Текст книги "Воины сновидений 1 (СИ)"

Автор книги: Алекс Эвейкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 68 страниц)

Глава 60. Маренгольм

Свет добрался до меня за час до города.

Я сидел, отвернувшись от мутного вагонного стекла, и всё равно видел его – сквозь веки, бледным розовым пятном. Глаза после двух лет вечной ночи за вратами так и не выучились обратно: от любой резкой яркости ломило под черепом, а тут свет стоял ровно, не мигая, во всё небо. Я тёр веки кулаками, пока перед глазами не поплыли круглые тёмные пятна, потом опустил руки.

Ничего. Привыкну. Я уже привык пить пресную воду из-под крана, есть горячую кашу и не вздрагивать всякий раз, когда за спиной кто-то спокойно шагает. Привыкну и к этому сиянию.

– Мосты, – сказала Сандра с соседней лавки. – Слышишь? Гул другой. Мы над водой.

Состав действительно перешёл на тяжелый, частый гул. Железные колёса гремели по стальным балкам, и сквозь щель в оконной раме потянуло сырым, солоноватым холодом и дегтем. Внизу тяжело шла вода, расходясь вокруг чугунных быков моста.

Я повернулся к окну.

Внизу, до самого края земли, расстилалась вода. Серая, подёрнутая белой рябью, и по ней горели огни: плавучие бакены, тяжелые баржи с дровами, речные катера. Мост тянулся долго, я успел досчитать до двухсот, а другого берега всё не было видно. Потом слева из туманной воды поднялся остров, а на нём – город: черепичные крыши, высокие трубы, каменные набережные, купола, и над всем этим стоял свет.

Оно не падало с неба. Сияние поднималось из-за дальнего мыса снизу вверх, толстым столбом шириной с целый квартал, и уходило прямо в облака. А облака над ним светились изнутри, будто бумажный абажур.

– Ну, – сказал я. – Вот и Великие.

* * *

Нас высадили последними, когда перрон уже опустел.

Сначала сошли почтовые чиновники, за ними пассажиры из мягких вагонов, потом смотрители вынесли тяжелые мешки. Мы сидели на деревянных лавках ещё двадцать минут, уставившись на пустые доски перрона, – так было велено в предписании. Двадцать детей из «чёрной партии» на людном вокзале – это толпа зевак и три заметки в вечерних листках.

Потом тяжелый замок за бортом звякнул, и дверь отперли.

На перроне нас встретили не смотрители. Мундиры на них были серые, суконные, с серебряным шитьём по стоячему вороту – вроде тех, что носил Ленц, только чистые и свежие. Стража Великих Врат.

– По списку, – сказал распорядитель, не глядя на наши лица. – По одному. Вещи держать на виду. Ящик с описью – сюда.

Тяжёлый деревянный ящик на двух колесах скребнул по доскам, свинцовую пломбу перекусили клещами, и писарь отпер латунный замок. Стали выдавать изъятое имущество.

Мне вернули мой кхопеш.

Я стоял на мокром деревянном перроне чужого города, держал в кулаке кривую бронзовую полосу, и пальцы дрожали сильнее, чем на поверке. Два года эта штука была продолжением моей правой руки. Четыре дня её не было, и все эти четыре дня рука сама уходила к пустому месту на бедре и возвращалась ни с чем.

– Расписывайся, – сказал писарь, подвигая ко мне растрепанную книгу в кожаном переплете. – «Клинок бронзовый, кривой, зазубрина у сгиба, вынесен из-за врат».

Я взял перо и расписался.

– Носить в городе не смей, – предупредил распорядитель. – Держи в сундуке под замком. Увижу на поясе – отберу и напишу рапорт.

– А зачем тогда отдали?

– Затем, что вынесенное принадлежит вынесшему, – ответил он с унылой привычкой человека, повторяющего правило в сотый раз. – Закон такой. Дурацкий, по-моему, но закон.

Я завернул холодную бронзу в сухую тряпицу и уложил на само дно мешка, поближе к леденцам.

* * *

Хойт окликнул меня у самого выхода, когда нас уже строили в две шеренги.

– Ну, прощайте, – сказал он, поправляя суконную манжету. – Мне налево, вам направо.

– Прощайте, господин Хойт.

– Возьмите. – Он сунул мне в ладонь плотную картонную карточку с тиснёным адресом. – Академия, флигель закупок, спросить Хойта. Если однажды решите продать вашу единственную вещь – приходите ко мне, а не к тем, кто найдет вас сам. Я хотя бы честно торгуюсь.

– У меня нет никакой вещи.

– Ну разумеется, – ответил Хойт. – Всего доброго, Марк.

Он пошёл к трамвайной остановке, чуть сутулясь под тяжестью кожаного саквояжа, и через минуту его дорожное пальто затерялось среди прохожих.

Карточку я не выбросил. Засунул за пазуху, рядом с костяной фишкой.

Не оттого, что собирался торговать. Просто человек, который двадцать лет собирает знаки и знает про подметальщика больше Стражи, – не тот знакомый, которого забывают на перроне.

* * *

Нас везли через полгорода в двух крытых повозках.

Я примостился у самого борта, где брезент плотно не сходился, и глядел в щель.

Маренгольм стоял на воде. Вместо переулков – широкие каналы, вместо подворотен – причальные столбы и лодки у каменных ступеней. Через каждые сто шагов поднимался горбатый чугунный мост с фонарями по перилам. Фонари горели все до одного, хотя часы на башне показывали четыре часа дня.

Потом я сообразил, в чём дело.

Настоящего дня в этом городе не бывало. Стояло ровное белое сияние, и в нём растворялись и сумерки, и тени, и часы. На улице работали лавки, мальчишки бежали из школы, извозчики кричали на лошадей, а над крышами висело свечение, от которого не падало чётких теней.

– Тут не темнеет? – спросил я у солдата, сидевшего напротив.

– Летом нет, – буркнул он. – Зимой на два часа сереет, да и то не каждый день. Привыкнешь. Тут все с плотными шторами спят, а кто побогаче – с двойными.

Он проговорил это привычно и равнодушно, словно о затяжном дожде.

Я смотрел на прохожих в брезентовую щель. Они жили здесь каждый день. Покупали рыбу, торговались из-за копеек, ругались – в трёх милях от столба, через который реальность утекает за врата. Дом Первого Сна в Виндхольме прятал свои врата под слоем гранита за двойным оцеплением, и всё равно у решётки ночевали перепуганные родные. А здесь дыра уходит столбом в облака, а под ней сушат бельё на веревках.

Человек ко всему привыкает. Это одновременно лучшее и самое страшное, что я о нас знаю.

* * *

Академию я узнал ещё до того, как повозка затормозила.

Слева вдоль набережной потянулась стена – тёмная, из тёсаного камня, высотой в два человеческих роста, с чугунными спицами поверху. За ней поднимались тяжелые корпуса с узкими окнами. На дворец это ничуть не походило – скорее на крепость. Над резными воротами висел герб княжества, а под ним стояли выбитые буквы: «Академия Великих Врат».

У входа дежурили двое часовых и трое парней постарше нас – в тёмных куртках с серебряным кантом, при поясных ножнах. Один из них курил, небрежно опершись о тумбу.

Наша повозка миновала парадные ворота.

Мы свернули в узкий переулок вдоль той же стены, отмерили ещё сотню шагов и въехали в другие ворота – деревянные, с простым засовом, без всякого герба. Двор за ними оказался мощёным и пустым. В глубине высился приземистый трёхэтажный корпус с толстыми решётками на окнах первого этажа.

– Прибыли, – сказал распорядитель. – Корпус надзора при Академии. Выгружайтесь.

Вот и разница.

Академия – за стеной, в сотне шагов, с гербом и парнями при поясах. А мы – при Академии. Как дровяной сарай при господском доме.

– Кто мы здесь? – спросил я у распорядителя, подбирая мешок.

Он смерил меня взглядом.

– Ты – водник первой глубины из аномальной партии, состоящий под надзором до особого распоряжения, – ответил он. – Через год у тебя повторная поверка. Покажешь вторую глубину и не наделаешь глупостей – переведут за ту стену на казённый счёт. Не покажешь – поедешь в артель на торфяные болота. Тоже жить можно. Я сам через этот корпус прошёл.

– И сколько таких, как мы, за год переводят?

– Из двадцати – двоих, – сказал он. – Не много, но и не ноль. Шагай, не задерживай.

Двоих из двадцати.

Я взвалил мешок на горб и пошёл по сухим плитам двора, считая шаги под сапогами. По нашей группе расклад простой: Ариана – светоносица с надломленным даром, которую здесь ненавидят за одну фамилию; Сандра – «дара не выказала», ноль в ведомственных листах; я – водник, у которого на поверке едва не вырвалось то, за что отправляют на костёр.

Двое из двадцати. Что ж. Посмотрим.

* * *

Распорядок нам зачитали в тот же час, в общей зале на первом этаже.

Читал его пожилой чиновник в сером суконном сюртуке – не из Стражи, из хозяйственной службы, с вислыми щеками и сухим голосом. Он держал перед носом плотный ведомый лист, от которого пахло кислыми чернилами.

Подъём в шесть утра. Умывание, поверка, завтрак. С восьми до полудня – уроки: грамота, счёт, чистописание и устав Стражи. С часу до пяти – работы во дворе и на складах Академии. Ужин, вечерняя поверка, отбой в девять.

Выход за ворота – только по увольнительной записке, с конвоиром, не чаще одного раза в десять дней.

Переписка дозволена. Письма сдавать непечатанными.

– И последнее, – сказал чиновник, перевернув страницу и прижав край пальцем. – Раз в неделю, по вторникам, каждый из вас поочерёдно вызывается на опрос по обстоятельствам ввода. Явка обязательна, отвечать полно и без утайки. Вопросы есть?

В зале стояла тишина.

Я поднял руку. Не ради вызова – не спросить об этом было глупо.

– С нас взяли подписку, – сказал я. – Не разглашать ничего из того, что было за вратами.

– Верно.

– А теперь велят отвечать полно и без утайки.

– Тоже верно. – Чиновник глянул на меня без интереса. – Подписка запрещает трепаться посторонним. Опрос ведёт ведомство. Ведомство не посторонние, парень. Это те, кому положено знать.

– А если я скажу то, чего сам не понял?

– Запишут и разберутся без тебя, – ответил он, посыпал песком последнюю строку и захлопнул папку. – Отбой в девять. Разойтись.

Простая арифметика.

Молчать – обязан. Отвечать – обязан. И спрашивать будут те же самые люди, которые станут сидеть напротив, обмакивать перо в чернила и раз в неделю, по вторникам, по капле вычерпывать из меня два года жизни.

Враньё надо помнить до последнего слова – этому меня научил Ленц. А тут придётся помнить целый год, каждую неделю, глядя чиновнику в глаза.

* * *

Разместили нас на втором этаже, по четверо в комнате, окнами во двор.

Ариану сразу забрали в лазарет – тут его именовали медицинским покоем, и там было куда чище, чем в Виндхольме. Пахло сушёной мятой, уксусом и свежей известью. Сандру, как единственную девчонку без дара, определили в комнату при кастелянше. Я сходил посмотреть, где это, и отсчитал шаги от своего порога. Тридцать один шаг и два лестничных марша.

К Ариане нас пустили после ужина, ненадолго.

Медицинский покой оказался светлым, с большими окнами и белыми занавесками, за которыми всё равно стояло белое сияние. Ариана лежала у стены на чистой койке, прижав узкие ладони к груди.

– Как ты? – спросил я.

– Лекарь сказал, шов чистый, – поморщилась она. – И спросил, кто меня так штопал.

– И что ты ответила?

– Сказала: в дороге. – Ариана посмотрела на меня. – Он не поверил, но записывать в бумагу не стал. Он лекарь, а не ведомственный. Это разные люди.

Сандра присела на деревянный табурет у изголовья.

– В коридоре двое стражников говорили про нашу партию, – сказала она. – Один сказал: «этих через год половину спишут». Другой ответил: «не половину, а всех, кроме двоих».

– Мы это слышали. Двое из двадцати.

– Я не про цифры, – тихо проговорила Сандра. – Я про то, как они сказали. Будто про дрова.

За окном по каналу прошла тяжелая баржа, и оконные стёкла тихо зазвенели.

– Дом Сольвей в этом городе не жалуют, – сказала Ариана, глядя в потолок. – Здесь Запад помнят крепко. Мне не дадут ни рекомендации, ни поручительства, а без поручительства за стену не берут даже с даром.

– Значит, возьмут за дар.

– Мой дар – искорка в ладони.

– Пока искорка.

Ариана едва заметно усмехнулась.

– Знаешь, что самое дрянное? В нашем доме считалось, что хуже всего – потерять имя. А оказалось, хуже всего – когда имя есть, но оно тяжелее тебя самого.

Я не стал спорить. На моей шее висели четыре чужих имени на шнурке, и я знал их точный вес.

– Через год поверка, – проговорил я. – До неё надо дожить и зацепиться. Дальше видно будет.

– «Дальше видно будет», – повторила она. – Ты с этой фразой весь путь прошёл.

– Работает же.

Она не ответила – уснула сразу, как засыпают люди, у которых тело само решает, когда кончились силы.

Мы вышли в коридор.

У окна я остановился.

– Тридцать один шаг и два марша, – сказал я Сандре. – От моей двери до твоей. Посчитай сама.

– Я уже посчитала, – ответила она. – Тридцать один и два. И еще… Под нашими ногами, в подвале, вода. Много воды. Она там всё время течёт.

– Чую.

* * *

Вечером нас выпустили во двор.

Я вышел последним, когда остальные уже разбрелись вдоль стен.

Двор стоял пустой. Два фонаря горели по углам, третий – над входом в корпус. За стеной поднималось белое сияние Врат, от которого не ложилось чётких теней.

Я прошёл на середину двора и остановился на мощёной площадке.

От моих сапог легли три бледные тени. Одна от левого фонаря, одна от правого, одна от лампы над дверью. Все три стояли на своих местах.

Я простоял целую минуту, разглядывая плиты под ногами.

Потом та тень, что лежала передо мной, вздрогнула.

Её край у головы медленно вытянулся к воротам. Не туда, куда падал свет фонарей, а в сторону набережной. К свечению за каменной стеной. Я стоял неподвижно, руки по швам, и точно знал, что не шевельнулся даже пальцем.

Тень двигалась сама.

Она вытянулась на ладонь дальше, чем следовало, и повернулась к Великим Вратам.

Глубоко под рёбрами, там, где четвёртые сутки спал страж, что-то тяжелое поднялось и подошло к моим глазам, чтобы глянуть наружу.

* * *

Я не побежал.

Бежать было некуда, а у калитки дежурил часовой, которому ни к чему видеть, как поднадзорный номер восемьдесят шесть метается по двору.

Я прикрыл глаза и скомандовал внутрь себя, как командуют упёртому псу:

Стоять.

Он не послушался. Ему было не до меня. Всё его внимание – глухое, тяжелое, древнее – ушло туда, за стену, где из воды поднимался свет. Я держал имя стража на хранении и знал его наперечёт, но лишь сейчас понял, какой груз согласился нести.

Тьма под кожей левой руки тоже шевельнулась. Она не тянулась к Вратам – она грелась. Ей здесь было сытно и тепло, словно коту на печи, и от этой сытости мне стало тошно.

Тысяча шагов долга. В городе, где реальность уходит столбом в небеса.

Я стиснул зубы, прижал левую ладонь к бедру и стоял, пока не утих звенящий шум в ушах. Тень нехотя вернулась к сапогам, хотя край её остался чуть длиннее обычного.

За спиной звякнула дверная петля.

– Ты во дворе, – сказала Сандра, останавливаясь позади. – Стоишь и не дышишь.

– Дышу.

– Врёшь. – Она подошла ближе. – У тебя внутри кто-то поднялся.

– Поднялся, – признал я. – Из-за Врат. Они близко.

Сандра постояла молча.

– Здесь очень гулко, – тихо проговорила она. – Не так, как в вагоне. Оно гудит постоянно, снизу, из-под камней. Я думала – показалось. Нет. Марк, оно гудит на весь город.

Мы стояли посреди двора – слепая девчонка и мальчишка с чужим богом в тени – и слушали каждый своё.

– Что делать будем? – спросила она.

– Учиться, – сказал я. – Второй глубине. Быстро.

* * *

Ночью я лежал на казённой койке у окна и подводил счёт.

Не из любви к цифрам. Просто тот, кто не знает, с чем пришёл, не поймёт, чем платить.

Итак.

Живых со мной двое. Слепая девчонка, которой нет в бумагах, и опальная светоносица со сломанным даром. Когда меня вводили, у меня не было никого. По здешним часам это было две недели назад, по моему счёту – два года, и человеком я тогда числился ровно одним. Теперь нас трое, и это самое дорогое из всего вынесенного.

Мёртвых – четверо. Три жестяных бирки на шнурке, одно имя без бирки – и четыре камня, которые режет резчик в Лодене за мои пятьдесят крон. Пятого я отдал сам и не помню, кого.

Денег – сто восемьдесят семь крон. Половину этого я никогда бы не заработал, вторую сберёг бы, будь моя воля.

Оружия – три: бронзовый кхопеш в сундуке, который нельзя носить; сапожный нож в голенище; и чёрный клинок, который сгущается по зову и за который меня сожгут вместе с сундуком.

Даров – три. Вода: чую и меряю, за это меня кормят и держат в списках. Тьма: слушает, прячет, водит и держит – четыре ступени, выкупленные кровью и слепотой. И имя стража, взятое на хранение.

А клинок с тех пор, как обрёл имя, зовётся Ветром и режет уже не плоть – право быть здесь. Такое в опись не вносят и вслух не говорят.

Наука – одна. Я умею находить воду там, где её нет, и людей там, где их не осталось. Ничему другому за два года не выучился, но этого хватило, чтобы дойти самому и довести двоих.

Бумаг – три: предписание без срока, подписка о молчании и расписка на клинок. По ним выходит, что я казённое имущество на хранении, и хранить меня будут год.

Долгов – тысяча шагов тьме и один обет стражу. Обет бессрочный, как и моё предписание.

Врагов – немного, но все терпеливые. Эрик, который через год приедет учиться за ту стену и держит про меня слово. Веллер, который вписал в журнал мою тень и пока молчит. Хойт с папкой знаков. И те, кого я никогда не видел: хорошо одетые люди этого города, которые платят не торгуясь за чёрный песок и старые метки.

И ещё кое-что, чего в бумагу не впишешь.

Приютский пацан Марк, номер восемьдесят шесть, который два года назад свернул на крик в чёрном песке и опоздал на тридцать шагов, – он всё ещё сворачивает. Это не дар. Это то, чем я отличаюсь от Эрика, и платить за это придётся до конца.

Пусть.

Я повернулся на бок и поджал колени к подбородку, как спал все эти два года.

* * *

Под утро я поднялся и подошёл к окну.

Двор был пуст, фонари горели, над стеной стояло сияние. За стеной спала Академия, где учат ходить в сны по-настоящему: с наставниками, с книгами, с лестницей глубин от Кромки до Бездны. Через год у меня поверка. Двое из двадцати.

Я поглядел себе под ноги, на светлые доски пола.

Тень от лампы за спиной вытянулась к окну, как надо.

А потом её край медленно и аккуратно потянулся дальше: через подоконник, через деревянную раму, наружу – туда, где над водой поднимался столб света Великих Врат.

Я стоял и смотрел, как моя тень тянется к ним.

И не мешал.