровно между нами и спасительной далёкой жилкой света, по чёрной, ровной равнине медленно тянулась широкая тёмная полоса. Шире амбарной двери. Шире двух.

Она мягко гладила песок и ползла, ползла вперёд без единого шага, без лап, без видимого тела. Она скользила с мерзким, леденящим шуршанием, ровно стирая за собой все случайные бугорки и каменные складки, оставляя за своим невидимым хвостом неестественно гладкую, как отполированная столешница, дорожку.

Я попробовал поймать эту тварь взглядом – и взгляд соскользнул с неё, как с обледенелого мутного стекла. Мои глаза просто отказывались на ней держаться, слезились и съезжали в сторону.

Я уже видел такое дерьмо раньше. На Гиблой миле, возле того самого сарая с пересохшим колодцем, где не читалось название на указателе. Там это нечто так же гладило песок под стеной, а ядовитые твари в гнездах замолкали намертво, боясь издать хоть звук. Я тогда с перепугу, от большого ума, ткнул в такую полосу копьём. И железное остриё ушло в пустой песок по самое древко: под полосой не было никакого плотского тела, бить было нечего и некого. К счастью, тогда оно уползло стороной, не по нашу душу.

Но сейчас оно лежало прямо здесь. У нас на пути. Ровно между нами и единственной зарницей на многие мили вокруг. Свернуть было некуда: и справа, и слева тянулась бесконечная, голая чёрная равнина, а всё, что нам сейчас было нужно для выживания, – вода, свет, выход, – находилось по ту сторону. За этой медленно ползущей полосой.

– Сандра, – позвал я её шёпотом, боясь даже лишний раз моргнуть и не сводя слезящихся глаз с того места, где взгляд не держался. – Слева. Шагов сто от нас. Что ты слышишь?

Сандра резко повернула голову. Замерла, вытянувшись в струну. И вслушалась всем своим страшным, безошибочным слепым слухом, тем самым, что мог уловить ползущую тварь за триста шагов и услышать вдох за краем золотого поля.

– Ничего, – сказала она. И голос её, до этого твёрдый, вдруг сорвался на сип. – Там пусто, Марк. Совсем пусто. Как тогда, над гнездом. Там никого нет.

А полоса всё ползла и ползла нам наперерез.

Глава 34. Подол

Песок полз сам по себе. Без ветра, без уклона, без видимой причины. Он просто тёк, как густая, медленная чёрная вода, и слизывал за нами следы. Слизывал ровно, как корова – крупную соль с раскрытой ладони. Шершаво, жадно и досуха.

Я стоял на холодном чёрном крошеве изнанки. Во рту перекатывалась сухая труха, бывшая когда-то языком. В ногах, в плечах, в самой спине сидела тяжёлая, гниющая сырость – расплата за целый год лощинной лени. Год мы жрали мёд и спали в тепле, пока наши мышцы превращались в кисель, а воля – в труху. И вот теперь, с этим киселём вместо тела, я смотрел на тёмную полосу, что легла нам поперёк дороги.

Она лежала прямо между нами и далёкой зарницей. Между нами и водой. Между нами и светом, выходом, реальностью – всем тем, к чему мы ползли, сдирая ногти. Широкая. Шире приютских ворот. Она гладила песок, вытягиваясь в длину, не делая шагов, не касаясь земли ни лапой, ни брюхом, ни чешуёй – ничего этого у неё не было. Она просто оставляла за своим невидимым хвостом дорожку, ровную и гладкую, как полированная столешница в трапезной нашего дома-храма.

Великолепно. Просто великолепно. Отличная сделка, Марк. Продать год жизни за право выйти на чёрный пляж и сдохнуть от жажды перед невидимой кишкой.

Я попробовал поймать эту тварь взглядом. Прищурился, напряг глаза, пытаясь выхватить хоть контур, хоть тень на песке. Бесполезно. Взгляд сполз с неё, точно с обледенелого оконного стекла. Глаза отказывались на ней держаться, их уводило в сторону, до тошноты, до рези в висках. Я уже знал эту мерзкую особенность изнанки. Видел такое. Трижды на моей памяти мир подкидывал мне эту дрянь. На Гиблой миле, когда мы шли мимо деревни, чьё название не читалось – буквы просто плыли перед глазами. Потом у сарая с проваленным колодцем, где нечто гладило песок под стеной, а скорпионы в своём гнезде намертво замолкали, вжимаясь в камень. И однажды – у валунов, давным-давно, когда я был ещё совсем дураком и верил, что железом можно решить любую беду.

– Там пусто, Марк, – повторила Сандра. Она стояла у меня за плечом, вцепившись пальцами в мою куртку. Голос её сел до жалкого шёпота, она едва дышала. – Глухо. Как над тем гнездом, помнишь?

Для слепой Сандры мир состоял из шорохов, скрипов, дыхания, биения крови. Тварь перед нами не издавала ничего. Ни шага, ни скрипа песчинки, ни тока воздуха.

– Для меня там никого нет, – добавила она, и её пальцы на моей спине сжались так, что ногти пробили сукно.

– Есть, – сказал я, не отрывая взгляда от скользящей пустоты. – Просто оно из тех, кого ты не слышишь. Из тех, кто не дышит и не топает. Помнишь жёлтые глаза на наносах? Вот из этой же породы. Твари без звука и без тени.

Ариана шагнула ближе и подняла свою ладонь. Огонёк, её маленькое, слабое чудо, дрогнул. Свет лизнул ползущую полосу – и не лёг на неё. Он просто стёк, как вода со смазанного густым жиром клинка. Свет отказывался её освещать, так же как мои глаза отказывались её видеть. Огонёк в ладони девчонки забился, как больной воробей.

– Я про таких читала, – сказала Ариана тихо. Голос у неё был ещё совсем детский, тонкий, не отошедший от мягких лощинных напевов. Дом Сольвей учил её хорошим манерам и старым книгам, а не тому, как выживать на чёрном крошеве. – Дома. В самых старых книгах, которые нам давали листать. Их рисовали без морды. Подметальщик. Тот, кто… – Она запнулась, судорожно сглотнув, подбирая взрослое, правильное слово к своему ледяному детскому страху. – Тот, кто прибирает. После кого ничего не остаётся. Вообще ничего.

– Утешила, – сказал я. – Спасибо. Теперь мне гораздо спокойнее.

Я сплюнул в песок. Слюны не было, вышел только сухой комок. Пить хотелось так, что глотка слипалась, но вода осталась там, позади, за тысячи шагов в лощине, в медовом озере, которое мы бросили. А здесь была только ночь, холод и тварь, стирающая следы.

* * *

Первым делом я сделал то, что делал всегда, когда мир скалил на меня зубы: потянулся за оружием.

Моё копьё-жало торчало у меня за спиной. Острый кусок чёрной кости, примотанный к крепкому древку сыромятиной. Верное, злое, надёжное, как старый пёс, который знает только одного хозяина. Я перехватил его поудобнее, чувствуя под пальцами привычные потертости дерева, шагнул вбок, примерился, взвешивая его в руке. Раз, два, на замахе…

И медленно опустил.

Бесполезно. Я это уже проходил. Моя дурная башка иногда всё-таки запоминает уроки. У тех валунов, в пустоши, когда похожая невидимая дрянь ползла прямо на меня, я с перепугу и сдуру ударил копьём в самую её середину. Вложил весь вес, всю злость. И остриё просто ушло в песок. Ушло в никуда. Бить было нечего и некого. Под этой тёмной, стирающей взгляд полосой нет тела. Нет шеи, которую можно перерубить, нет мягкого шва над жвалами, куда входит лезвие, нет влажного глаза, в который можно с хрустом сунуть резец. Нет костей, нет мяса. Нет ничего, во что бьют железом или костью. Песок просто сам себя гладит, обтекает древко копья и течёт дальше, оставляя тебя с дурацкой палкой в руках. Копьём её не возьмёшь. Можно с тем же успехом тыкать остриём в ночной туман или в собственную тень.

Ладно. Железо и кость тут пустые игрушки. Но у меня было кое-что ещё. То, что я вынес из дома-храма и приручил.

Я закрыл глаза и потянулся к темноте внутри себя.

Она лежала под рукой, как всегда – глубоко в груди, там, где у нормальных людей душа, а у меня ледяной колодец. Холодная, послушная, сытая после долгой спячки. Она была должна мне полсотни шагов глухого накрытия – это я скопил ещё с лощины. Я потянул её вверх, осторожно разворачивая чёрным куполом. Идея была проста: накрыть нас всех троих, отрезать от этой ползущей дряни, спрятать в коконе из мрака, чтобы мы стали ничем, пустым местом для любого взгляда. Тьма пошла легко, радостно, собралась тяжёлой тучей, начала ложиться на песок чёрным, непроницаемым пологом…

И я остановился на полудвижении. Замер, не давая ей упасть.

Потому что вдруг понял нутром – тем самым звериным чутьём, которым весь последний год вынюхивал тварей в норе, – что накрытие тут не поможет. Оно сделает только хуже. Тьма прячет от глаз. От зарниц на горизонте, от чужого голодного взгляда, от света огней. Это я выучил кровью, расплачиваясь собственной шкурой в доме-храме: гашу свет – становлюсь невидим. Нет света – нет Марка. Но эта безмордая тварь перед нами не глазами берёт. У неё их нет. Ей абсолютно всё равно, светло вокруг или темно. Она идёт не на свет, не на форму и не на то, как я выгляжу.

Она идёт на след. На тяжесть шага. На самый факт того, что по песку прошёл – кто-то. На то, что здесь было живое.

А от этого моей тьмой не спрячешься. Потому что моя тьма – это и есть то самое «я тут есть». Она не создаёт пустоту. Она создаёт присутствие. Чёрное, плотное, до краёв занятое мной место, из которого я просто выкачал свет. Если я накрою нас куполом, для Подметальщика это будет как сигнальный костёр в ночи. Огромное, густое, провонявшее моей силой пятно на его чистом столе.

Я сбросил полог, не разворачивая до конца. Захлопнул колодец. Темнота втянулась обратно, огрызнувшись с лёгкой досадой, будто я отозвал верную цепную собаку от самой миски с мясом.

И впервые с того дня, как эта темнота отозвалась мне в норе и стала моей, мне стало от неё не мерзко, не страшно, а как-то зябко по-родственному. Я смотрел на полосу и понимал её. Эта тварь на песке работала с тем же самым материалом, с каким работал я. С понятием «здесь». С местом, которое занято человеком. Я гасил его от чужих глаз, прятал, закрашивал чёрным. А она – вычищала вовсе. Под ноль. Выскребала до дна, чтобы не осталось даже тени. Мы с ней были два мастера одного ремесла, просто мастер напротив был куда старше, сильнее и не брал пленных.

Эту красивую мысль я отложил на потом. Если мы сдохнем тут, брататься с местной фауной будет поздно.

* * *

Раз нельзя пробить копьём и нельзя спрятаться во тьме – значит, надо обойти. Всё просто, как в приютской драке: не можешь проломить лоб – бей по коленям.

– На камень, – сказал я, обернувшись к девчонкам. – Живо. Все наверх, на гряду. Оно по камню не ходит.

Это я тоже знал твёрдо, как свои пять пальцев. Твари не идут на голый камень. Там нет следа, там не остаётся вмятин, нечего вынюхивать. Камень держит в себе старую память, а не свежую кровь, он для них мёртв. А уж этой ползущей полосе и подавно на камне делать нечего: ей нужен мягкий песок, податливая дрянь, на которой отпечатывается чужой шаг.

Мы полезли.

Гряда начиналась в десятке шагов от нас, торча из песка, как хребет дохлого кита. Невысокая, в полтора моих роста, не отвесная, с выбоинами и уступами. В любой другой день я бы взлетел на неё за три вдоха. Но сегодня этот подъём дался нам, как штурм крепостной стены под обстрелом. Год медовой лощины висел на каждом из нас тяжёлым мешком. Моё тело казалось чужим, разъевшимся, ленивым куском мяса, которое забыло, как надо работать. Я упёрся сапогами в камень, схватился за выступ, подтянулся – и тут же в плече дёрнуло так, что в глазах потемнело. Раны, что весь этот чёртов сытый год спали под кожей, проснулись разом. Заныл старый, рваный укус на правом предплечье. Отозвалась глухой болью левая кисть. Захрустели рёбра, застреляло в колене. Я кряхтел, ругался сквозь зубы и тащил себя вверх.

Сандра лезла следом, цепляясь за моё плечо. Я подсаживал её под зад, толкал вверх, чувствуя, как скользят по камню её подошвы. Она сопела, но молчала, вбивая пальцы в трещины. Слепая девчонка, которая привыкла доверять только мне. Ариана карабкалась за ней, пыхтя и царапая руки в кровь, не выпуская свой жалкий огонёк.

Я выволок нас на верх гряды, содрав кожу на костяшках. Упал на живот, дыша так, словно пробежал милю под кнутом. Я был весь в липком, холодном поту, хотя мороз изнанки стоял такой, что пар шёл изо рта густыми клубами, а ресницы покрывались инеем.

Наверху я перевернулся на спину, глотнул ледяного воздуха, сел, разогнулся – и понял, что я кретин. Обычный приютский кретин, который обхитрил сам себя.

Камень кончался.

Я стоял на хребте и смотрел вперёд. Гряда не вела к горизонту. Она тянулась шагов на двести вдоль нашей старой дороги, изгибалась дугой – и обрывалась. Сходила на нет. А дальше начинался всё тот же голый, гладкий, непроглядный чёрный песок, тянущийся до самой зарницы, мерно бившей в чёрное небо. Гряда не была мостом. Она была тупиком. Островком в море, который никуда не вёл.

А внизу, у самой кромки, там, где камень покорно нырял под песок, уже лежала тёмная полоса. Она сползла туда сама, без всякой спешки, без злобы. Просто легла и принялась гладить границу.

Она ждала. Знала, тварь, что рано или поздно нам придётся сойти с твёрдого. Что мы не птицы. Что мы спустимся к ней прямо в пасть. Точь-в-точь как тогда, у дома-храма, когда твари просто встали у черты песок-камень и ждали, пока у нас сдадут нервы или кончится жратва.

Оно никуда не торопилось. Ему вообще незачем было торопиться. У него не урчало в животе, не сохли губы. Время работало на него.

А на нас – нет. Во рту стоял вкус старой меди. Пить было нечего: последнюю флягу мы потеряли ещё во время бури, а благословенное озеро лощины осталось так далеко позади, что казалось сказкой. В глотке драло, язык стал похож на кусок шершавого дерева. Сандра сидела рядом, вцепившись обеими руками в моё предплечье, и я чувствовал сквозь ткань куртки, как её бьёт мелкая, частая дрожь. Не от страха – страх она умела держать в узде получше моего. От лютой слабости. Ариана сипела за спиной, обхватив руками колени, и пыталась не плакать.

Сидеть на этом камне и ждать чуда? Я уже видел, чем кончается сидение в надёжных местах. Своими глазами видел в доме-храме то вытертое, сальное пятно у стены, где прежний жилец просидел, забившись в угол, свои семьсот восемьдесят четыре зарубки. Спрятался от тварей в самом безопасном на свете месте. И высох там насмерть, сгнил заживо от страха и голода, так ни разу и не выйдя. Я не собирался стать новым пятном на камне.

– Чего стоим? – хрипло спросила Сандра. Она по моему сбитому дыханию, по скрипу моих подошв слышала, что я застрял.

– Думаю, – сказал я, глядя в чёрную пустоту впереди.

– Громче думай. Холодно так, что кости трещат.

Я смотрел вниз, на эту чёртову полосу, перекрывающую нам путь. На то место, где взгляд ломался и соскальзывал. И прикидывал варианты.

Бить нельзя – оружия для неё не выковали. Спрятаться нельзя – тьма её только раздразнит. Обойти по камню некуда – мы на острове. Сидеть и ждать – значит сдохнуть от жажды через два дня.

Остаётся одно. Самое глупое, что можно придумать на изнанке.

Пройти насквозь. По песку, прямо мимо неё. Под самым её брюхом, которого нет. Спуститься и нагло протопать мимо. Вопрос заключался только в одном – как пройти по песку мимо того, кто выслеживает тебя именно по следам на песке? Как не оставить того самого отпечатка, который её кормит?

И тут изнанка показала мне ответ. Сама. Без платы вперёд. За такие подарки и подсказки в Песках потом дерут втридорога, с мясом и кровью – и с меня содрали, ещё как содрали, – но в тот момент я этого не знал.

Я стоял, следил за невидимым копошением полосы внизу, и вдруг понял страшную вещь. Я не помнил, как мы поднялись на эту гряду.

Сначала это показалось просто усталостью. Мутью в голове. Но я потянулся к памяти – и наткнулся на пустоту. Вот мы внизу, у обочины нашей дороги, я смотрю на полосу. А вот мы наверху, на камне, я тяжело дышу, Сандра держится за моё плечо.

А между ними – дыра.

Я не помнил ни единого шага наверх. Не помнил, как царапал костяшки, не помнил вес Сандры, когда подсаживал её, не помнил, как ругался. Кусок времени выпал. Просто был – и исчез. Гладкий, идеальный провал в башке, такой же чистый, как песок за хвостом этой твари. Ни боли, ни шва. Просто отсутствующая страница.

Меня продрало ледяным холодом изнутри. Куда сильнее наружного мороза. В животе свернулся склизкий ком чистого, первобытного ужаса.

Я наконец-то до конца понял, что она делает. Она не просто стирала следы подошв на песке. Это было бы полбеды. Она слизывала саму память о том, как ты эти следы оставлял. Стирала сам факт твоего шага. Уничтожала само действие. У Сандры в голове, когда лощина выпила её счёт, был год-дыра. Она потеряла целый год жизни. И теперь эта безмордая дрянь делала то же самое со мной. Выгрызала у меня минуты. Тихо, незаметно, по краешку, пока я стоял, пялился на неё и думал, какой я умный.

Вот что это была за тварь. Вот почему Ариана дрожала. Она не убивала – убить было бы полбеды: убитого хоть кто-то помнит, у него есть могила, имя на камне, враги, которые плюнут ему вслед.

Но Подметальщик делал так, что тебя никогда не было. Совсем. Прошёл человек по песку, оставил след. Тварь прошла следом. И через малое время – ни следа, ни тела, ни памяти. Ни в одной голове на свете не останется даже зацепки, что ты вообще родился и жил. Мать забудет, как рожала. Враг забудет, кого ненавидел. Бумага в приютской книге станет чистой. Был Марк – и вычеркнут. Без могилы, без зарубки, без последнего вздоха, без дурака, который бы охнул.

И вот мимо этой абсолютной пустоты мне надо было провести двух девчонок. И себя заодно.

* * *

– Слушайте оба, – сказал я. И сам не узнал свой голос. Он не просто сел, он превратился в сухой треск рвущегося пергамента. – Сейчас мы спускаемся на песок. И идём мимо неё. Очень близко. Под самым её боком.

Сандра повернула ко мне лицо. Слепые глаза смотрели точно сквозь меня.

– Ты спятил, Марк, – ровно сказала она. Ни крика, ни паники. Констатация факта.

– Возможно. Очень на то похоже. Но по-другому никак. С этой скалы пути нет, а вода сама к нам не придёт. – Я попытался облизать губы, но язык был как наждак. – Я пойду первым. Вы – за мной. Слышите? Не рядом со мной. Не вокруг. За мной. Нога в ногу. В мой след, точно, миллиметр в миллиметр. Как те пёсьеголовые в процессии ходили, помните? Лапа в лапу, вбивая свой шаг в старый отпечаток. Вот так же и мы. Сандра держится за моё плечо. Ариана – Сандре в спину. У нас будет один след на троих.

– Зачем один? – спросила Ариана. Её трясло.

– Затем, что у меня есть одна догадка, – сказал я, глядя вниз, на ждущую тварь. – Сейчас спущусь и проверю. Если я ошибусь – проверять будет уже некому, и мы даже не вспомним, что умерли.

Шутка вышла дрянь. Никто даже не хмыкнул. Юмор на изнанке работает, когда есть хоть шанс выжить. Сейчас шанса не было.

Я полез с гряды вниз. Один. Девчонки остались наверху, на твёрдом спасительном камне. Я так велел. Потому что то, что я задумал, надо было сначала проверить на собственной шкуре. Если сдохну – они хоть умрут позже.

Я спускался осторожно, вымеряя каждое движение, чтобы запомнить его. Спрыгнул на чёрный песок в десяти шагах от ожидающей полосы. Выпрямился. Встал.

Свежий след под моими тяжёлыми подошвами. Два глубоких, чётких отпечатка сапог на чёрном крошеве. Живое место. Вмятина в мире. То самое «тут есть», за которым она охотится.

Полоса дрогнула.

Она почуяла.

И пошла прямо на меня.

Я заставил себя стоять. И это, скажу я вам честно, было самое трудное, самое мерзкое из всего, что я делал за свою длинную, дурную и богатую на пакости жизнь. Стоять на месте. Не дёргаться. Смотреть, как на тебя неумолимо ползёт то, что сотрёт тебя из мира начисто, без единой зарубки на память. Мои ноги орали бежать. Мышцы дёргались, готовые сорвать тело с места и нести назад, на скалу. Сердце колотилось так, что пробивало рёбра. Я стоял. Я впился ногтями в ладони до крови, чтобы не сдвинуться.

Я сам себя выставил приманкой. Мне было не привыкать, в доме-храме я уже подставлял глотку под десятую тварь, вызывая огонь на себя. Но там я хоть понимал, с чем дерусь. У меня было копьё, была злость. Тут я не знал ничего. У меня была только слабая догадка, сшитая из обрывков прошлых встреч.

Полоса доползла до края моего левого сапога.

И замерла.

Она не отвернула в сторону. Не уползла разочарованно. Она замерла у самой кромки моего свежего отпечатка – замерла, как гончий пёс, что взял горячий чужой дух на тропе, бросился вдогонку, выскочил на жертву и вдруг учуял знакомый, хозяйский запах. Песок под невидимым брюхом перестал течь и плавиться. Тварь лежала в полушаге от моего носка – и не трогала.

Она меня не слизывала. Мой след – не стирала. Мою память – не ела.

Я стоял и боялся выдохнуть, чтобы не спугнуть это равновесие.

И я вспомнил всё до конца.

У валунов. Тогда. Давно. Оно ведь тоже уползло. Я сдуру ткнул в него своим копьём, остриё ушло в звенящую пустоту, я мысленно попрощался с жизнью, зажмурился… а оно просто отвернуло в сторону. Медленно обогнуло меня и ушло по своим делам. И я тогда, наивный кретин, решил: повезло. Просто не по нашу душу ползло.

Ни черта не повезло. Никаких случайностей тут нет. Оно и тогда подошло, обнюхало меня – и не тронуло. Уже тогда. С самого первого раза.

Моя рука сама, помимо воли, поднялась к груди. К тому месту, под грубой тканью рубахи, под слоями грязных бинтов, где у меня с самых пелёнок зашита глубоко под кожей костяная фишка. Маленькая, гладкая костяшка с выжженным знаком, которого ни один мудрец в мире никогда не сумел прочесть. Единственная вещь, единственное наследство, которое у меня есть из прошлой жизни. До приюта. До клейма, до номера восемьдесят шесть, до надсмотрщика Лодена, до всего этого дерьма. Я всю дорогу, всю свою жизнь таскал её на себе. Я проносил её через приютские мыльни, прятал от воспитателей, от старших парней, дрался за то, чтобы никто не смел трогать мою грудь. Дурацкая, бесполезная гладкая костяшка. От неё никогда не было ни тепла, ни света, ни проку в драке.

Оказалось – прок был. Вот он, передо мной.

Эта невидимая полоса на песке сейчас читала на мне какой-то знак. Ту самую чью-то старую метку, цену которой я не знал. И эта метка говорила безмордой твари только одно: не трогай. Этого – не стирай. Этот – чей-то. Он отмечен. Он принадлежит кому-то, кого ты боишься или уважаешь.

Стражи изнанки помнят, кому надо кланяться. А я, выходит, всю жизнь носил на себе чью-то печать и даже не догадывался, чью именно.

– Марк? – позвала сверху Сандра. Её голос дрогнул. Она услышала, что я застыл и не дышу слишком долго. – Ты живой?

Я сглотнул вязкую слюну.

– Живой, – выдавил я. – И, кажется, у меня тут есть постоянный пропуск. Спускайтесь обе. Только… слушайте меня так, как никогда в жизни никого не слушали.

* * *

Они слезли с гряды, цепляясь за выступы. Я поставил их за собой, выстроил в затылок, как новобранцев на плацу. Сандра жёстко легла ладонью мне на правую лопатку. Ариана обеими руками вцепилась в широкий кожаный ремень Сандры.