Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 68 страниц)

Стоило ли оно того? Я поднял воспалённые глаза на Сандру. Сидит. Целая. Две руки на месте, две ноги, грудь высоко и часто вздымается – живое дыхание.

Стоило. Ещё как стоило.

– Девять шагов, – сипло выдохнула она, не открывая глаз.

– Да. Девять.

– А ты говорил – восемь, когда считал.

– Я говорил девять.

– Восемь. Я сама считала. У меня со слухом всё в полном порядке.

– Ты была слишком занята тем, что почти умерла, Сандра.

– Это совершенно не мешает считать шаги.

– Тогда просто считай, что на девятый я тебя волоком протащил.

Она тихо фыркнула. Это был почти настоящий смешок. Потом вслепую протянула руки, нашла мои напряжённые, грязные пальцы, крепко сжала их своими изодранными ладонями и тут же отпустила.

– Спасибо, Марк.

– Сочтёмся в расчётный день, – буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я потянулся свободной рукой к поясу, отцепил флягу и бережно вложил её в ладони Сандры. – Пей. Там осталось четыре полных глотка. Все твои.

Она жадно нащупала пальцами деревянную пробку и вдруг замерла, так её и не вытащив.

– А ты?

– А я сегодня уже пил.

Это была почти правда. Целой порции воды я сейчас просто не мог себе позволить. У нас впереди ещё слишком много интересного.

– Пей давай, – сказал я строже. – У нанятых работников законное довольствие. Уговор есть уговор, начальство не обманывает.

Она с усилием вытащила пробку и выпила все четыре глотка. Медленно, смакуя каждую каплю. Между глотками она опускала флягу, держала её у самых губ и не торопилась, хотя было прекрасно видно, как сильно у неё дрожат руки от пережитого напряжения. Вода быстро кончилась. Металлическая фляга стала пустой, гулкой и пугающе лёгкой.

– Хорошая фляга, – сказала Сандра, задумчиво проводя тонким пальцем по глубоким вмятинам на боку. – Тяжёлая, армейская. Чья была?

– Шестьдесят восьмого. Это тот самый ребёнок из вагонов. Он сидит там, у венца. Дошёл до воды, но у него не хватило сил, чтобы открыть тугую крышку.

Сандра медленно повернула лицо к тому месту, где в темноте сидел мёртвый мальчик, и почти торжественно наклонила голову. Поздоровалась она с ним или попрощалась – я не знаю. Спрашивать я, разумеется, не стал. После целой недели в абсолютной темноте, полной шуршащих тварей и постоянного ожидания смерти, мёртвые дети у неё явно стояли в списке личных страхов где-то очень далеко, сильно ниже жажды.

– Показывай свою плиту, – сказала она, убирая пустую флягу от лица. Голос у неё опять стал сухим, собранным и деловым. Слезли с печки – пора работать. – Рычаг у тебя есть. Я прекрасно слышала, как ты его вчера сюда тащил, ругаясь на всю улицу.

– Ты слишком много слышала.

– Всё только полезное. А бесполезное ты и сам постоянно вслух рассказываешь.

Я усмехнулся, полез за пазуху и вынул последнюю сушёную полоску жёсткого скорпионьего мяса. С усилием разорвал неподатливые волокна пополам и протянул ей половину.

– Довольствие, часть вторая. Жуй. Это, между прочим, тот самый большой, что тут жил до нас и держал весь этот район.

Она взяла кусок, недоверчиво понюхала сухой, резкий хитиновый запах.

– Ты один убил большого?

– Ну да. Он имел наглость стоять между мной и водой.

– Михель у нас на таких обычно ходил втроём. И с длинными копьями.

– У вашего Михеля были роскошные условия: трое мужиков и копья. У меня в наличии был только тяжёлый камень и исключительно паршивое настроение.

Сандра вдруг издала короткий, странный звук. Смех. Тихий, хриплый, совершенно непривычный для неё. И от этого звука у меня в пробитой груди вдруг стало на какой-то жалкий миг легче. И я тут же, по старой въевшейся привычке, разозлился на себя за такую непозволительную роскошь. Легче ему стало, посмотрите на него. В Песках. В темноте. С пустой флягой и перебитой рукой.

Я уже открыл рот, чтобы рассказать ей про чёртову плиту, про вырубленные каменные клинья и про то, как мне не хватило всего полпальца выигрыша, чтобы сдвинуть неподъёмную крышку тайника.

Гнездо за нашей спиной внезапно замолчало.

Громкий скрежет хитина, шорох пересыпаемого песка и сухое тиканье двенадцати тварей оборвались в один единственный миг. Словно кто-то огромный и невидимый накрыл колодезный двор глухим колпаком. Я резко обернулся. Песок у венца лежал идеально гладкий. Ни следа, ни бугорка, ни бороздки. Двенадцать скорпионов одновременно, в глухой панике ушли глубоко под землю и затаились.

– Сандра, – выдохнул я.

– Тихо.

Она мгновенно подняла руку, призывая к молчанию. Лицо её стало дальним, отстранённым, превратившись в нечитаемую маску. Одно ухо она повернула к каменной плите, вслушиваясь в еле заметную вибрацию, идущую из глубины двора.

– Большой, – прошептала она одними побелевшими губами. – Тяжёлый… нет. Он не шагает. Он скользит. Песок под ним молчит, просто сминается. Он сам шуршит. Идёт очень широко.

У меня разом пересохло во рту. Я уже знал, кто это. Я сам видел результаты этой аккуратной, пугающей работы: стёртые под ноль следы, идеально выметенный, как огромной метлой, двор, широкую глаженую полосу, тянущуюся через всю чёрную пустыню. Уборщица. Она услышала мой дурной крик и теперь возвращалась домой, чтобы навести здесь свой порядок.

– Далеко? – Я судорожно потянулся за тяжёлым железным рычагом.

Сандра поднялась с камня одним плавным, неуловимо быстрым слитным движением и безошибочно нашла в темноте мою руку. Пальцы у неё были ледяные.

– Было далеко, – сказала она. – Уже нет.

Глава 9. Стон камня

Шуршание накатывало со спины, плотное и ровное, как вода в пробитом трюме. Бежать было некуда и, по-хорошему, поздно. Я оглянулся на улицу, из которой мы только что ввалились в этот двор: тьма там уже шевелилась, вылизывая булыжники с методичностью голодной собаки. До того момента, как эта тварь выкатится к нам, оставалось вдохов двадцать. Ну, тридцать, если у неё короткие ноги. Если у этой штуки вообще есть ноги, в чём я сильно сомневался.

Двор, в который мы влипли, лежал открытый и голый, как разделочная доска мясника. Дома вокруг скалились чёрными проёмами выбитых окон, и соваться в эту черноту с перепугу было самым верным способом узнать, кто там доедает предыдущих постояльцев. Посреди двора торчал низкий каменный колодец, наглухо заваленный круглой плитой, да у самой стены жалась длинная корытообразная поилка. Вот и вся местность. Выбирай, как говорится, где принимать смерть: на ровном месте или с легким живописным уклоном.

– Куда? – одними губами, не выдавая голоса, спросил я.

– Никуда. – Сандра не спрашивала, она уже тянула меня за здоровую руку вниз, к поилке. – Он берёт песок. Камень ему не… не знаю. Камень он не трогал ни разу. Ложись и стань камнем.

Копьё за спиной было сейчас мёртвым грузом, и я это знал куда лучше неё. Я уже пробовал свою удачу на зуб – там, в пустыне, у стёртой полосы: ткнул жалом в этот ползучий тёмный край со всей дури. Остриё ушло в пустоту, не встретив ровным счётом ничего, кроме холодного сопротивления. Подол нельзя проткнуть. Нельзя ударить, рассечь или отогнать матом. От него можно было только спрятаться – вжаться, слиться, стать камнем, как она и сказала. Потому что камень он почему-то не жрал.

Легко сказать – стань камнем. Мы втиснулись в зазор между мёртвым корытом и стеной – в щель шириной от силы в локоть. Я рыбкой нырнул первым, с размаху ободрав плечо о шершавую кладку. Сандра вжалась рядом, вдавив спину в мой бок так, что у меня хрустнули рёбра. Камень колол лопатки, чёрная пыль мгновенно забилась за шиворот и в нос, её острый локоть упёрся мне точно под сердце. Неделю назад я бы, наверное, сгорел со стыда от такой телесной тесноты с девчонкой. Или попытался бы отшутиться, чтобы скрыть, как колотится пульс. Теперь я готов был обнять эту проклятую каменную поилку как родную мать, лишь бы она прикрывала мой левый фланг, и яростно молился, чтобы у меня сейчас не зачесался нос.

А потом пришёл звук. И думать я перестал. Вообще.

Шшшш.

Ровное, широкое, неторопливое скольжение. Как будто весь этот огромный двор перед нами чистили исполинской полотняной метлой, только никакой метлы не было и в помине. Звук вполз в устье улицы, грузно помедлил, словно принюхиваясь у входа во двор, и тяжело потёк внутрь, затапливая пространство.

Из своей каменной щели я видел лишь узкую полосу земли под выщербленным краем корыта – ладонь высотой, не больше. Чёрный песок, кусок пыльной плиты, валяющийся мусор. И в этой полосе появился он.

Край.

Просто край чего-то – тёмный, неясный, тошнотворно мягкий на вид, волочащийся по песку с монотонной неизбежностью чумы. Подол огромного плаща, только плащ был живой, и хозяина в нём отродясь не водилось. Он шёл странной, тяжёлой волной: то ли слипшаяся от вековой пыли грубая ткань, то ли бугристая старая кожа, то ли какая-то дрянь, для которой ещё не придумали названия. Он мягко, почти любовно гладил песок, и там, где он проходил, не оставалось ничего. За ним тянулась абсолютно ровная, матовая, мёртво-гладкая, стёртая полоса. Ни следа, ни камушка.

Подол. Я назвал его так про себя в ту же секунду – без всякой усмешки, без своей спасительной иронии, лишь бы хоть как-то назвать эту мерзость. Безымянное всегда убивает быстрее, потому что ты даже не знаешь, от чего бежишь.

Подол тёк через двор медленно, по-хозяйски, никуда не торопясь. Я попытался скосить глаза вверх, чтобы разглядеть, что там, выше этого шуршащего края, – и не смог. Над волочащейся кромкой моё зрение просто соскальзывало вбок, отказываясь цепляться за форму. Точно так же оно соскальзывало с серой морочной деревни на Гиблой миле, когда глаза наотрез отказывались передавать мозгу то, что видели. От этого внезапного узнавания меня замутило, желудок поджался к самому горлу.

Он прошёл прямо по разорённому гнезду тварей. Скорпионы, которых мы только что били не на жизнь, а на смерть, и которые там кипели чёрным варевом, молчали мёртво. Ни тика, ни шороха хитина, ни щелчка жвал. Вся их подколодная древняя наука сводилась, видимо, к одному-единственному нерушимому правилу: при нём не быть. Не дышать, не существовать, не отсвечивать. Подол стёр следы нашей недавней свалки так же легко, как тряпка стирает мел с доски. Стёр воронку от ядовитого жала, в которую я чуть не свалился. Стёр мои черепки от разбитой кружки – я явственно слышал, как они тихо и сухо хрустнули, втянувшись куда-то в эту тёмную, ползучую массу. Дошёл до края каменных плит, плотным кольцом опоясывающих колодец.

И остановился.

Шуршание смолкло разом, как ножом обрубили. В наступившей звенящей тишине у Сандры под лопаткой гулко билось сердце – или это было моё собственное, стучащее ей прямо в спину? Мы лежали так тесно, намертво спрессованные страхом и камнем, что уже нельзя было разобрать, где чьё тело, где чей пот и чей ужас.

Он стоял ровно на границе чёрного песка и серого камня. Я не видел его целиком – только эту неподвижную тёмную массу волочащегося края в своей жалкой щели-бойнице – и не дышал. Совсем. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как расплавленный свинец, и жёг изнутри. Плиты он не трогал. На плитах, я готов был поклясться чем угодно, были наши следы – свежие, пыльные отпечатки ботинок, я сам их видел, когда мы отступали к стене, – но он их не брал. Не мог зайти на камень? Не хотел мараться? Кто его разберёт. Он просто стоял и ждал.

Сандра считала. Я понял это по её тонким, пыльным пальцам, вцепившимся в меня: она медленно, с неумолимой методичностью пыточного метронома, выстукивала на моём предплечье свои вдохи. По одному. Короткое нажатие – вдох. Я лежал, глотал собственную колотящуюся кровь в пересохшем горле, и тоже начал считать её стуки, потому что больше в этом мире не за что было держаться.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят.

Каждая цифра падала в мозг тяжелой каплей. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как по виску течёт пот, едкий и горячий, и молился, чтобы он не попал в глаз, потому что моргнуть я бы сейчас не смог.

Она нажала семьдесят три раза, когда шуршание возобновилось. Так же неожиданно, как прервалось. Тёмный край дрогнул, пошёл мелкой маслянистой волной, и Подол потёк прочь. Со двора, обратно в провал улицы, дальше, тише, сливаясь с бесконечной темнотой Песков, пока звук не растворился в полном ничто.

Мы не шевелились ещё очень долго. У меня затекла и онемела нога, а левая, раненая рука, которую я придавил своим же весом, начала тупо, пульсирующе ныть, напоминая, что я всё ещё жив. Острый край поилки впился в рёбра так, что, казалось, оставит там кровоточащую борозду на всю оставшуюся жизнь.

Наконец, Сандра выдохнула мне прямо в грязное плечо, горячо и прерывисто:

– Обычно он слушает сорок вдохов и уходит. Я знаю. Я при нём лежала четыре раза, Марк. Сейчас – семьдесят три.

– Это из-за моего крика? – хрипло спросил я. Горло пересохло так, что слова царапали глотку, как битое стекло.

– Не знаю. – Она с усилием упёрлась руками в камень, выбралась из нашей спасительной щели наружу и села на песок, болезненно морщась и потирая отлежанный бок. Волосы у неё спутались в пыльный колтун, лицо было серым, почти землистым. – Он не охотится, Марк. В том-то и дело. Я ни разу не слышала, ни от кого в артелях не слышала, чтобы он кого-то взял или разорвал. Он просто стирает. Делает чисто. Но сегодня он стоял и слушал нас почти вдвое дольше обычного, и мне это категорически не нравится. Когда глухая уборщица вдруг начинает пристально прислушиваться к жильцам – жди серьёзных перемен. И не к лучшему.

Я кряхтя вылез следом, отряхиваясь от въедливой пыли, как шелудивый бродячий пёс. Колени откровенно дрожали, но я стиснул зубы, заставил себя встать прямо и посмотрел на двор.

Чисто. Ровно. Идеально. Ни развороченного каменного гнезда, ни чёрных пятен слизи от нашей драки, ни девяти тяжёлых отпечатков моих ботинок от входа. Просто чёрная, девственная гладь песка, словно здесь не ступала нога человека с самого начала времён.

– Тогда берём воду и уходим, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал на самом деле. – Прямо сегодня. У меня нет ни малейшего желания проверять, что будет, если этот любитель чистоты решит задержаться на сто вдохов.

* * *

Прежде чем лезть к колодцу, Сандра обошла весь двор по периметру. Так у нас завёлся порядок, наш личный негласный устав на всю оставшуюся дорогу: прежде чем шуметь, рвать пупы и работать – слушать. Она прошла по серым камням медленным, текучим, почти кошачьим кругом. Останавливалась у каждой стены, у каждого чёрного дверного проёма, наклоняла голову, замирая, как легавая на стойке. Я стоял столбом и ждал, не смея даже переступить с ноги на ногу, чтобы хрустом песчинки не сбить ей слух.

– Гнездо спит, – негромко доложила она, вернувшись ко мне. Голос звучал ровно и сухо. – Глубоко спит. После того как пройдёт уборщик, эта дрянь долго не вылезает наружу. Видимо, боятся, что их тоже сотрут вместе с мусором. В домах вокруг пусто… по крайней мере, в этом квартале. Дальше, ближе к середине мёртвого города, что-то есть, скребётся. Но оно далеко и не к нам. Работаем.

Я коротко кивнул, хотя она этого не видела. С таким сухим, ледяным спокойствием доклада я бы, наверное, и в горящий дом полез без долгих раздумий. Великое дело – когда рядом с тобой есть кто-то, кто может уверенно сказать, что у тебя за спиной ничего не лязгнет челюстями, пока ты занят делом.

Колодезная плита ждала нас на прежнем месте: плоская, неподъёмная каменная дура, круглая, как луна, и тяжелая, как чужие грехи. Мои клинья, вбитые в щель целую вечность – то есть неделю – назад, всё ещё торчали на месте. Полпальца выигрыша у вечности.

Я подобрал наш деревянный брус – тяжёлую, почерневшую от времени дверную балку, которую мы притащили с собой на горбу. Выкопал в уплотнённом песке неглубокую ямку, поставил опору под самый груз – гранёный, твёрдый камень, подбитый пяткой вплотную к каменному венцу колодца. Подсунул конец рычага глубоко под плиту, до самого упора. Показал Сандре её место у дальнего конца бруса, похлопав по дереву.

Себе я взял позицию ближе к опоре. Там плечо рычага короче, давить в разы тяжелее, зато туда же первым приходит вся беда, если точка опоры поедет или брус хрустнет. А мне мои кости было как-то привычнее собирать.

Перед тем как навалиться, я зубами и здоровой правой рукой туго перемотал левое предплечье – то самое, которое неделю назад ласково отметил жалом сторож гнезда. Грязная, дурно пахнущая тряпка, стягивающая плоть. Краснота вокруг раны вроде бы сошла, багровая горячая опухоль тоже спала, но под серьёзным весом пальцы ещё отчаянно врали. Хватка то была железной, то исчезала вовсе. Я сжал брус, разжал, снова сжал. Большой палец слушался нормально, безымянный и мизинец запаздывали, как пьяные матросы. Проверять эту задержку под многопудовой плитой, когда она поедет прямо на тебя, было бы верхом идиотизма. И я сказал Сандре прямо, без утайки и ложной гордости:

– Рука у меня сейчас – полторы, а не две. Если сорвётся, ловить не смогу, раздавит к чертям.

Она положила узкие ладони на шероховатое дерево балки, примериваясь к весу.

– У меня глаза – ноль, а не два, – ровно и без эмоций ответила она. – Сработаемся. Как-нибудь вытянем.

Она чуть сдвинула ноги, ища в песке твёрдую опору для рывка.

– Михель в артели всегда говорил: запомни, камень стонет туда, куда упадёт. Если плита застонет на меня – толкай от себя, не тяни.

– А если застонет на меня? – поинтересовался я, оценивая габариты плиты.

– Тогда стонать будешь ты, – спокойно сообщила Сандра. И не было в этом никакой издёвки, простая констатация паршивого факта. Задавит – будешь стонать. Логично.

– Утешила. Прямо крылья за спиной выросли.

– Я слушаю мир, Марк, а не утешаю сирот. Взялись. На выдохе. И-и-и…

Мы повисли на брусе вдвоём.

Я вжал ноги в песок, стиснул зубы так, что в челюстях явственно хрустнуло, и бросил весь свой вес вниз. Плита поддалась далеко не сразу. Сначала старое дерево рычага глухо затрещало, жалуясь на непосильную работу, напряглось, выгнулось тугим луком. А потом камень дрогнул.

Плита пошла. Туго, с мерзким, зубовным скрежещущим звуком, от которого заныли корни зубов, но пошла. Палец высоты. Два. Я быстро пнул ногой приготовленный клин, загоняя его дальше под край, глубже в щель, чтобы зафиксировать нашу жалкую победу.

– Держи! Перехватываемся!

Мы чуть отпустили нажим, плита тяжело осела на клин, мы перехватили брус поудобнее, набрали воздуха и снова рухнули на него всем телом. Три пальца. Ладонь.

Из образовавшейся тёмной щели внезапно пахнуло таким ледяным, мокрым холодом, что у меня крупной дрожью затряслось всё внутри – всё, что умело хотеть пить. Запах воды. Скрытой, запертой под тяжёлым камнем, старой, тёмной воды. У меня мгновенно пересохло во рту так, что язык намертво прилип к нёбу.

– Опора! – вдруг сдавленно выдохнула Сандра, не отпуская бруса и не меняя позы. – Слышу – едет опора!

Я резко скосил глаза вниз: мой гранёный камень-опора, подложенный под рычаг для верности, медленно, по волоску, неумолимо уходил в рыхлый чёрный песок под чудовищным весом плиты. Перекос. Плита, висящая сейчас только на нашем гнущемся рычаге и одном хлипком деревянном клине, стала разворачиваться. Тяжело, лениво, с отвратительным протяжным скрежетом по камню. И этот скрежет шёл прямо на меня.

Стон. Камень стонал – глухо, угрожающе, утробно – и стонал он точно в мою сторону.

– Подсыпай под правый край! – Сандра бросила рычаг, рухнула на колени и принялась неистово, как собака, грести чёрный песок обеими руками, забивая его под крен опоры. – Не держи на себя, дурак! Толкай! Толкай от себя!

Я толкнул. Рванул брус от себя по её голосу ещё раньше, чем мозг успел обработать команду «почему». Просто тело само вспомнило, как она точно так же, не думая ни секунды, шагнула на мой щелчок пальцев через кипящее скорпионье гнездо. Я упёрся ногами в землю и выдал такое отчаянное усилие, что в глазах потемнело, а в левой руке что-то отчётливо и очень больно хрустнуло.

Плита, вместо того чтобы радостно съехать на мои ноги и превратить их в кровавое месиво с торчащими костями, повернулась на вбитом клине, как на железной оси. Она со скрежетом проползла краем по каменному венцу колодца и грузно, с глухим ударом легла, наполовину открыв чёрный, круглый зев.

Песок под опорой осыпался в ямку уже после этого, с тихим, почти обиженным шорохом. Если бы Сандра своими чуткими ушами не услышала этот ползущий звук раньше, чем опора поехала всерьёз, сейчас у меня вместо ног была бы очень короткая, плоская история.

Я отбросил бесполезный теперь брус, упал на колени, содрав кожу, и намертво вцепился в край венца.

Из зева пахнуло.

Знаете, чем пахнет настоящая, чистая вода, когда её не было целую вечность, когда ты неделю глотал ржавую муть, от которой мучительно сводит кишки? Ничем. Она пахнет абсолютным, кристальным ничем. И это лучший, самый одуряющий запах на свете. Холодный, гулкий, пахнущий стылым камнем и недосягаемой глубиной.

Мы лежали животами на грязных плитах, свесив головы над чёрным провалом, и просто дышали этим сырым, тяжелым воздухом, как сумасшедшие, не в силах оторваться.

– Глубоко? – спросила Сандра. Голос у неё чуть звенел, подрагивал, выдавая то, что она изо всех сил пыталась скрыть за своим деловитым спокойствием.

Я пошарил вокруг непослушной рукой, нашёл камешек и бросил его вниз, в абсолютную темноту.

Летел он недолго. Через удар сердца снизу пришло отчетливое, сочное: плюм.

Я никогда в своей паршивой жизни не думал, что смогу заплакать от звука. Я и не заплакал, конечно. Ничего подобного. Просто запершило в горле от проклятой пыли. От пыли, ясно вам? А глаза заслезились от резкого холода из колодца.

– Три моих роста, – уверенно сказала Сандра, послушав затихающее эхо. – Может, четыре, если с запасом. Давай свою снасть, счетовод. Будем добывать.

Снасть у меня была богатая, ничего не скажешь, прямо на зависть королям: помятая металлическая фляга убитого шестьдесят восьмого, сухая, растрескавшаяся ремённая вязь с какого-то мёртвого каравана, найденная в Песках, и пробка. Пробку я отвинтил дрожащими пальцами и сунул глубоко в карман, чтобы фляга могла сразу тонуть, а не плавать на поверхности дурацким поплавком.

Я примерил вязь, опустив её вниз. Не хватило. Сильно не хватило – три коротких шага ремня против четырёх ростов колодезной глубины.

– Не достает, – мрачно констатировал я, вытягивая ремень обратно.

– Рви, – коротко приказала Сандра, мотнув головой на меня.

Мы довязали нехватку широкими полосами ткани от моей многострадальной рубахи. К этому дню она и так уже была наполовину разобрана на хозяйственные нужды: из неё вышли отличные обмотки на ноги, жгут, повязка на раненую руку, теперь вот получился канат. Если так пойдёт дальше, к этой мифической жилке света я приду в одних портках, грязный как черт, худой как скелет, зато с полным боевым и походным снаряжением.

Я крепко-накрепко, на три узла обвязал горлышко фляги, проверил узел на разрыв, дёрнув со всей силы, и стал медленно опускать её в темноту. Я слушал, как она идет. Глухой стук жести о каменную стенку колодца. Буль – коснулась поверхности. Легла на бок на воду. Кх-кх-кх – забулькала, жадно набирая тяжесть.

Руки у меня подрагивали, и вес тут был совершенно ни при чём. Меня трясло от первобытного, звериного нетерпения.

Я вытянул мокрую, отяжелевшую флягу наверх. Вода текла по металлу, капала на сухой камень, оставляя тёмные круглые следы.

Первую флягу мы выпили пополам. Прямо из горлышка, по очереди, жадно, захлебываясь, проливая на подбородок, тут же, стоя на коленях на краю колодца. Вода была ледяная, обжигающая нёбо, с жестким каменным привкусом и чуть отдавала горькой старой бронзой. Я пил, и чувствовал, как этот благословенный холод идёт по мне вниз, до самого дна желудка, до онемевших пяток, оживляя пересохшую, мёртвую плоть. Сандра держала флягу обеими руками, как величайшую святыню. После каждого глотка она задерживала дыхание и прислушивалась к себе изнутри, словно проверяя, как вода растекается по жилам, питая тело.

Мы не сказали друг другу ни единого слова, пока дно не показалось. Моя старая кредиторша, жажда, посмотрела на это дело, поняла, что здесь ловить больше нечего, и впервые за бесконечную, пыльную неделю ушла. Без процентов и не прощаясь.

– За шестьдесят восьмого, – хрипло сказал я, поднимая вторую, только что вытянутую из глубины флягу.

– За колодец, – отозвалась Сандра, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. – И за того безымянного, кто его закрыл. Он знал, что делает, Марк. Открытую воду здесь, в мёртвом городе, быстро выпило бы злое солнце. Или в ней стали бы плодиться твари.

Мы сели наполнять тару. Наполнили под завязку мою металлическую флягу – ровно сорок глотков, под самую резьбу пробки. Наполнили её маленький глиняный кувшинчик – ещё восемь. Я попил из колодца ещё, про запас, давясь ледяной водой, сколько вообще влезло в стянутый желудок, и Сандра сделала то же самое.

Сорок восемь глотков тары на двоих – это не богатство, если говорить по чести. Это дней пять жизни, если идти очень скупо, экономить каждый плевок и не потеть кровью. Нам до зарезу нужен был какой-нибудь кувшин, старый горшок, бурдюк, бочка – что угодно ёмкое, чтобы тащить спасительную влагу. Но это была уже забота завтрашняя. Сейчас у нас была вода.

Плиту мы совместными усилиями сдвинули обратно, навалившись на рычаг с другой стороны. Оставили только узкую щель в ладонь толщиной: так и от солнца с тварями источник надёжно закрыт, и рычагом в следующий раз взять можно будет без такого лютого надрыва жил и стона камня.

Пока я, ругаясь сквозь зубы, возился с неподатливыми клиньями у плиты, мы успели поговорить о главном. О дороге дальше. Я рассказал ей про жилку света: тонкий, бледный луч, который иногда стоит над чёрными грядами, мигает через ровные промежутки. Промежутки эти я раньше мерил портянкой – завязывал узлы, потому что других часов проклятые Пески мне не выдали, а считать вдохами я не умел.

– Михель шёл к своему столбу света одиннадцать дней, – задумчиво сказала Сандра, сидя на камне и грея руки о колени. – Но он шёл по той стороне, при солнце, в нормальной обуви и с целой артелью опытных ходоков. Сколько, по-твоему, до твоей жилки?

– Не знаю. – Я вытер пот со лба здоровой рукой. – Десять дней. Пятнадцать. Может, больше. Она далеко, Сандра. Реально далеко. Как тоненькая трещинка в печной дверце, когда смотришь из тёмной комнаты.

– Значит, выходим с полной тарой и идём от воды до воды. Без вариантов. – Она повернула слепое лицо в сторону бескрайней ночной пустыни. – Твои ямы-ловушки – это хорошо. Найденная кубышка у валунов – тоже хорошо. Будем искать такие же по дороге. Ты говоришь, что слепни их всегда сдают? Они вьются над влагой?

– Да. Звенят там, где есть хоть капля.

– Вот и отлично. Пусть сдают. Звон слепней я слышу гораздо дальше, чем ты видишь.

Так у нас внезапно появился план. Очень простой, прямолинейный план, а значит, заранее подозрительный и сулящий неприятности: вода, каменные гряды, жилка света на горизонте. Выйти решили после ночёвки. Соваться в голую пустыню на ночь глядя, да ещё с непонятной глухой уборщицей на хвосте, не хотелось нам обоим; да и, по большому счёту, какая разница, с какой именно вспышки начинать эту бесконечную дорогу, если этих вспышек впереди будут ещё тысячи.

Уходя со двора в темноту улицы, я всё же оглянулся на шестьдесят восьмого. Его иссохшее тело сидело, привалившись к каменному венцу – теперь уже к открытому, к работающему венцу колодца. Мне вдруг дико захотелось сказать ему что-то такое… Не знаю. Что-то важное. Сказать, что вода здесь, рядом. Что мы её достали. Что её с лихвой хватило бы на двоих, если бы он не помер в двух шагах от цели. Что его старая фляга всё-таки дошла до источника и служит.

Я не сказал вслух ничего. Это было бы глупо и жалко. Просто подобрал с плиты маленький, острый черепок от моей разбитой кружки, сунул его за пояс штанов и сам не понял зачем. Пальцы как-то сами, привычно выбрали ровный край, пригодный для того, чтобы оставлять глубокие царапины на камне.

* * *

Ночевать мы встали в моём старом убежище – покосившемся сарае на самом отшибе города. Четыре оплывшие глинобитные стены, плотный нанос песка в углу и кусок звёздного неба вместо проваленной крыши. После мёртвого города с его невидимой, шуршащей уборщицей этот разваленный сарай казался мне почти королевским дворцом. Я знал тут каждый пыльный угол, каждую трещину в стене, а главное – отсюда, с окраины, было слышно открытую пустыню, а не замкнутое, давящее эхо городских улиц.

Делёж имущества вышел предельно коротким.

– Флягу понесёшь ты, – сказал я, отвязывая ремень.

Сандра так и замерла с куском жёсткого, как подошва старого башмака, скорпионьего мяса у рта.

– Я? – Её брови удивленно поползли вверх. – С какой стати? Это твоя фляга. Твой трофей.

– Моя. Именно поэтому я и говорю, кому её нести. – Я бросил флягу ей на колени. Жесть глухо, тяжело звякнула. – Я вожусь с клиньями, черепками, дверными рычагами, острыми камнями и прочим тяжёлым мусором. У меня руки заняты через раз, да и левая работает с перебоями после жала. А ты ходишь так, что под тобой даже песок не шуршит. Случись нам бежать от какой-нибудь твари – пусть вся наша вода будет у того, кто точно не споткнётся на ровном месте и не разобьёт её о камни.

Она помолчала, обдумывая аргумент. Потом кивнула, взяла флягу обеими руками – точно так, как в нашем приюте брали казённое имущество под роспись кастелянши. Я видел это заученное, осторожное движение сотню раз. Надела ремень через голову, пристроив холодный металл на боку.

– Принимаю, – сухо сказала она. – Считай, твоя вода теперь в самом надёжном месте этой пустыни.

– Смотри не зазнавайся, кубышка ходячая.

– Я просто констатирую факт.

Маленький глиняный кувшинчик на восемь глотков, разумеется, тоже остался при ней же, на тонкой верёвочке за спиной. Себе я оставил острые черепки по карманам, копьё с жалом скорпиона на конце – за спиной, наискось, – и наш тяжёлый деревянный брус. Мы уволокли его с собой от колодца, и пусть только кто-нибудь в этих Песках попробует посмеяться над придурком, который таскает по пустыне на плече кусок дверной балки. Этой тяжёлой балкой была добыта вода. Эта балка заслужила право путешествовать с нами.

Мы поели. Мясо скорпиона, безвкусное, волокнистое и отдающее пеплом, окончательно кончилось этим скудным ужином, о чём я и доложил вслух с подобающей казначейской скорбью.

Сандра молча выслушала мой отчёт и достала откуда-то из-за пазухи ещё одну грязную тряпицу. Развернула её на коленях. Внутри лежали слепни. Мёртвые, сушёные, с горкой – штук тридцать крупных, сухих телец с жёсткими крыльями.